Ржавые боли

Я-то уж вообразил: «Ну всё, навалял, раскрыл столько преступлений, уважение заработал, теперь в управлении все будут считаться со мной». Ошибался. За спиной донеслось – какое там уважение? Да ещё и кличка прилипла: «Старьёвщик»!
Решил уж твёрдо: «С этого дня – ни за какие старые дела не возьмусь». И тут, будто подслушал, начальник вызывает к себе:
– Дело важное… В область поедешь… Одно старое…
Он не успел договорить. От одного слова «старое» меня будто током прошибло – и сам не понял, как ляпнул:
– Товарищ начальник, какое бы задание ни было – согласен, только пусть это будет новое преступление!
– Дослушай, – холодно оборвал он. – На окраине села нашли сгнивший автомат АКМС. Поедешь, расспросишь, проверишь, когда и где пропал. Сравнишь место пропажи и находки, вычислишь зачинщика и сразу возвращайся в город.
– Так это ж просто, они и сами могли бы разобраться, – усомнился я.
– Не такое уж простое, – начальник слегка смягчился. – Этот автомат в базе пропавшего оружия не числится. Ты езжай, а мы здесь пробьём, уточним. Какая информация понадобится – обеспечим. Ну, всё, не разводи разговоры, собирайся!
Я отправился в путь.
На окраине когда-то рыли канал, но проект не утвердили – всё сравняли, а в одном месте осталась яма. Жители соседних дворов годами сваливали туда мусор. Через четыре-пять лет яма заполнилась, её заровняли, и сверху посадили урожай.
Село расширилось, и место, где намечался канал, превратилось в двор. Почему-то хозяева вырыли там котлован: три метра в глубину, четыре в ширину и двадцать в длину.
– Ну ничего себе! Это что, пруд? – удивился я. – То есть… бассейн?
– В речке искупаемся, если что. А это теплица, – пояснил хозяин дома, чернобородый, лет сорока, с чубчиком, в перекошенной тюбетейке. Звали его Сохиб. – Лимоны собираемся сажать.
Я-то деревенский, но чтоб теплица походила на бассейн – такого не видывал.
– Земля снизу тёплая. Зимой только крышу накрой, и всё. Без всяких расходов на отопление деревья сами пойдут в рост, – разъяснил Сохиб.
Ну, теплица так теплица – мне-то что.
Приступаю к делу:
– Где нашли оружие?
Сохиб показал на дно котлована. Мы спустились по лестнице.
– А где земля, что сверху лежала на автомате? – спросил я, перебирая пальцами грунт.
– Да кто знал, что там оружие, – отмахнулся он и кивнул вверх. – Наверх швырнули. У вас там и спросить можно было.
Я осторожно разгребал землю.
– Поосторожнее, стекла много, – предупредил хозяин, возвышаясь надо мной.
Не обратил внимания.
Из земли достал ржавый кусок жести – очистил, пригляделся: смятая кабина игрушечной машинки.
– Ваша? – спросил я.
Он взял в руки.
– В нашем детстве такие машины из пластмассы делали…
Продолжаю копаться. Среди влажных камней наткнулся на старые часы с истлевшим кожаным ремешком. Больше ничего примечательного не попалось.
Мы выбрались наверх. Я стал изучать землю, выброшенную до находки оружия.
Камни, битые бутылки, алюминиевые пробки от водки. Доставал их по одной. Кто-то из собравшихся на халявное зрелище усмехнулся:
– Да это клад Адхама-ака нашли!
– У того весь клад в желудке был, – вставил другой.
– Отца моего не трогайте! – рявкнул третий. – Пусть спокойно в могиле лежит.
Я посмотрел на них. Мужчина лет сорока густо покраснел и пояснил:
– Вон наш дом… Отец у меня много пил. Я – Мамадкул.
– Вот я и говорю, – усмехнулся сосед. – Твой батя пробки от выпитой водки от матери прятал и сюда таскал.
– А битое стекло – тоже его работа, – подтвердил Сохиб.
Мамадкул насупился. А я ковырял землю дальше. Разбил влажный комок – и у меня дух захватило: в ладони блеснули золотые серьги!
– Чьи это? – громко спросил я. – Золото ведь! Если хозяин есть – пусть скажет!
Все разом притихли.
Приступил к изучению находок: игрушечная машинка, часы, стеклянные пробки и серьги… Значит, сперва часы, потом игрушка, затем автомат, а после – серьги и пробки. По этой последовательности можно определить, когда именно оружие оказалось в земле. А по времени – и круг подозреваемых очертить.
Разумеется, никто и во сне не мог вообразить, что уважаемый человек из самого Ташкента станет перебирать комья земли и допрашивать сельчан одного за другим. Некоторые даже посмеивались.
– А вы, братец, там, в городе, чем занимались? – с нарочитым презрением спросил Кузивой-ака, выросший в одном из тех трёх дворов, что я наметил, а ныне живший на другом конце кишлака. – Нам-то сказали: «Из Ташкента, из министерства следователь приехал!» А вы тут землю ковыряете?
– Ну кто-то ведь должен это делать, – спокойно отвечаю, хотя и жаль было их разочаровывать. Но без этого не обойтись. – Вот, нашли золотые серьги… Толк от этого будет… Может, узнаёте?
Показываю находку. Он качает головой.
– А жестяная игрушечная машинка у вас когда-нибудь была?
– «Запорожец», что ли? – хотел было отшутиться, но, заметив моё недовольство, посерьёзнел. – Была… Играл в детстве. Сестра когда-то с хлопкоуборки привезла.
Показываю находку. В его глазах не мелькнуло ни искры.
– Не моя… У меня другая была.
– А когда вы с ней играли?
– В конце семидесятых…
Я поручил районным оперативникам выяснить, кто жил рядом с сестрой Кузивоя-ака, кто в ту пору ездил на хлопкоуборку, показать им игрушечную машину и установить дату покупки. А ещё – поискать тех, кто опознает золотые серьги. Сам же занялся остатками механических часов.
– Раньше ведь у всех часы были… – сказал мой следующий собеседник.
– А у вас?
– Когда мода на механику была, я ещё подростком был. Потом электронные пошли. А механические были у нашего соседа, Соли-ака. Фифой прикидывался: снимал стекло, мазал изнутри то зелёной, то красной ручкой – и носил. «Сегодня у меня зелёные часы, сегодня – красные!» – хвастался.
Я поспешно достал разбитое стекло от часов – и вправду, на краях остались следы зелёной краски.
– Где сейчас Соли-ака? – спросил я.
– В городе… В институт поступил и там остался.
– А когда поступил?
– В семьдесят восьмом… если не ошибаюсь.
– Значит, после поступления он с этими «раскрашенными» часами уже не ходил. Бросил их в промежутке – через год-два.
Беседую с Мамадкулом. Тот рассказал, что отец его в начале восьмидесятых внезапно пристрастился к водке.
– А дальше? – спросил я.
– Потом на вино перешёл. За год-другой всё, что было, пропил. Вино ведь дешёвое было… Водка – четыре с половиной, а вино – рубль пятьдесят одна копейка…
Тем временем оперативники вернулись с результатами. Игрушечную машинку узнали. Оказалось, в 1978 году, во время хлопкоуборки, в магазинах продавались именно такие – многие девушки покупали братьям такие подарки. А вот серьги – никто не признал. И это удивительно – в деревне-то, где женщины знают, узнают и завидуют украшениям друг друга!
Сопоставив улики, предполагаю: автомат оказался среди мусора в 1980–81 годах. Теперь, если установить по номеру, откуда он исчез, дело будет решено.
Доложил начальству, поинтересовался новостями. Наконец-то выяснили… Странное дело: автомат когда-то числился за десантной частью в Чирчике . Но о его пропаже нигде и никогда не упоминалось.
Расследование будто в тупик зашло…
Мы вернулись в районный отдел внутренних дел. Начальник, полковник лет пятидесяти, пригласил к себе в кабинет. Приказал принести оружие.
И впрямь, АКМС – десантный автомат со складывающимся прикладом. Сгнил, проржавел, магазин пробит, пружина внутри едва держится.
– Так что будем делать? – спросил полковник, глядя на меня как на представителя министерства, с лёгкой надеждой в голосе.
Я понимал: ему лишняя волокита ни к чему. Хотелось бы по-тихому оформить: «обнаружено, зафиксировано» – и дело закрыть.
– Странно, – сказал я. – А если за этим скрывается более серьёзное преступление?..
– Понимаю, – кивнул полковник и указал на автомат. – Но вы только посмотрите… Эх-хе-хей… Если с ним и преступление совершалось, то очень давно. А если мы начнём гоняться за каждым древним делом, кто же текущую работу делать будет? Мы ведь оперативники, а не историки.
В его словах была своя правда. Но и закрыть дело, не докопавшись до сути, не раскрыв тайну – тоже неправильно. Признать: «не справился, слишком запутанно» – для меня стыдно.
Хотя время клонилось к вечеру, полковник пригласил меня на обед и предложил там спокойно всё обсудить.
За трапезой разговор снова вернулся к находке – АКМС. Но теперь обстановка была иной: он – не в кресле начальника, а я – сытый и довольный. Слово за слово – беседа пошла откровенно.
– Значится, из чирчикской части… И никто не знает, что он исчез? Представляете, целый автомат потеряли! В какие же времена жили – разгилдяейство, одним словом! – сказал я.
– Тут другое дело, – ответил полковник. – У меня дядя в 1979 году служил как раз в той десантной части в Чирчике. Поваром был. Говорил: «Однажды приготовили обед, разложили по столам… А личный состав так и не пришёл. Ждали час, ждали два – никого. Потом узнали: весь батальон погрузили в самолёт и отправили в Афганистан».
– Неужели?! – вырвалось у меня. – В Афганистан?!
– Да, увезли, дядя так говорил… – полковник не понял моей тревоги.
– Нет, я не об этом… Автомат! Наш автомат! Неужели он тогда вместе с батальоном ушёл в Афганистан?!
Полковник задумался.
– Похоже на то, – наконец произнёс он, хотя и сам не до конца верил. – У русских есть поговорка: «война всё спишет»… Наверное, надо выходить на Министерство обороны, выяснять.
Таков был его вывод. Но я не был человеком его закалки: не зрелым, степенным, привыкшим семь раз отмерять. Мне хотелось, чтобы всё решилось сразу, быстро. Терпеть не мог дел, которые тянутся, как старая кишка.
– Министерство обороны в Ташкенте, оно никуда не денется, – сказал я. – Пока туда доберёмся, уйдёт время. А давайте прямо сейчас расспросим местных… Где ваш дядя?
– И-и, – удивился полковник. – Вы на дядю подозрение бросаете?
– Вы же понимаете, сейчас он – наш главный свидетель.
– В течение получаса я дам вам список всех «афганцев» по району. Выберите любого свидетеля.
– Это я знаю. Но, кроме вашего дяди, я не думаю, что кто-то из здешних тогда был именно в Чирчике. Нам поможет только он.
Полковник повёл нас к нему.
Дядя его всю жизнь занимался земледелием. Солнце обожгло лицо, кожа сморщилась и обвисла. Когда-то, видно, был полноват, теперь осталась лишь тень. Увидев «почтенного племянника» с визитом, места себе не находил от радости. Правда, мы пришли не вовремя: каждый в семье был занят – кто в поле, кто корову доил, кто скотину пас. Кто-то хлопотал на кухне, готовя ужин. Хозяин же смущался, что не может встретить гостей как положено.
– Ничего страшного, ещё придём, как положено, – сказал полковник, представив меня. – Сейчас по делу… Дядя, вы ведь служили в Чирчике, не ошибаюсь?
– Да, бывало… Когда-то служили, – ответил он.
– В Афганистан ездили?
– Если бы ездил, сейчас бы тут с тобой не сидел, племянничек. Мы остались. Не брали нас… Мы ж повара были…
– Помощь нужна, – вмешался я в разговор. – Может, помните, кто из здешних в те годы попал в Афган?
Старик посмотрел непонимающе. Я уточнил:
– Я о тех, кто служил тогда в Чирчике и был отправлен туда.
– В том подразделении я был один-единственный из нашего района…
И вся наша надежда, весь план рухнул в одно мгновение. Значит, напрасно! Снова тупик…
Или?.. Или сам дядя под подозрением! Но как сказать об этом полковнику? Как проверить такие догадки?..
Утешало одно: дело не «полуостров, окружённый водой с трёх сторон». К нему можно подойти и с другой стороны – расспросить сельчан о тех годах: не было ли среди них парней с подозрительным поведением, не замечались ли они возле того оврага?..
В город вернулся, переночевал в гостинице, а утром снова приехал в деревню.
До полудня обошёл дом за домом, измучил людей расспросами. В мыслях всё вертелся полковников дядя. Всё мне казалось: знает он что-то!
В конце концов зашёл к Адхаму. Его сын, Маматкула-ака, встретил приветливо, позвал в дом. Я отказался.
– Вот снова пришли, – оправдался я. – Не в обиду. Пока не докопаемся до сути, не отстанем… От людей услышал: говорят, отец твой в начале восьмидесятых резко изменился. Чем он занимался тогда?
Маматкула-ака задумался.
– Работы у него не было…
– А деньги откуда?
– Ну, может, изюм продавал… У деда на склоне виноградник был. Мы-то молодые были, не интересовались.
– А можно поговорить с вашей матерью?
Вышла женщина с усталым взглядом, с лицом, потускневшим от жизненных невзгод. На плечи наброшен белый платок, в движениях вялость и недовольство.
– Хотим поговорить о вашем муже, – сказал я. – Говорят, в молодости он вдруг изменился, пристрастился к вину. Не знаете, отчего?
– Не знаю, – резко ответила она. – Захотел – пил.
Я понял: спустя столько лет она всё ещё держит на мужа обиду.
– Почему же вы не ужились? – спросил я.
Маматкула-ака метнул в мою сторону быстрый взгляд, потом посмотрел на мать.
– Из-за него самого, – сказала женщина.
Сыну её слова явно не понравились. То ли не хотел, чтобы так отзывались о покойном отце, то ли просто пожалел мать, но сказал мягко, с улыбкой, переводя в шутку:
– А может, и вы сами слишком многое ему говорили…
– Раньше он был хорошим человеком, – то ли в ответ на шутку сына, то ли, смутившись моего присутствия, женщина вдруг заговорила в защиту мужа. – Всё переменилось, когда его отчислили с учёбы.
– С учёбы?! – удивился я.
– Отец наш в Термезе  учился, в пединституте, – с некоторой гордостью пояснил Маматкула-ака. – На четвёртом курсе его выгнали.
– В Термезе?!
Я немедленно позвонил начальнику в Ташкент.
– Товарищ начальник, сможете собрать сведения о нераскрытых преступлениях, совершённых с применением оружия в 1980–81 годах?
– Да тебе самому задания давать пора! – недовольно проворчал он. – Уже два дня весь отдел выполняет только твои поручения…
– Вы ведь обещали помочь с информацией. И ещё – нужно уточнить данные об одном студенте, исключённом в те годы из Термезского пединститута.
– Говорят, и «старорежимные» кадры у нас остались… – снова недовольно буркнул начальник. – Ладно, давай имя.
На следующий день я получил факс.
И вот что оказалось: большинство нераскрытых преступлений с автоматом пришлось именно на 1980 год. В Кашкадарьинской области трижды останавливали междугородние автобусы, пугали пассажиров оружием, отбирали деньги, драгоценности и даже одежду. Однажды ночью там же пытались остановить «Волгу» – машина не остановилась, раздался выстрел. Один пассажир был ранен и погиб… Во всех четырёх случаях преступников так и не нашли.
Отец Маматкула был исключён ещё на первом курсе – в 1977-м, за драку на дискотеках.
Чем же он занимался три года?! Ведь домой он вернулся лишь в 1980-м…
Я снова пришёл в дом Маматкула. Сказал, что хочу ещё раз поговорить с его матерью. В её взгляде читалось недовольство: «Ну и приставучий же ты…» Но промолчала, позвала её.
– К вам часто заглядывали однокурсники мужа? – спросил я.
– Нет, – резко ответила женщина.
А сын усмехнулся:
– Память у вас сдала. А Рузи-ака из Кашкадарьи? Целый месяц у нас жил! Вы ведь сами каждый день ругались с отцом: «Убери уже своего дружка!»
Женщина злобно сверкнула глазами, но промолчала.
Я попросил у Маматкула показать фотографии отца и этого Рузи. Тот вынес.
Тогда я позвонил начальнику с просьбой разыскать некоего Рузи Саримсакова, в восьмидесятые учившегося в Термезе, и отправил фото золотых серёжек – сравнить с похищенными вещами.
Ждать пришлось два дня. Я заскучал в гостинице, но когда бумаги наконец принесли, радости не было конца – чуть не закричал от счастья. Конец ожиданию!
Всё подтвердилось: те самые серьги оказались в Кашкадарье, снятые с пассажирки при налёте на автобус. А Рузи Саримсаков действительно учился в Термезе и ныне живёт в Карши.
Вот оно – истина!
Я снова отправился к Маматкулу. Он тут же позвал мать.
– Бабушка, понимаю вас. Вы не хотели, чтобы имя мужа запятнали, что он сел бы в тюрьму. Вы пытались удержать его от беды. Но теперь всё раскрылось, нечего скрывать!
Женщина молчала, сын не понимал.
– Я чувствовала, что он связался с дурным, – тихо проговорила мать. – Когда он вместе с тем Рузи притащил домой автомат – я всё поняла. А серьги… когда он подарил их, я сразу подумала: снял с убитой. Не смогла надеть. Незаметно выбросила и серьги, и автомат – в яму, среди мусора. Надеялась, что это его остановит. Но нет… он запил, заболел и вскоре умер.
Всё стало ясно. Я выехал в Карши – именно так распорядился начальник: поговорить с Рузи и вернуть серьги хозяйке.
Шестидесятилетний Рузи Саримсаков уже не раз побывал в тюрьме, но встретил меня радушно.
– Тогда, после исключения, мы с Адхамом болтались без дела. Сначала работали кое-где, потом мелкие кражи, разбой. Потом и на крупное пошли… У Адхама воли не хватало, запил, и мы разошлись. Автомат взяли у военных в Термезе, – признался он без утайки. – Они тащили оружие из Афганистана тайком…
Я оставил его в городском УВД – для оформления документов и необходимых мер, а сам отправился в Шахрисабз.
Там пожилая женщина, за семьдесят, ныне живущая в городе, узнала свои серьги. И вдруг, будто ожила давняя рана – она не смогла сдержаться и заплакала…