Револьвер под камнем

Знакомые места!
Когда-то, во время учёбы в Академии, меня по заданию отправляли на акцию «Зерно» именно сюда – в село Осмонсой, Форишского района. Тогда я два месяца жил у фермера Махмуда-ака.
Однажды в министерство пришёл безработный парень по имени Мансур. Он рассказал, что его давний знакомый Жасур заказал ему убийство человека – Инома из далёкого кишлака Дали-Гулли, что в Форише. Зачем убить, какая у него вражда – Мансур не знал. Нам поручили взять «заказчика» с поличным – именно в момент передачи денег. Но для этого нужно было разыграть целую постановку. Ведь Жасур собирался платить только после того, как «работа будет выполнена» – то есть, когда своими глазами убедится в смерти врага. Ни фото, ни видео его не устроили бы. Он хотел увидеть тело лично.
Мы ждали. А пока он отложил свой приезд на пару дней. До его приезда мы не могли инсценировать убийство – нужны были неопровержимые «доказательства». Коллеги уехали в город Джизак, а я, получив разрешение, отправился навестить старых знакомых – в Осмонсой.
– Э-э-эй, да это же курсант мальчишка! – закричал от радости Махмуд-ака.
Мы обнялись, поговорили о делах. Про работу я умолчал: сказал, будто отчислили, теперь занимаюсь торговлей, приехал за арахисом в Джизак и заодно решил заехать.
Как всегда – молодость к делу, Махмуд-ака собрал людей на хашар .
Дом его стоял на возвышенности, а двор тянулся вниз – от склона до самого ручья. Весь участок был засажен виноградником. Вокруг – ограда из камней. Не высокий цементный забор, а низкая, сложенная друг на друга каменная кладка. Её-то и подновляли.
– Вот место расчищу, стену выше подниму, посовременнее сделаю, – сказал Махмуд-ака. – Стыдно уже, это ещё прадед воздвиг лет девяносто назад. Люди смеются.
Пока односельчане таскали камни с берега ручья, я, не желая бездельничать, подшучивал и подбадривал их.
– Теперь уж можно и сказать: прадед у меня в своё время был курбаши … Раньше отец предупреждал: «Не дай бог, кто узнает!» Я и сам стеснялся упоминать.
– Если был курбаши, значит, и клад оставил, – заметил один из хашарчиков. – Всё награбленное ведь не мог съесть до конца.
– Какой там клад… Хотя отец говорил: под этими камнями прадед прятал свой револьвер. В детстве я искал – так и не нашёл.
Рабочие сразу оживились. В глазах у них зажёгся азарт. Я-то знал: Махмуд-ака хитрый – нарочно сказал, чтобы интерес подогреть.
– А если найдём… вдруг повезёт… Можно продать дорого? – спросил кто-то.
Махмуд-ака пожал плечами и бросил взгляд на меня. Мол, специалист лучше знает.
– Если «Маузер» – то ценная вещь, как экспонат… А вот «Наган» – не уверен, – сказал я. – Да и пролежавший столько лет, наверняка сгнил.
Мы махнули рукой и забыли об этом разговоре. Ещё с час проболтали о всяком, и уже собрались расходиться, как вдруг один из хашарчиков закричал:
– Нашёл! Нашёл этот самый пистолет!
Не может быть! Только что вспомнили о нём – и вдруг находка? Но, похоже, правда. В руках у него был проржавевший «Наган». Мы гурьбой ринулись туда.
Деревянная рукоятка истлела, остался лишь изъеденный ржавчиной железный остов. Барабан и ствол покрылись бурой коркой.
– Осторожнее, – быстро сказал я. – Не трогайте лишний раз. Может быть заряжен.
Все разом расхохотались. Особенно парень, державший находку.
– Да ну! – сказал он, поднимая в воздух ржавую железку. – Здесь от оружия и следа не осталось!
Я ничего не говоря, беру находку из рук парня. Осматриваю – барабан на месте, курок спущен.
– Проверить надо, стреляли из него или нет, – говорю я, и все с удивлением смотрят на меня.
– Да ведь тебя, братец, из учёбы выгнали, – с усмешкой замечает Махмуд-ака.
Остальные бросают на него косые взгляды. Видно, всех терзает одно: какая же судьба у этой загадочной вещи? Будто сейчас я открою револьвер – и расскажу всю его историю от начала до конца. Но никакого волшебства у меня, конечно, нет.
Кто-то приносит пассатижи, ключ. Мы садимся в кружок, расстилаем на земле старую газету и начинаем разбирать проржавевшее оружие. Хашар забывается сам собой.
С трудом открываем барабан – все семь патронников заполнены. Какие-то с пулями, какие-то – пустые гильзы, но где именно выстрелены, понять невозможно. У «Нагана» своя особенность: пуля утоплена внутрь конусообразной гильзы. К тому же всё заржавело. По одному я вынимаю их.
На газету падают семь патронов. Поковыряв, понимаю: пять из них пустые. Значит, стреляли.
– Да, прадеда вещь, – произносит Махмуд-ака, словно стараясь что-то внушить собравшимся. – Вот ведь выскочил, а я сколько ни искал – не находил… Вы, кажется, говорили, дорого стоит?
Он смотрит прямо на меня.
– Да какая тут ценность… В музей такое не возьмут. Разве что милиции интересно будет – как орудие преступления.
Мои слова гасят огонёк в его глазах. Он заметно теряется.
Парень показывает место находки: на камне лежал кусок искусственной ткани.
– В этом завёрнут был, – поясняет он.
Я всматриваюсь. Когда-то у матери было платье из точно такой же материи – белой, с красными цветами.
– Неужели из этой самой ткани? – спрашиваю, беря её в руки. И вправду: на материале остались следы от деревянной рукоятки, пятна ржавчины.
Здесь что-то кроется!
– Можно я заберу револьвер? – спрашиваю у Махмуд-ака.
Он нехотя соглашается:
– Ладно… Только пусть никто не знает, что нашли его у нас.
Ясно: после моих слов он хотел избавиться от железки побыстрее, словно от проклятия.
Я забрал находку и вернулся в Джизак. В гостинице товарищи, увидев ржавый пистолет, стали подтрунивать:
– Даже здесь умудрился себе работу найти! Неугомонный!
Я же позвонил в Ташкент начальнику и доложил ситуацию. Тот, конечно, ничего не понял. Сначала отругал:
– Зачем себя раскрываешь? Влезешь куда не следует!
Потом, сменив тон, пробормотал что-то вроде:
– Ладно уж, правильно сделал…
Но договорить не успел – я перебил:
– Хотел узнать, за последние двадцать-тридцать лет по области были ли нераскрытые дела с огнестрельными ранениями от «Нагана», калибра семь-шестьдесят два?
Начальник даже не удивился – лишь раздражённо ответил:
– Тебя никуда послать нельзя – вечно влезешь в чепуху. Если это «Наган», то скорее времён гражданской войны. Зачем тебе двадцати–тридцатилетние дела?
– Некоторые улики указывают именно на этот период… – объясняю я.
На следующий день начальник сообщил: по Джизакской области нераскрытых преступлений с «Наганом» не числится. Разве что в 1987 году некий Эшназаров Карши застрелил приятеля и был приговорён к расстрелу – приговор привели в исполнение. В теле погибшего нашли ровно пять пуль от «Нагана». Оружие так и не нашли: убийца уверял, что выбросил в канал.
Я взял все данные о нём. Жил он в Арнасайском районе. Убийство произошло в Пахтакорском.
Я уже было решил: можно и не заниматься этим делом – преступник ведь понёс наказание. Почувствовал облегчение… Такое лёгкое, будто готов взлететь.
С такими мыслями я возвращался к товарищам, что остались спорить, куда пойти на обед, как вдруг в голову пронзительно ударил вопрос: а почему убийца не сказал, где оружие? Если это тот самый револьвер, значит, он вовсе не в воде! А если другой – тогда кому и когда предназначались пять выстрелов из его барабана? И почему он был завёрнут именно в ткань восьмидесятых годов? Какое отношение к этому имеет Махмуд-ака?
Вот так всегда: выскочит один невинный вопрос – а за ним, словно за паровозом, тянутся сотни безответных. И покуда я не найду ответ, сна мне не видать. Так было и теперь. Облегчение и приподнятое настроение исчезли бесследно.
Я извинился перед товарищами и вернулся в комнату. Решил сперва поговорить с Махмуд-ака, а там посмотрим.
– Не понял? – удивился он. – Про стену? Я же сказал: прадед мой строил. Зачем опять спрашиваешь?
– Револьвер ведь стрелял и в восьмидесятые, – сказал я, не скрывая секрета. – Как он оказался у вас? Или нашли где-то, в канале?
– Нет, ничего я не находил. И про оружие не знаю…
– Эшназарова знаете? Парень из Арнасая.
– Так его ведь расстреляли! – воскликнул Махмуд-ака, не сумев скрыть удивления, но тут же опомнился и сам спросил: – Вы же говорили, что вас отстранили?
– Так, просто спрашиваю, – ответил я.
Отключившись, я понял одно: здесь явно кроется что-то важное. Но действовать и расспрашивать у меня нет права. Ведь сюда мы приехали совсем по другому делу.
На следующий день мы выехали на операцию. Нужно было взять заказчика с поличным.
Мы размазали по одежде Инома красную краску, уложили его в багажник машины Мансура. Сами же, на двух машинах, держались следом. Тридцатилетний частник Ином бедняга дрожал, руки-ноги ходили ходуном. Он боялся, что его и впрямь убьют. Успокаивать его пришлось долго.
И мы сами тревожились: вдруг начнёт ёрзать, дёргаться – и сорвёт всё дело? Если не отдаст деньги, не заговорит, улики против него не будет.
Вот и участок дороги: со всех сторон обзор закрыт. Жасур оказался осторожным, ни малейшего шанса для постороннего глаза. Мансур остановил машину в низине, показал Жасуру «труп» и взял деньги. Так они и условились. Мы же на двух машинах медленно приближались с обеих сторон. Проедем будто мимо – и тут же, оказавшись рядом, резко тормозим, выскакиваем – и берём с поличным. План был прост и надёжен.
И он сработал. Жасура взяли прямо в тот момент, когда он сунул деньги и проверял «труп». То ли оттого, что «залипший в крови» мертвец вдруг ожил, то ли от внезапного появления десятка людей с наручниками, но он растерялся и потерял самообладание. Его доставили в областное управление внутренних дел.
Теперь оставалось выяснить: зачем он хотел убить Инома?
– У него самого спросите, – злобно процедил Жасур. – Он прекрасно знает, в чём его вина.
Но Ином, сколько мы его ни допрашивали, твердил одно: «Ничего не знаю, цели его не понимаю». По глазам, по поведению было видно – что-то скрывает.
– Я у него взял сто семьдесят две золотые монеты – царские, ещё с профилем белого царя. Хотел сбыть. А потом прикинул: убить дешевле и выгоднее, – наконец выдал Жасур.
Царские золотые червонцы! Откуда они у Инома?!
– От деда достались, – наконец признался Ином, понимая, что упрямиться дальше бессмысленно. – Он в смутные времена был курбаши…
Эти слова заставили меня насторожиться.
– Где вы их взяли? – поспешно спросил я.
– Я же сказал: от деда достались.
– Это ясно, но ведь дед твой не с того света пришёл, чтобы сам тебе их вручить. От кого-то же получил?
– В прошлом году… за день до смерти отец сказал… Оказывается, он закопал их в скотном дворе.
– Так прямо и лежало там, столько золота?! – мы изумились.
– Да, в проржавевшем ведре. Я выкопал.
– Ведро?.. Откуда у курбаши ведро? В те времена золото ведь прятали в кувшинах. Несгораемое в несгораемое прятали.
Ином пожал плечами.
Мы стали интересоваться его отцом. Сначала был шофёром, потом заочно учился, стал инженером, главным инженером, директором. Последняя должность – директор автоколонны в Арнасайском районе. В 1988 году его сняли…
Пока мы размышляли, позвонил начальник, поздравил с успешным завершением операции. Я же попросил у него разрешение через генерала поискать кое-какие архивные документы. Начальник рассердился, хотел отказать, но я заинтересовал его, сказав: «Это имеет отношение к нашему делу». И на самом деле я не ошибался.
Я достал из архива материалы по делу об убийстве, совершённом в 1987 году в Пахтакорском районе, и ознакомился. Оказалось, что отец Инома – Нормахмад – тоже проходил там свидетелем: убийцу тогда целую неделю не могли найти. В конце концов его задержали в Арнасайском районе, на территории автоколонны. Руководителя автоколонны тоже вызвали свидетелем, но причастности к делу не установили. Оказалось, что Эшназаров был знаком с тамошним сторожем, тот и пустил его пожить. В те годы в степи это считалось обычным делом – кто где находил угол, там и жил.
Я позвонил Махмуд-ака.
– Ваш отец разве не работал когда-то в Арнасайском районе? – спросил я.
– Нет, не работал, – ответил он. – Но я сам там работал. Шофёром в автоколонне. Возил директора.
Вот так-так! Значит, «Наган» не случайно оказался в его дворе… Значит, это оружие связано с тем преступлением… Значит, и нынешнее дело, которое мы расследуем, ниточками тянется к убийству 1987 года. Тогда Эшназаров в качестве мотива указывал «ссору»: мол, выпили, повздорили. Он якобы в сердцах взял пистолет, оставшийся от отца, и выстрелил. На суде даже говорил: «Не хотел убивать. Думал, что не выстрелит – старый был». В материалах отмечалось, что отец Эшназарова, родом из Нураты, был старым охотником. Увлекался оружием, но умер за пять лет до трагедии. Таким образом, происхождение «Нагана» и его дальнейшая судьба так и остались неясными. А мотив убийства ограничился признанием самого преступника.
Я знал: тогда пули, извлечённые из тела, уничтожили. Даже если бы сохранились, доказать сейчас, что они выпущены именно из найденного нами ржавого оружия, было бы невозможно – оно давно утратило свои индивидуальные признаки.
Жасур назвал место, где спрятал золото: в своём доме в Ташкенте. Мы немедленно доложили об этом начальнику, и товарищи собрались возвращаться. Но я уезжать не хотел. Попросил остаться ещё на один день – уточнить, откуда пошли монеты. Товарищи возразили: «Это невозможно. Зарыто они были в скотном дворе. А те, кто закопал, давно в земле».
Но я думал иначе. Махмуд-ака! От моего давнего знакомого можно что-то выяснить. Конечно, утверждать, что он – закоренелый преступник и стоял во главе этих дел, нельзя. Но тогда, двадцатилетнему парню, никто особого внимания не уделял. Могли поручать мелочи – а он выполнял.
Мы пригласили Махмуд-ака в управление внутренних дел. Первым делом я извинился:
– Не обижайтесь. Я работаю в органах… Тогда обстоятельства заставили меня обмануть вас. Было необходимо ради дела.
Махмуд-ака побледнел, не понимая, что происходит. Руки-ноги у него дрожали.
– Не волнуйтесь, мы пригласили вас лишь для того, чтобы прояснить одно дело, – сказал я. – Нам нужно, чтобы вы рассказали, что видели и пережили в 1987 году, когда работали водителем в автоколонне в Арнасайском районе. Нас интересует директор.
– Я был шофёром, что приказывали – то и делал, – ответил Махмуд-ака.
Больше ничего сказать не смог. Видно было – память стёрла те годы.
– Но ведь в 1987 году, за год до его увольнения, вы возили его в суд? Должны помнить: он тогда ругался, нервничал. Такие моменты не забываются. Особенно подчинённым – работающим под рукой у человека в раздражении.
Я понял: Махмуд-ака говорить не хочет. А это означало, что он что-то скрывает. Значит, иду верной дорогой. Укрепилось во мне чувство уверенности.
– Поймите, – сказал я наконец. – У нас нет к вам претензий. Даже найденное оружие для нас – пустяк…
– Что же вы от меня хотите? Что вам нужно знать? – удивился Махмуд-ака.
И тут я понял: «Наган» каким-то образом связан с ним напрямую. Вот чего он боится.
– Мы не зря за это зацепились. Мы идём по следу преступления. И оно связано с тем «Наганом», который оказался у вас.
– Почему «у меня»? – попытался уйти в сторону Махмуд-ака. – Это не моё!
– Знаем, не ваша… Но нас сейчас интересует не револьвер, а золото. Сто семьдесят две золотые монеты…
– Не знаю… Я о золоте ничего не ведаю, – сказал Махмуд-ака, вытаращив глаза.
И вот он понял, что речь идёт о большом преступлении, перед которым револьвер – просто игрушка. И заговорил:
– Помню… Однажды ночью Нормахмад-ака отправил меня в Пахтакор. Сказал: «Пойдёшь туда-то, там будет человек. Привезёшь его на работу». Я поехал, привёз в автоколонну. У него в руках было оцинкованное ведро. Это был тот самый Карши… Эшназаров… Он неделю прожил в автоколонне. Никуда не выходил, весь день прятался. Вечером я приносил еду ему и сторожу. Пару раз и самого Нормахмада-аку привозил. Они подолгу говорили наедине… Однажды Нормахмад-ака, поговорив с Карши, вышел с этим ведром и сказал: «Съездим в Фориш». У него там был дом – в кишлаке Далли-Гулли. Мы поехали. Я высадил его у дома и направился к родителям в Осмонсай. Перед отъездом Нормахмад-ака вынес из ведра, завернув в белую ткань, револьвер и вручил мне: «Спрячь», – сказал. Я приехал и сунул оружие между камнями, где должен был быть забор. Потом он о нём больше не спрашивал, я тоже молчал. Но несколько раз, когда мы ездили в суд, он выглядел встревоженным и строго предупреждал: «Смотри, я тебе ничего не давал. Если найдут – тебя посадят». Потом всё затихло.
Всё стало ясным: Карши знал о золоте у знакомого, убил его отцовским оружием и забрал ведро с монетами. А затем, спасаясь, пришёл к Нормахмаду-аке за укрытием. Тот спрятал убийцу в автоколонне, а золото с оружием забрал себе, рассчитывая спрятать «надёжно». Может, даже обещал: «Если посадят – передам твоей семье». Потому Карши и молчал на суде. Нормахмад-ака же закопал клад в скотном дворе и до конца жизни так и не осмелился воспользоваться. Под конец, чувствуя приближение, он всё открыл сыну Иному. Тот, не зная истинного происхождения богатства, решил найти покупателя и передал монеты знакомому – Жасуру… Остальное – известно.
Я хотел остаться ещё на пару дней, чтобы выяснить: как золото оказалось у убитого юноши и каким образом «Наган» попал к Карши. Но начальнику, сидевшему в Ташкенте, эта мысль не понравилась.
– Оставь в этом мире пару тайн! – прикрикнул он. – Живо назад!