Неприятный момент

       Перед выходом на улицу Сомон по привычке внимательно оглядел себя. Давным-давно выбранное занятие предъявляло довольно специфические в обычном понимании требования к внешности, несоблюдение которых влекло за собой значительное снижение доходов.

       Сомон был уличным попрошайкой. Занимался этим ремеслом, как он сам называл, полупрофессионально. То есть не использовал безграничные возможности грима, дабы изобразить на теле неизлечимые раны, не прибегал к трюкам с отсутствующими конечностями. По его глубокому убеждению, все эти приемы профессиональных убогих не сильно отражались на сумме подаяний. Людей, не без основания рассуждал Сомон, такой цирк больше раздражал, чем вызывал сочувствие.

       Уроженец южных окраин некогда огромной советской империи, Сомон перебрался в столицу сразу после школы. Поступил в институт, успешно его окончил и даже начал работать инженером в НИИ «Астрофизика». В планы обычного советского человека входило устроить жизнь «как у людей». Сомон мечтал о женитьбе, детях, карьерном росте, квартире и прочих маленьких прелестях жизни, в число которых входили такие, совсем уже мещанские вещи, как дача и, подумать только, личный автомобиль.

       Возможно, Сомону удалось бы воплотить в жизнь если не всё задуманное, то хоть что-то, но всё пошло не по плану практически с самого начала. На работе, несмотря на воспеваемый в книгах, песнях и фильмах дух советского интернационализма, на него смотрели искоса. Не заметить этого было невозможно. Поэтому Сомон резонно решил, что сколь-нибудь серьёзная карьера ему не светит.

       На личном фронте тоже всё складывалось не очень удачно. Родители русских девушек видели в Сомоне в лучшем случае «басурманина», в худшем – «басмача». Родители же односельчанки, с которой он познакомился, проводя отпуск у матери, напротив, посчитали, что Сомон слишком «обрусел» и не способен создать традиционную в их понимании семью.

       Как «слишком обрусевший» Сомон не придумал ничего лучше, чем уйти от скопившихся проблем и обид с помощью проверенного в таких вопросах способа. Сомон запил.

       Алкогольная эпопея началась с застолий с сослуживцами. Оказалось, что под воздействием винных паров контингент «Астрофизики» вполне космополитичен. В знак вечной дружбы мужчины крепко жали Сомону руку, а женщины выпивали с ним на брудершафт, окончательно стирая межнациональные границы. Представительницы прекрасного пола, с которыми у Сомона получалось уединиться в своей комнатушке ведомственного общежития, о мнении предков на этот счёт не вспоминали.

       Казалось, что жизнь заиграла новыми красками и может так продолжаться бесконечно, с учётом внесенных в её планы корректировок. И Сомон уже был к этому внутренне готов. Вот только не принял во внимание, что зеленый змий не тот парень, дружбу с которым легко контролировать.

       По мере всё большего увлечения литроболом, Сомон начал замечать, что выпить ему хочется не только по выходным и праздникам, но и в другие дни. Сначала он пытался противостоять этому влечению, но вскоре, незаметно для себя, начал позволять себе опохмеляться по утрам перед работой. А потом и закладывать за воротник во время рабочего дня.

       Такое поведение подчиненного не могло пройти мимо начальства, и вскоре Сомона уволили. Правда, сделано это было максимально гуманным способом: Сомон написал заявление «по собственному желанию», и за ним сохранили жилплощадь в общежитии. Последнее, впрочем, нельзя в полной мере отнести к жесту доброй воли. Незадолго до этого НИИ ввело в эксплуатацию жилой дом, при распределении квартир в котором, Сомона исключили из списка очередников, выделив жилье семье молодых специалистов.

       После увольнения из НИИ контакты Сомона с бывшими коллегами постепенно сошли на нет. Их место заняли обитатели общежития из числа лиц, находящихся в стадии активной деградации.

       Шли годы. Сомон даже не пытался найти постоянную работу, жил случайными заработками, основную часть которых тратил на ханку. Его всё устраивало, пока была крыша над головой и что выпить.

       Тем временем в стране произошли изменения, в результате которых резко возросла ценность квадратных метров недалеко от центра города. Воспользовавшись временным помутнением рассудка Сомона на фоне очередного длительного запоя, ушлые ребята со связями приватизировали его комнату на себя, а потом продали. Новые собственники из деланного сочувствия позволили Сомону пожить теперь уже в его бывшей комнате, пока он не подыщет новое жилье, но недолго – три дня.

       Никакого жилья Сомон за это время найти не успел, а посему перебрался жить на улицу. Благо на дворе стояло лето и спать на лавках было не холодно. Вынужденное одиночество Сомона оказалось недолгим. Буквально через несколько дней «свободного плавания» он прибился к группе таких же бедолаг, правда, со стажем. Ближе к осени они организованно переместились к железнодорожному вокзалу, рассчитывая в нём перезимовать.

       На привокзальной площади Сомон впервые попробовал себя в роли попрошайки. Обросший, в грязных лохмотьях, он попытался разжалобить прохожих историей о неудавшейся жизни. Однако денег ему подали только после того, как Сомон честно признался компании подвыпивших пассажиров, что вот-вот умрет с похмелья.

       Опохмелившись, Сомон вдруг понял, что сидеть с протянутой рукой намного легче, а главное доходнее, чем разгружать вагоны. И с этого дня всецело посвятил себя попрошайничеству.

       За этим занятием его и застал Юсуф. Не веря своим глазам, Юсуф внимательно наблюдал за Сомоном. Долго не решался подойти, думая, что обознался.
– Сомон, это ты? – неуверенно спросил Юсуф сидящего недалеко от выхода из метро немолодого неряшливого мужчину.
– Подайте Хри…, – осекся на полуслове Сомон, отвыкший за долгие годы от обращения к нему по имени настолько, что не сразу понял, кому адресован этот вопрос.
– Это ты? Помнишь меня? Я Юсуф, твой сосед.
– Юсуф?
– Да, да! Что ты тут делаешь? Мы же тебя похоронили. Думали ты умер давно.
– В каком-то смысле так и есть, – Сомон опустил голову и тяжело вздохнул.

       Разговор явно не клеился. Слишком велика оказалась пропасть между двумя, некогда дружившими соседями. О себе Сомон говорил неохотно, а слушать рассказы Юсуфа о его «успешной» жизни ему было неинтересно. Единственное, что его тронуло – это известие о смерти матери.
– О тебе не было ни слуху, ни духу. Поэтому все действительно решили, что тебя и в живых то нет, – Юсуф пытался объяснить причину, по которой Сомона не известили о смерти матери. – Да и куда тебе было писать?
– Не переживай из-за этого. Я сам во всем виноват, – как смог успокоил Сомон старого товарища, провожая его на поезд.

       Перед тем как зайти в вагон, Юсуф сунул в руку друга детства смятые купюры.
– Не надо, Юсуф, – запротестовал Сомон и попытался вернуть деньги.– Зачем?    
– Не зачем, а на что – на жизнь. Прощай Сомон.

       Дождавшись, пока поезд тронется и помахав выглядывающему в окно Юсуфу рукой, в которой были зажаты купюры, Сомон решил было купить спиртного, чтобы помянуть мать, но что-то его остановило. Этим что-то было ощущение, что покойная, глядя на него с небес, осудила бы такой поступок. С этого дня Сомон перестал пить.

       Он продолжал попрошайничать, поскольку надо было на что-то жить, но деньги тратил не на пропой, а на дела, которые, наверняка, одобрила бы матушка. Через некоторое время у него получилось привести в порядок документы и даже снять небольшую комнатушку. Ещё Сомон разжился в секонд-хенде кое-какой одеждой и теперь ходил на «работу», как он это сам называл, в меру опрятном виде.

       Неожиданно выяснилось, что не вызывающему отвращение внешним видом бомжу люди подают более охотно. А с тех пор, как Сомон начал, протягивая руку, честно просить «на жизнь», доходы его возросли кратно.

       Вот и сейчас, стоя перед зеркалом Сомон привычным движением поправил синий помятый пиджак, стряхнул невидимые пылинки с коричневых брюк, давно забывших о стрелках, сунул босые ноги в истоптанные сандалии и вышел из комнаты.

       После назначения Сомону пенсии острая необходимость ходить на «работу» отпала. Поэтому попрошайничал он больше по привычке. В какой-то момент для него, как человека с высшим образованием, возможность понаблюдать за людьми на улице стала важнее суммы подаяний.

       Место «работы» располагалось недалеко от дома Сомона и было достаточно бойким. Через него люди спешили с электрички в метро и обратно. Наблюдая за прохожими, Сомон с удовлетворением заметил, что выходцы с южных окраин может и не так быстро, но интегрируются в цивилизацию большого европейского города. Ещё не так давно молодые да ранние горцы могли выкрикнуть какую-нибудь пошлость вслед симпатичной девушке. Теперь же многие пытались сделать вид, что прелести дамы в мини-юбке их не интересуют, потупляли взгляд, которым провожали незнакомку, стараясь не привлекать к себе внимания.

       Сомон также отметил, что постепенно с голов девушек начали исчезать хиджабы. Несмотря на то, что сам он был мусульманином, это обстоятельство Сомона ничуть не огорчило. Напротив, широкое распространение хиджабов он воспринимал как дань моде, не имеющей никакого отношения к проповедуемой им религии.

       Рассуждая о судьбах единоверцев и не только, Сомон время от времени протягивал руку со словами: «Подайте на жизнь». Лаконичность действий и слов человека с седой бородой импонировала. И многие прохожие без сожаления расставались с мелочью, а некоторые и с купюрами, правда, небольшого достоинства. Нередкими были случаи, когда вечно спешащие жители столицы, не обратившие поначалу внимания на пожилого побирушку, услышав произнесенную приятным, с едва уловимым южным акцентом, голосом просьбу, возвращались и подавали Сомону «на жизнь».

       Но псевдонищебродская идиллия Сомона, впрочем, как и любая другая, не могла продолжаться вечно. И однажды она оказалась под угрозой, причём самым неожиданным образом.

       Увидев приближающегося молодого человека с жидкой козлиной бородкой, Сомон рефлекторно протянул руку: «Подайте на жизнь». Эти слова он повторял настолько часто, получая взамен подаяния, что последующая за ними реакция прохожего буквально оглушила его:
– Пошёл вон! – буквально завопил на всю улицу парень.

       От услышанного Сомон потерял дар речи. В оставленную протянутой руку прохожие клали мелочь. Но сжигаемый изнутри горечью обиды Сомон не обращал на это внимания, не одаривал подающих словами благодарности. Он всё смотрел на удаляющуюся спину парня с козлиной бородкой, надеясь на то, что тот скажет что-то, объяснит причину оскорбительной фразы. Но парень, так и не обернувшись, скрылся в толпе.

       Потеряв обидчика из виду, Сомон привычным движением ссыпал накопившуюся в ладони мелочь в карман, тяжело поднялся и поплелся домой. Всю дорогу из головы не выходила брошенная фальцетом фраза: «Пошел вон!». За долгую жизнь его оскорбляли и не раз, называя чуркой, забулдыгой, бичом. Но эти оскорбления, пусть и на сленгово-жаргонном уровне более-менее точно характеризовали его происхождение и род занятий. Сомон понял бы, назови его парень прощелыгой или кем-то в этом роде, поскольку по сути он им и был.

       Вопрос, почему парень послал его вон, долго не давал Сомону заснуть. Так и не поняв, по какой причине с ним несправедливо обошлись, он начал подумывать о том, чтобы завязать со столь жестоко порицаемым ремеслом. Мысль эта, однако, продержалась в голове недолго, ровно до того момента, как Сомон уснул. А утром, привычными движениями он поправил перед зеркалом мятые пиджак и брюки и направился на «работу». Жизненный опыт и приобретенная с годами мудрость подсказали, что в его случае будет ошибкой зацикливаться на произошедшем накануне неприятном моменте. Приближался час пик, который никак нельзя было пропустить.