Эх, было же время, когда во всех технических вузах страны были военные кафедры! Это замечательное изобретение советской военной машины позволяло одновременно с обучением студентов основной инженерной специальности, ненавязчиво готовить для армии массу командиров запаса высокого качества, готовых при необходимости пополнить ряды «легендарной Красной армии». Как ни странно, молодая поросль служить не хотела, поэтому к пилюле прилагалась конфетка. Выпускник кафедры получал погоны лейтенанта запаса, после чего мог не попасть под призыв вообще, в то время как обычные выпускники других ВУЗов забривались подчистую отдавать долг Родине простыми рядовыми. Тут уж, правда, как повезёт.
Военная кафедра, или военка, вызывала у учащейся институтской молодёжи противоречивые чувства. С одной стороны, было интересно, оружие ведь всегда привлекало мужчин, кроме того, можно было отдохнуть и повеселиться над ограниченностью офицерского преподавательского состава. С другой стороны, эти любители команд «Смирно!» и «Отставить!», применявшие их во всех жизненных ситуациях, в отместку заставляли студентов зубрить матчасть, придирались к причёскам, ширине брюк, фасону рубашек, в общем, заставляли жить как в казарме, едва мы переступали порог кафедры. В подтверждение серьёзности учебного процесса во дворе, обнесённым высоким забором, стояли боевые танки, невзначай нацеленные орудийными стволами на окна здания института. А апофеозом обучения были самые настоящие экзамены, которые мы сдавали наравне с сопроматом или металлургией. И мотивация была соответствующая. Неуд по военному делу значил вылет из института и кирзовые сапоги призывника. Так рисковать после четырёх лет обучения желающих не было, и начальник военной кафедры всегда гордился сто процентной успеваемостью студентов, о чём при возможности всегда говорил с высокой трибуны.
Когда пришло время, экзамены по военке мы благополучно сдали, после чего по обычаю мирно сидели в кафе, известном среди студентов и не только, под псевдонимом «Одышка». Вообще-то, это было кафе-мороженое, но план мороженное приносило плохой, и руководство кафе стало помаленьку продавать страждущим кое-что «на разлив». После таких нововведений кафе благополучно скатилось в рейтинге у приличных граждан, превратившись в место встреч и разговоров за жизнь у любителей культурно выпить, благо центр города, как никак. Студенты, естественно, не могли обойти стороной такое удобное местечко, тем более что всегда находился законный повод для встреч. Вот и сейчас мы мирно обсуждали свои планы на короткий отдых, ибо впереди всех ожидало самое тяжкое испытание – обязательные двухмесячные военные сборы в полевом лагере с весёлым названием «Прудбой». В студенческой среде об этом замечательном месте ходили разнообразные слухи и байки, что-то между ужасно, и очень ужасно, но все вернувшиеся в один голос говорили, что приобретённый там опыт стоит двух месяцев мятежной полевой жизни. А пока небо было голубое, светило ласковое солнышко, и в наших стаканах ещё плескалось немного красного крепкого. После посиделок душа потребовала развлечений, и все дружно пошли прогуляться на набережную, которая была не только местом встреч, свиданий и променада, но и просто красива, и откуда на нашу матушку-Волгу открывался потрясающий вид, от которого захватывало дух. С высокого правого берега был виден изгиб реки ниже по течению, и бескрайняя ширь Ахтубинской поймы, с её дубовыми лесами и тенистыми ериками. Кто-то предложил уйти с гранитной набережной, и побродить по дикому берегу Волги, который тогда ещё существовал, как и ушедшие в прошлое дебаркадеры, плавучие причалы нашей юности. На берегу мы встретили знакомых ребят в компании симпатичных девчонок, с которыми тут-же перезнакомились, и продолжили гулять вместе. Как обычно, постепенно компания стала естественным образом усыхать, и тихонько разбредаться по парочкам. Вскоре мы остались вчетвером, и присели на лавочку передохнуть, и поболтать ни о чём. Девушке, которая мне понравилась, уже оказывал знаки внимания мой товарищ по прозвищу «Сова», поэтому я сидел не шибко радостный, наблюдая за чужим флиртом. И тут Судьба, видя моё унылое состояние, решила повеселиться. На девушке была одета какая-то новомодная юбка, заплетённая сбоку кожаным ремешком, который, почему-то, сильно заинтересовал моего друга. Он играл концами ремешка, да так, что в конечном итоге немного распустил пояс. Девушка на такое легкомыслие слегка обиделась, и турнула незадачливого ухажёра. Пришлось мне срочно помогать ей восстановить потерянную целомудренность юбки. Так произошло знакомство с Таней.
Времени на всякую там романтику оказалось мало, и каждую свободную минуту мы проводили вместе, ибо неумолимо приближался час отъезда в полевые лагеря, кошмар и ужас реальной военной подготовки.
Сборы «на сборы» прошли просто и быстро. Что нужно взять с собой, я знал с самого детства, мой отец, офицер, всегда держал дома «тревожный чемоданчик», набитый всем необходимым, и который он брал с собой на службу, когда объявляли тревогу. Объявляли её часто, Родина всегда стояла на страже своих границ и граждан. Содержимое папиного чемоданчика быстро приходило в негодность и требовало замены, вот тут-то я вовсю и помогал отцу. В общем, заматывать портянки я научился раньше, чем говорить, а тяжёлый пистолет ТТ отец дал мне подержать уже лет в шесть. Готовил он из меня себе смену, бравого советского офицера, но будущий кадет упёрся, и поступил в технический ВУЗ, присовокупив, что он и так прожил всю жизнь в казарме, и остаток дней хочет быть гражданским. Отец расстроился, но промолчал. И вот старый вещмешок, сидор на военном жаргоне, уложен, и готов к несению службы.
Родители за пару дней до Прудбоя уехали в санаторий, и я сидел в квартире один, раздумывая, сейчас подстричься под «ноль», или прямо перед уходом на сборы. Цена вопроса была высока ещё и потому, что предстояло свидание с девушкой Таней, и какова будет её реакция на мою лысую голову предсказать было трудно. С одной стороны, стриженый юноша показывал свою мужественность и готовность защищать Отечество, ну, и девушку тоже. С другой стороны, лысая башка на тонкой шее мало способствовала романтическому свиданию. Волосы у меня были длинные, совсем по моде того времени, было от чего впасть в отчаяние. Зазвонил телефон, и риторический вопрос решился сам собой: моя девушка Таня захотела посмотреть на превращение длинноволосого битника в новобранца, и с восторгом согласилась сопроводить мою персону в ближайшую парикмахерскую. Примчалась она быстро, чтобы насладиться бесподобным зрелищем, змея подколодная! По дороге к стригалю, правда, она выдала воистину бесценную мысль – можно попросить парикмахера оставить небольшой ёжик, чтобы уж не совсем налысо подстригаться. В правильности данного решения я убедился позже, когда в воинской части, куда все собирались на отправку, старослужащие безжалостно стригли механическими машинками студенческие кудри хитрованов, пытавшихся сохранить причёску.
Когда после адской экзекуции я вышел из парикмахерской, сердце всё ещё продолжало биться в ритме барабанной дроби. Думаю, что все без исключения мои друзья испытывали тоже самое, представ перед зеркалом после потери головной растительности. Тут срочно требовался наркоз, чтобы стойко перенести потерю волосатости, и портвейн был самым действенным и доступным средством. А впереди по расписанию ещё ждали прощание с дворовыми друзьями и боевыми подругами. В общем, утром дня «Х» я еле продрал глаза, на автомате умылся и оделся.
Местом сбора был штаб обозначен корпуса мотострелков, километра полтора-два от моего дома, и, чтобы не опоздать, я похмельно рванул бегом, закинув сидор за плечи.
Около КПП гудела толпа. Это море людей состояло в основном из студентов, но наблюдались и маменькины сынки, которых провожали встревоженные родственники, судорожно сжимавшие чемоданы с добром и авоськи с продуктами для своих чад. Забегая вперёд, надо сказать, что эти свёртки с едой спасли многих от голодной смерти, ибо до следующего утра ни одна сволочь не кормила наше злобное стадо. Будущие курсанты, трезвые и не очень, кучковались группами, и потом проходили в часть, где попадали в цепкие руки прапоров, заведующих складами. Каждый получал под расписку обмундирование, сапоги, пилотки или фуражки, портянки, трусы, фляги, ремни и прочее так называемое «довольствие», которое требовалось тут же одеть, а гражданскую одежду убрать. Вообще то, её можно было сдать на склад, или отдать сопровождавшим родственникам, но солдатское радио уже заработало, и «гражданку» заботливо прятали, как потом в самоволку то ходить? Сигареты становились товаром, и горе было курильщику, безрассудно пролетевшему с запасом. Так незаметно шло время, и вскоре прозвучала команда «Строиться!».
Опытные воеводы привычно нас разбили на роты, взводы, отделения, ещё раз пересчитали, сделав перекличку, и колонной вывели за ворота. Дорога на сборы лежала перед нами, прямая как стрела, и была наполнена ароматом горячего асфальта и запахом кирзовых сапог.
Хоть голова и перестала болеть, мысль о том, всё ли убрано дома, сверлила черепушку. Очень не хотелось, чтобы родители, приехав из отпуска, обнаружили в квартире какой-нибудь компромат, я же мальчик из приличной семьи. Путь на железнодорожный вокзал лежал аккурат мимо дома. Наша колонна мелодично громыхала сапогами, пожирая метры пространства, и времени на раздумье оставалось совсем мало. Подскочив к ротному, я, сбиваясь, стал излагать проблему, но он, разморенный нервотрёпкой сборов, и его собственными вчерашними проводами, плохо понимал, о чём идёт речь. Вяло махнув рукой, он послал меня на, и сообщил время отхода поезда. Я отдал сидор и шмотки друзьям, и метнулся по тротуару в сторону дома, обгоняя марширующих, которые смотрели вслед с некоторым удивлением, вот только начали служить, а уже есть дезертир. Никто из вас не бегал с бодуна в кирзовых сапогах? Настоятельно советую, очень облагораживает. Дома, слава Богу, дел по уборке было мало, и я выскочил на улицу, имея некоторый запас по времени. Его я благоразумно использовал по назначению, заскочив по пути в магазин, и прикупив некоторое количество белого крепкого и сигарет, ребята сунули немного денег перед пробежкой. На вокзал я пришел вовремя, рассредоточив напитки по карманам и за пояс широченной гимнастёрки, и был радостно принят в благодарный коллектив, быстро рассовавший богатство по вещмешкам. Позже, взяв штурмом пригородный поезд, который повёз студенческую банду к месту прохождения строевой службы, и изрядно напугав цивильную публику своим видом, мы по-тихому усугубили купленную жидкость, и немного вздремнули, когда ещё придётся выспаться. Поезд еле тащился, и три часа в пути пролетели незаметно, изрядно поправив пошатнувшееся здоровье как будущих офицеров, так и их командиров.
Прудбой встретил нас приветливо, но особо рассусоливать не стал. Полигон от остального мира отделяла речка Карповка, на вид невзрачная, но, как оказалось, очень глубокая, с крутыми берегами, сплошь поросшими камышом. Через речку проходил понтонный мост, который охраняли караульные, отрезая таким образом новобранцам все шансы ускользнуть незаметно.
Свалив шмотки в кучу, народ было расселся в ожидании чего перекусить, и где найти напиться, но появившийся из ниоткуда мордатый прапорщик на местном наречии доходчиво объяснил, что в армии каждый о себе заботится сам, и погнал народ за палатками, досками и шанцевым инструментом, сиречь, лопатами, и прочим добром. Каждое отделение должно было самостоятельно вырыть себе землянку, поставить палатку, сделать нары для спанья, и набить матрасы и подушки соломой по вкусу. Потом-то нам привезли нормальные матрасы, подушки и бельё, как и положено по списку, а пока вовсю стучали топоры и визжали пилы, пыль взмывала в воздух, и дикие крики будоражили окрестности, когда очередной умник попадал по пальцу молотком. До позднего вечера курс обустраивал себе жильё, после чего свалился в тяжкий сон, начисто позабыв о вечернем душе и маминой сказке на ночь. Ротный о сказках не забыл. Ткнув пальцем в список, он назвали фамилии пятерых несчастных, которым предстояло нести дневальную службу этой ночью.
You in the army now!
Естественно, мне привалило счастье, и предстояло стоять в карауле с 2 до 4 ночи. Спать хочется неимоверно, голова падает, ноги подкашиваются. Курить запрещено, да и не помогает, бродить по окрестностям при полном отсутствии света глупо, столб зонтика, под которым стоит дневальный, настолько тонок, что обнять его в надежде поспать стоя, не удаётся. Кругом что-то шуршит, скребётся, шевелится, рассвет близко, но легче не становится. Стрелка часов немного не дошла до положенного часа, но я уже тянул за ногу очередного бедолагу. Разбудить смену было не просто, но мне тоже хотелось спать, и я не церемонился. Наконец, добравшись до подушки, я снова провалился в объятия Морфея, но дикие вопли «Подъём!» и тычки в бок заставили открыть глаза. Шесть утра, подъём. Рота бывших бездельников и маменькиных сынков не понимает в чём дело, откуда эти орущие и пинающиеся дядьки? Тело ломит от вчерашних трудовых будней, ноги не лезут в сапоги. «Становись!», некогда тут рассусоливать, направо, бегом марш! Кудааааааа!
Правильно, в туалет, чтобы знали дорогу. Здоровенные сараи белого цвета с надписью во всю стену «Помой руки!» станут для всех домом родным, и «ориентиром номер один» на занятиях по тактике. Корыта с холодной водой позади палаток – это умывальная комната. Хорошо освежает, и лосьона не надо после бритья, лучше его употребить по-другому. Здоровенный обшарпанный барак - это столовая. У каждого отделения свой стол, убирает дежурный, еду не выносить, посуду не выносить, ложки не воровать. Ложки спёрли все, место хранения – за голенищем. Курсанты учатся быстро. Не будешь жрать – сдохнешь с голоду, никто не поможет. Грубо, но действенно. Начались строевые будни.
Первая проблема, которая поразила курс, были мозоли. Портянки наматывать я умел, показал друзьям, чтобы облегчить жизнь, но полностью избежать травм не удалось, сапоги то новые. Некоторые ходили в носках, так вроде легче, но носки и сапоги - это порочная практика, усвоенная ещё нашими дедами, а уж они не дурнее нас были. Как результат, практически все за неделю натёрли ноги, некоторые до кровавых мозолей, курсанты хромали, отказывались утром бегать кросс, путь до полигона превращался в бесконечные остановки «по требованию», чтобы перемотать портянки, и начальство нашло выход. Больным разрешили снять сапоги, но носить их с собой, перекинув пару через плечо, а что до кросса, то теперь, хош-не-хош, беги, хоть босиком, хоть в тапочках. Сачков стало меньше, но сапоги продолжали таскать на плече, правда, с иной целью. Гражданские водители в гараже иногда привозили бормотушку на заказ, пока у нас были деньги. Народ пользовались моментом, а бутылки носили в голенищах сапог, очень удобно, и прятаться от офицеров не надо. Правда, кто-то всё же попался, и лавочку прикрыли, но деньги к тому моменту у нас уже почти закончились. И потянулись настоящие армейские будни, наполненные разными приключениями, о которых хорошо вспоминается вечером у камина на собственной вилле на берегу тёплого южного моря, под стаканчик прохладного виски или джина, или на яхте, под безбрежным звёздным куполом тропических морей.
Основным любимым способом перемещения курсантов на тактические учения, стрельбы или в танковый парк был бег. Поротно или повзводно, в зависимости от задачи, мы бежали под палящими лучами летнего солнца, бухая сапогами, и вздымая серую пыль. Иногда в противогазах, если наши отцы-командиры были не в духе после вчерашнего. Мы потели в своих толстых гимнастёрках образца 1943 года, и воняли так, что перебивали запах своих портянок и сапог. Купаться запрещалось под страхом отчисления, хотя речка была в 100 метрах от палаток, и народ взвыл. Мы, конечно, мылись в имеющихся умывальниках, отдирая с лица присохшую пыль, но эти гигиенические процедуры не шли ни в какое сравнение даже с душем. А душа не было, бани тоже, и наш начальник сборов под давлением многочисленных жалобщиков принял соломоново решение. Он разрешил мыться в реке один раз в неделю, под ответственность ротного командира и взводных, пока законная помывочная не будет достроена и запущена. И вот, наш взвод в отведённое ему время выстроился на берегу, предвкушая благодатное купание и последующую чистоту тела. Проследив, чтобы форма была аккуратно сложена, и пересчитав личный состав по головам, взводный уже был готов отдать команду «В воду», но зрители на противоположном берегу заставили застрять в горле готовые вылететь слова команды. Он в смятении застыл, и оглянулся на ротного. Был выходной день, светило яркое солнышко, и на противоположном берегу загорала женская группа, состоящая из жён и родственниц комсостава воинской части, которая и владела собственно полигоном, ну и всей военной техникой. Жили эти кадровые в небольшом городке на другой стороне реки, и презирали наших институтских отцов-командиров, которые «присосались к армии». Наши отвечали соответственно, но без мордобоя, офицеры как никак. Эта неприязнь сильно портила атмосферу, поскольку кадровые солдаты части тоже строили курсантам пакости, где могли, особенно после потасовки в столовой, где мы устроили разборки с хлеборезом-старослужащим, воровавшим наше масло. Триста голодных студентов сила ужасная, и «кадровые» сдали назад, но осадочек остался.
И вот, наш ротный, кстати, бывший студент Политеха, видит перед собой зрительниц женского пола, очень заинтересованных происходящим, и вытягивающих шеи, чтобы разглядеть некоторые мужские детали получше. А посмотреть было на что. Два десятка разномастных молодых людей, стриженых под «ноль», и все в синих армейских трусах до колена, полученных на вещевом складе как обмундирование.
Ротный зловеще ухмыльнулся, и скомандовал:
- Крууугом! Трусы снять!
Мы дружно выполнили просьбу. А как же, глаза то есть, баб все увидали.
-Крууугом! В воду, марш!
Женских воплей мы не услыхали, ибо сами с дикими воплями кинулись в водную стихию, о которой столько мечтали. Противоположный берег замер, но никуда не убежал. А куда им бежать, зачем, когда двадцать голых мужиков несутся к воде, размахивая причандалами разных размеров и на любой вкус! Это зрелище почище мужа в ванной, такое не всегда увидишь, тем более метров с двадцати. В общем, всё время, пока мы мылись и купались, дезертиров на женской стороне не было. Жалобщица, правда, была, и ротному потом строго «указали» на необходимость соблюдать правила приличия, на что он таращил глаза, и пыхтел, но вечером за стаканом чая начальник курса жал ему руку, и зычно ржал, как и положено настоящему полковнику.
Это купание дало толчок ещё одной истории, а может явлению, суть которой можно описать одним словом – РАКИ! Во время купания один из наших друзей, Владимир Кудряшов, по прозвищу Кудряш, большой любитель рыбалки и охоты, нырнул в камыши, и поймал здоровенного рака. Предъявив трофей публике, он взахлёб рассказывал, что этого добра в камышах море, и можно сильно поправить свой рацион, используя природные деликатесные ресурсы. Идея была великолепная, нужно было только решить некоторые организационные вопросы, как смыться, чтобы не заметили, и в чём готовить добычу. На это ушло несколько дней, но задача была успешно решена, очень уж раков хотелось. Незаконным образом была добыта старая алюминиевая кастрюля литров на шесть, сильно мятая, но с крышкой, соль стырили в столовой, а больше ничего не было. Хуже было с дровами, во-первых, леса в степи нет, во-вторых, дым от кизяка или сухого камыша демаскирует расположение, и сразу выдаёт нарушителей порядка. Спёрли старый ящик из-под боеприпасов, доски хорошие, сухие, раздолбали их танковой кувалдой, и припрятали на будущее. Раков наловили стахановским методом, в шесть рук Фрола, (Сергея Фролова), Токаря (Сашки Токарева), и Кудряша, очень быстро, чтобы не попасться на «мокром» какому-нибудь особо рьяному офицеру, и ушли с места преступления в заранее подготовленную точку, где уже закипала вода в кастрюле. Варили раков небольшими порциями, кастрюля не позволяла, но штуки по три на рыло сразу получалось. Завершив с деликатесами, и припрятав кастрюлю, мы двинули на ужин, чтобы не вызвать подозрений долгим отсутствием. Не знаю, наверное, руки сильно пахли раками, но в столовке на нас косились все соседи, и подозрительно переговаривались, пережёвывая пресную перловую кашу. Как бы там ни было, через некоторое время весь курс прямым текстом спрашивал, где, что и сколько. Мы хранили тайну, но в один прекрасный момент отцы-командиры, пронюхали про раков, и разразился «раковый кризис». Как-то утром, ротный построил нас на плацу, и произнёс речь, достойную бывшего студента Политеха, полную угроз, лести, грядущих египетских казней и слащавых посулов. В конце своей тирады, обильно сдобренной военными идиоматическими выражениями, он произнёс:
- Так, есть среди вас, которые могут хорошо плавать? Выйти из строя, а то я сам вечером выйду на разведку, и найду!
Токарь, мастер спорта по плаванию, сделал шаг вперёд.
- Значит, так. Возьмёшь у старшины вещмешок, и к вечеру чтобы наловил раков. От сегодняшних занятий освобождаю, - выдал ротный.
Народ заволновался. Откосить от службы, да ещё купаться в волю некоторым показалось очень заманчивым, и количество умеющих плавать резко увеличилось.
- Так я один целый мешок ловить буду неделю, - заныл Токарь, - помощники требуются.
- Возьми двоих в помощь, и вперёд, исполнять! – ротный, как офицер, принял решение быстро, и не задумываясь, - Главное, чтобы вы раков наловили.
И рота побежала на занятия, грохоча сапожищами по степной дороге. Раколовы остались в одиночестве.
Как-то так получилось, что помощниками Токаря стали Фрол и Кудряш. Каждую неделю они прогуливали занятия, наслаждаясь свободой и речкой, добывая деликатесы к офицерскому столу, имея таким образом некоторую индульгенцию от начальства на безделье. Раки были вкусные, ну и нам тоже иногда перепадало. И тут произошло событие, которое могло сильно подпортить сладкую жизнь. Раз в неделю, в выходной, на улице крутили фильмы для культурного отдыха курсантского состава, народ вольготно и мягко располагался на земле, и смотрел старые комедии, развлекаясь разного рода комментариями и соображениями по поводу увиденного. Рядом с нами, но на расстоянии метров 400, стояли курсанты из института сельского хозяйства, принципиальные враги, ибо их военная специальность была артиллеристы, а танки были их желанной целью, и предметом уничтожения. Кроме того, их патрули ловили наших в неположенных местах, и в не положенное время, создавая лично-общественные проблемы, сдавая пойманных несчастных в лапы наших начальников. Печальная картина, но мы платили той же монетой. В их расположении тоже крутили фильмы, но в другие дни, и все ходили к друг другу в гости, по молчаливому согласию, не устраивая в это время разборок. Доподлинно не известно, как было дело, но Токарь влетел в потасовку с сельхозным патрулём, и врезал кому-то по носу, после чего благополучно сбежал. Сельхозники сильно обиделись на повреждения, и пришли к нам устраивать разборки. Когда Токарь влетел в палатку и сказал, что на него идёт облава, стала задача изменить его внешность, чтобы не признали. Очки, в которых он ходил, сняли, пилотку поменяли на фуражку, даже быстро сбрили его жидкие усики, которыми он очень гордился. Сбривали почти насильно, уж очень он брыкался, но драка с патрулём могла стоить вылета со сборов, и Токарь сдался. Оставалась ещё одна деталь, ссадина на лице, которую наш друг не заслуженно получил в пылу взаимных объятий, но её ликвидировать не было возможности, и все уповали на темноту в расположении, электричества же у нас не было.
Разъярённый ротный, которого сельхозники откуда-то вытащили на свет божий, дал команду построиться. Сделали перекличку по списку, чтобы ни одна мышь не ускользнула. Потерпевший патруль внимательно осматривал наши рожи, пытаясь найти стервеца, но и правда было темновато. Несмотря на это, наиболее пострадавший патрульный уж очень сильно косился на Токаря и его отметины, но, видно, до конца не был уверен. Ротный, однако, эти волнения заметил, и подошёл поближе. Представление шло к трагической развязке, но сделать ничего уже было нельзя. Положение спасли два друга-физкультурника, которые стояли рядом, и прекрасно видели происходящее. Отодвинув Токаря в сторонку, первый, по прозвищу Глина, просунулся вперёд, и невинно спросил ротного:
- А перчатки снимать уже можно?
- Какие на перчатки, - опешил ротный, переключив внимание на новое действующее лицо.
- Во! – Глина сунул ему под нос руку с одетой на неё боксёрской перчаткой, - Мы тут спортом занимаемся.
Ротный от неожиданности отскочил назад.
- Какой, на, спорт на, отбой уже!
И тут в дело вступил второй персонаж, по прозвищу Егор.
- А мы боксёры, тренируемся всё время, вот! – и он тоже суну ротному кулак под нос. С учётом того, что Егор был ростом под два метра, с простецкой рожей и крепкой комплекции, его поступок вообще взбесил ротного.
- Два наряда вне очереди, - гаркнул он.
- Есть два наряда, - Егор дурашливо приложил перчатку к виску.
Ротный крякнул, и повернулся к сельхозникам:
- Так, поскольку нарушитель не обнаружен, прошу покинуть расположение, - потом снова повернулся к нам, и скомандовал:
- Рота, отбой! Кого увижу через минуту – прибью!
На следующее утро, на утреннем построении он подошёл к Токарю, долго смотрел на него, и потом сказал:
- Хорошие у тебя друзья, повезло.
Скоро ловля раков пошла на убыль, обожрались наши командиры, да и начались серьёзные занятия по вождению танков, стрельбы, тактика, но для себя то время всегда находилось, как иначе.
Наконец-то нас допустили в святая святых, в танки. Стояли эти игрушки в двух местах, на полигоне в здоровенных ангарах, и в расположении кадровых. Там танки ещё обслуживались и ремонтировались после бравых курсантов. По сути, это был ремонтный взвод, но нас туда не пускали, разве что изредка. Основное время все проводили на полигоне, команда «Бегом, марш!». Оттуда и стреляли по мелким мишеням из пулемёта, и пару раз шмальнули из пушки, вернее, из вкладного ствола от самолётной пушки калибром 25 мм. Машины были старые, ещё Т-55, но боевые, и нас учили правильно занимать места экипажа, заводить танк, пользоваться рацией, да и многому другому, что нужно будущему командиру танкового взвода. И вот настал великий день, когда нас посадили за рычаги, и доверили ехать по-настоящему, а не рычать в стоящей машине, переключая передачи, как в детстве. Когда утром нас привезли на трассу для вождения, в округе было пусто, ни танков, ни БТР, только здоровенный бетонный постамент примерно 10 на 10 метров, и метра полтора в высоту. Естественно, начались шуточки, ибо ни один нормальный человек не станет строить в чистом поле такую махину, но мы были в армии, где и не такое увидишь. Наш «полкан» загнал злословящую студенческую братию на постамент, и стал читать правила безопасности при вождении. Слушали его нехотя, деваться было некуда, зевали, и покуривали втихаря. В конце наставительной беседы послышался рычащий звук моторов, и вдали, наконец-то, появились долгожданные танки, вернее, два. Казалось, они неслись на громадной скорости, и клубы пыли застилали горизонт, и медленно оседали на степь, ещё не потерявшую свой серо-зелёный цвет. Водители остановились у столбов, вкопанных по краям дороги, и заглушили двигатели. Стало интересно. Пыль медленно сносило в сторону слабым утренним ветром.
- Кто водил трактор? – спросил «полкан».
Молчание.
- Кто водил машину?
Молчание.
- Кто ездил на велосипеде?
Народ заржал, юмор оценили, но пока желающих не находилось.
- Если нет желающих, начнём по списку, - вояка полез в планшетку в поисках нужных бумаг.
Ну, поскольку отвертеться никому не удастся, я спрыгнул вниз.
- Я водил машину.
Ну, это я приврал, отец три года назад купил машину, и у меня уже были водительские права, полученные, кстати, не совсем законным путём. Дело в том, что, когда я пришёл в больницу проходить медицинскую комиссию, врач-окулист нашёл у меня первую стадию дальтонизма, ну не видел я чего-то там в фиолетовом цвете. Получив в карточке соответствующую запись, я был изгнан из рядов желающих навечно, таковы были правила. Сейчас любой скажет, купить надо было, но мы жили при социализме, и давать взятку просто не умели, да и откуда деньги у студента? Но желание водить машину жгло душу, и заставляло работать мозги. Мой друг, Юра Стрельников, очень прилично рисовал, и иногда для развлечения изображал профили своих друзей. Когда я увидел очередной нарисованный мелом на доске профиль, идея пришла моментально.
- Юр, а ты сможешь подделать подпись?
- Для чего тебе? – он подозрительно посмотрел на меня, и я выложил ему историю своего падения, и способ преодоления препятствия. Мы вдвоём идём на комиссию, он проходит окулиста, и потом копирует его подпись в мою карточку.
- А зачем вдвоём? – кажется, он загорелся.
- Врачи меняются, никто не знает, будет старый окулист, или новый.
Повторно проходить комиссию можно было только через две недели, и Юрка тренировался в подписи, чтобы дело прошло гладко. В заветный день мы прошли несколько врачей, которые стояли по списку впереди окулиста, и оказались перед заветными дверями. Юрка вошёл, и легко получил искомую подпись. Врач действительно оказался другой, но роли это уже не играло. Укрывшись за углом больницы, мы приступили к операции. Немного потренировавшись на бумаге, он быстрым движением изобразил подпись врача на моём бланке, и придирчиво рассмотрел произведение.
- Как по нотам, не отличишь, - он удовлетворённо помахал бланком, и вручил его мне.
К хирургу я заходил с некоторым трепетом, всё чудилось, что сейчас он схватит меня за шкирку, выведет на чистую воду, и устроит скандал со сдачей преступника компетентным органам, но этого не произошло. Осмотрев дрожащее тело соискателя, хирург, правда, долго разглядывал подписи врачей, но в итоге тоже расписался, и отправил меня в регистратуру ставить печать. На ватных ногах я вышел из кабинета, но радость уже рвалась наружу, и по моей улыбающейся роже Юрка понял, что афера прошла успешно. Девушка в регистратуре равнодушно шлёпнула печать на карточку, и почти водитель вышел из больницы, радостный, как молодожён. Через две недели новенькие права лежали в кармане, и путь к папиной машине стал прямым и ровным.
За мной следом с постамента спрыгнул ещё один смельчак. Полкан жестом показал на танки, и дал команду: «Приступить в вождению». Легко сказать, приступить, железные махины вдруг стали какими-то враждебными и неприступными. Загребая пыль сапогами, мы направились к танкам. Кадровые механики-водители, ребята лет по двадцать, щерясь смотрели на салаг, бредущих как на эшафот. Состояние было странное, вроде, как сами вызвались, и всё равно чувство страха сидело где-то в уголке сознания. Мой механик дал шлемофон, проверил, как я устроился на месте механика-водителя, прочёл короткую лекцию по правилам вождения, и полез на броню. С башни он должен был руководить моими действиями, и подсказывать, что делать. Его шлемофон был подсоединён к переговорному устройству длинным кабелем, и он проверил связь. Слышно было хреново, но куда деваться.
- Кулису в нейтраль, масляный насос, стартер! – команды сыпались без перерыва, и я выполнял всё как учили уже на автомате. Двигатель взревел, по корпусу пошла вибрация, и вдруг стало спокойнее. Ну подумаешь, танк! Азарт охватил меня, и впрыснул адреналинчику в кровь.
- Включай первую, рычаги во второе положение, - прохрипели наушники. Так трогались с места вообще-то те, кто в жизни никогда не сидел за рычагами, танк начинал движение рывками, но трогался.
- А хрыч тебе, - подумал я, и тронулся, как фраер, без рычагов. Сорок стальных тонн - это тебе не «Жигули», без привычки можно заглохнуть, но уж очень сильно было желание показать, что не лыком шит. Ошибки быть не должно! Фрикцион был очень тугой, танк слегка прыгнул, но я поддал газу, и тяжёлая машина двинулась вперед.
- Вторая, - орал механик, - третья!
Без тебя знаем, советчик хренов! Танк разгонялся медленно, но мне казалось, что он летит по дороге. Кресло механика-водителя расположено низко, люк задраен «по-боевому». Смотреть нужно в триплекс, две маленькие дырки с бронированными стёклами, без привычки видимости никакой, а привычка то откуда? Дорога летит навстречу, танк непривычно трясёт, надо переключать передачи, и «рулить», используя рычаги бортовых фрикционов, в промежутке искать тангенту передатчика, и отвечать механику на броне. Через пару минут, немного почувствовав, как танк откликается на управление, я нажал на газ. Дорога радостно летела навстречу, механик яростно орал, чтобы я сбросил скорость.
- Скорость, скорость, какая скорость? – мысли крутились в голове, но глаза боялись, никак не хотели оторваться от дороги, чтобы посмотреть на приборы. Наконец, оторвав голову от триплекса, я нашёл спидометр. 25 километров в час! А кажется, все сто. Так, масло в норме, температура тоже, можно продолжать. Газ в пол!
За последним поворотом дороги показался постамент с моими сослуживцами, и два столба, между которыми следовало проехать, и остановиться. Габариты чувствовались плохо, и я следовал указаниям механика, постепенно снижая скорость. Где эти чёртовы тормоза, так медленно останавливают! Танк клюнул носом, и остановился. Я заглушил двигатель, открыл люк, вылез наружу и стянул шлемофон. Как тихо вокруг! Гимнастёрка была хоть выжимай, я и не заметил в пылу схватки с железным конём, и теперь пот медленно стекал в сапоги. Второй танк приближался к финишу. Я вскарабкался на броню, и смотрел, как он заруливает между своих столбов. Удачно!
Следующая пара курсантов уже спешила к машинам, чтобы начать свою схватку, а мы влезли на постамент. Нас обступила нетерпеливая толпа, желающая в деталях узнать, как ехалось, и вообще. Вальяжно закурив, мы стали неторопливо рассказывать, что и как, но быстро сбились на междометия, вновь переживая свой первый танковый пробег. Народ понял, что выжить можно, и немного успокоился.
Пока танки грохотали на трассе, я спустился к полкану, и спросил, можно ли проехать ещё раз.
- Что, понравилось? - спросил он, и неожиданно улыбнулся, - останется время, пущу по второму кругу.
Танки крутились по трассе, глохли, кто-то сносил столбы, кто-то останавливался не на линии, тройку раз танки пёрли прямо на нас, грозя раздавить, механики драли глотки, но всё обходилось.
- Вот для таких горе-водителей и сделали это железобетонное чудо, - орал полкан, который не разрешал покидать «расположение», всякий раз, когда железные неуправляемые звери резвились рядом, - Это вам не лисапед, кишки быстро на гусеницы намотает.
Но апофеозом стало приключение Васи Шапочкина, тихого ботаника, и будущего профессора. Когда Васю наконец поймали в степи, и успокоили, он рассказал нам от первого лица свою историю вождения танка, единственную и неповторимую.
Вася был мирным человеком, пухленьким и кругленьким. В детстве на велосипеде он не гонял, коленки не разбивал, открыть консервную банку не мог, не пил, не курил, и матом не ругался, да ещё носил очки. Бегать, стрелять и ползать было для Васи сплошным мучением, железок он боялся, как огня, но стойко боролся с невзгодами. Мы помогали ему как могли, но Вася всё старался сделать сам. Как-то раз, на занятиях по медицине, когда кадровый медик смачно объяснял, как после попадания снаряда в башню нужно правильно останавливать хлещущую из ран кровь, бинтовать оторванные руки и вспоротые животы, Вася потерял сознание, и грохнулся со стула, после чего медику пришлось тряхнуть стариной, откачивая бедолагу подручными способами. В общем, Вася вместе с курсом готовился к защите Родины.
Механик, увидев Васю, сразу заподозрил неладное, и очень долго и тщательно готовил его к поездке. Наконец, танк пыхнул сизым выхлопом, и грустно приготовился к издевательствам горе-водителя над своим механическим телом. Механик орал в шлемофон, давая последние указания. Вася был исполнительным мальчиком, студентом и курсантом, и всё сделал по инструкции. Танк прыгнул, и поехал. Вася, зажатый в тесном пространстве на месте механика-водителя, оглохший от крика сопровождающего и лязга гусениц, пытался справится с тремя железяками, которыми он должен был управлять танком. Фрикционы в танке тугие, нужны силёнки. Вася вцепился в рычаг двумя руками, и потянул изо всех сил, естественно отвлекшись от управления, и, по незнанию и неопытности, снял ногу с педали газа. Танк тут же клюнул носом, и стал останавливаться. Вопль механика привел инстинкты в норму, и Вася нажал сапогом на газ, но при этом бросил не поддающийся рычаг фрикциона, и заинтересовался кулисой коробки передач. Переключать скорости на танке ох как непросто даже с опытом, а тут был особый случай. Осторожно подёргав неподатливую кулису, Вася решил, что и так доедет потихоньку, и занялся наконец триплексом, чтобы рассмотреть дорогу. То, что он увидел, повергло в глубокое уныние, ибо Вася ничего не увидел, ну плохо видно в триплекс человеку, не привыкшему к замкнутому пространству, а это пространство стало потихоньку давить, вызывая неприятные чувства. Танк продолжал ехать. Дорога стала поворачивать. Механик зашёлся в крике. Вася тянул рычаг фрикциона, повинуясь команде, звучащей в ушах. Тянул правый вместо левого, просто так было удобней. Здоровенная махина съехала с дороги, и натужно стала подниматься на холм. Склон оказался крутой, Вася давил на газ, плохо понимая, что происходит, одновременно пытаясь тянуть рычаги на себя. Визг механика резал уши, и Вася совсем ошалел, пытаясь заглянуть в триплекс.
- Смотрю, перед глазами небо, синее-синее, и больше ничего! – повествовал Вася, придя в сознание после приключения, - Ну, я и подумал, всё, взлетаю.
Не известно, что доподлинно подумал механик, но страх за свою жизнь пересилил в нём чувство ответственности. Танк с диким рёвом упрямо полз по склону вверх, и кренился на бок, впереди отчётливо была видна вершина холма, и крутой спуск в овражек. Механик кубарем скатился с брони на землю, и стянул ненужный уже шлемофон. До обрыва оставались считанные метры.
Вид голубых небес пробудил в атеистической Васиной душе видения скорой встречи с апостолом Петром, чего он не хотел категорически, и Вася, забыв обо всём, изо всех сил нажал на педаль тормоза. Машина, которая из последних сил тянула вверх по склону, не выдержала таких издевательств, двигатель булькнул, и заглох. Вася стал яростно дергать ручку люка, сразу вдруг вспомнив лекции по материальной части танка, которые читали на кафедре. Люк со скрипом провернулся, и свобода во всей её красе предстала перед взором, гарантируя продолжение счастливой жизни. Вася рванулся на верх, но провод шлемофона ограничил этот порыв, и он здорово треснулся головой о край люка. Взвыв от боли, Вася в остервенении сорвал проклятую шапку, и, наконец-то, сполз на твёрдую землю. Не веря своему счастью, он встал, и осмотрелся. И вовремя. Механик, с перекошенным лицом, не обещающим ничего хорошего, на четвереньках полз в его сторону, шаря вокруг рукой в поисках какого-нибудь тяжелого предмета. Инстинкт подсказал, что бегство – это лучший способ спасти свою жизнь, и Вася рванул в степь со спринтерской скоростью, на которую только были способны его сапоги. Когда одинокий механик приехал на танке к финишу, и доложил полкану о происшествии, мы выслушали краткий пятиминутный монолог о способностях некоторых курсантов и механиков, причём, без единого литературного слова, после чего рассыпались цепью, и пошли искать бедолагу. Всё обошлось, если не считать того, что механик пообещал люто отомстить проказнику, и заставить съесть свои галифе, нечаянно испачканные во время прощания с жизнью.
Второй раз прокатиться мне, естественно, уже не дали, а жаль.
Казалось бы, военные приключения Васи на этом и закончились, но по правилам жанра должен быть финал. Лет через пять или семь Судьба снова свела нас, и продемонстрировала, как она крутит человеческими судьбами, хотя, по-моему, это Вася крутил Судьбой.
Я плёлся по центру города, наслаждаясь толи бездельем, толи выходным днём. Была ранняя весна, снег ещё лежал на обочинах, но солнышко уже пригревало, в воздухе неуловимо пахло талой водой, и воробьи трещали оглушительно. Фигура впереди сразу привлекла внимание своей монументальностью и наглостью, с которой она занимала середину тротуара, гордо выпятив брюшко, и широко расставив ноги в сверкающих сапогах. Подойдя поближе, я с удивлением рассмотрел круглолицую Васину физиономию, которая надменно смотрела на обтекающую его толпу гражданских, и лениво плевала на тротуар.
- Васька, здорово! Ты что тут делаешь, какими судьбами, да ещё в форме? – я треснул его по плечу, и протянул руку.
К слову сказать, не виделись мы давно, но слухи сообщали, что Вася окончил аспирантуру, и даже защитился, и тут вдруг такое!
Вася вальяжно повернулся в мою сторону, посмотрел, сплюнул, и небрежно протянул руку.
- Здорово, на, - потом он повернулся в другую сторону, и заорал:
- Эй, ты, ко мне!
С лавочки подскочил какой-то прапорщик, и бегом бросился к нам. Вытянувшись по стойке «Смирно», он поедал Васю глазами, ожидая дальнейших указаний.
- Так, на. Где мои папиросы, на?
Прапорщик услужливо достал пачку, отдал Васе, потом достал спички. Вася прикурил папиросу, выдохнул дым, и сказал:
- Значится так, на. Бежишь мухой в Дом офицеров, на, заказываешь в ресторане столик, закусь и остальное, и ждёшь нас, на. Я друга встретил, будем беседовать. Исполнять!
Прапор шустро засеменил к цели. Я удивлённо таращился на происходящее. Вася вздохнул.
- Ты понимаешь, марку я держать должен, иначе капут.
И мы неторопливо пошли к ресторану, беседуя как нормальные люди, и вспоминая разные разности. И вот что он мне рассказал.
Загребли Васю сразу после того, как он вступил в ряды великой КПСС, ибо иначе беспартийному построить карьеру и заниматься любимым делом было делом бесперспективным. А армия нуждалась в грамотных офицерах-коммунистах с высшим образованием, и зорко следила за потенциальными жертвами. И загремел Вася замполитом в строительный батальон под Волгоградом, самую дикую и отстойную часть бравых вооружённых сил. Служили там тупые беспредельщики, чурки всех мастей, плохо говорившие на русском, и вообще достойные люди, не отличающие арифметику от математики. Занимались стройбаты, естественно, строительством, но держали их подальше от нормальных людей, опасаясь, как бы чего не вышло. Дали Васе жильё рядом с казармой, и перекрестили на всякий случай. Солдаты на Васю пилювали, старослужащие вообще игнорировали. Надо сказать, что нравы в стройбатах царили дикие, и командиры вбивали подчинённым азы дисциплины железным кулаком, чего Вася делать категорически не умел. Вася был умным. Примерно месяц он наблюдал и анализировал происходящее, не реагируя на издёвки старослужащих, и придумал идеальное решение своей проблемы.
Вася вызвал к себе в кабинет самого смышлёного из банды старослужащих. «Дед» пришёл, плюхнулся на стул, и небрежно спросил:
- Чё надо?
Вежливый пухлячок Вася вытек из-за стола, подошёл к стене, на которой висел плакат с фотографиями членов Политбюро, и спросил:
- Знаешь, кто здесь изображён?
- Да мне пофиг, - «дед» нагло пялился на Васю.
Сладко улыбаясь, Вася достал из кармана форменного кителя шариковую ручку, и, высунув язык от усердия, нарисовал усы и бородку сначала одному, а потом и второму из «членов». Солдат тупо пялился на происходящее. Вася вернулся за стол, и достал лист бумаги.
- Знаешь, что это?
- Бумага, - «деда» явно веселило происходящее.
- Это не бумага, - нежно пропел Вася, - Это рапорт в особый отдел.
- Какой рапорт? Какой особый отдел? – «дед» насторожился, слово рапорт ему было знакомо.
- Мой рапорт. В нём написано, что ты сознательно совершил на моих глазах противоправный поступок, который можно рассматривать как антисоветскую пропаганду и попытку измены Родине.
От обилия незнакомых, но зловеще звучавших слов служивый слегка вспотел, и разразился дикими воплями. Переждав бурю, Вася предложил «деду» стереть чернила с плаката, если он хочет, и тот кинулся к плакату. Полюбовавшись на безуспешные попытки бедолаги, Вася во всю глотку гаркнул «Смирно!». «Дед» вздрогнул, и повернулся.
- Что ж ты делаешь, поганец, - Вася был серьёзен, как мраморный бюст классика марксизма, - налицо попытка повредить плакат с членами Политбюро, это я тоже обязательно отражу в рапорте. Дисбат тебе горит, служивый.
- Да ты сам все нарисовал, - «дед» торопился взять инициативу в свои руки, - Да я сам рапорт на тебя напишу!
- Друг мой, на этом плакате твоих отпечатков пальцев хватит на пять лет тюрьмы, да и кому из нас поверят? Ты же сам знаешь, сколько у тебя взысканий, самое то для особиста.
Солдатик вспотел и притих, про отпечатки он смотрел по телеку какой-то фильм, где ловили преступника. Вася молча ждал. Скрип ржавых мозгов был слышен через черепную коробку обвиняемого, но Вася не зря искал самого сообразительного в стаде придурков.
- Ну и чё теперь делать?
Вася обстоятельно изложил старослужащему свои требования, используя лексику, понятную оппоненту, и отправил его восвояси.
Примерно через час в кабинет ворвались три личности, и с порога стали качать права. Выслушав все угрозы и эпитеты в свой адрес, Вася молча достал лист бумаги, и стал писать. Проинформированные первым терпилой о рапорте в особый отдел, крикуны замолкли, и потом спросили:
- А чё это ты пишешь?
- Воины, да у вас тут не единичный проступок, а преступление, совершённое группой по предварительному сговору, это ж ещё пять лет к сроку. Жаль мне вас, ребята, такие молодые ещё. - А теперь все свободны.
И ушёл из кабинета.
Осаждённые совещались дня три, но прислали парламентёра. До их дембеля оставалось полгода, и неприятности были никому не нужны. Неизвестно, какими аргументами «деды» урезонили батальон, но к Васе солдаты стали относиться почтительно, хоть и смотрели злыми глазами, и приказы выполняли беспрекословно.
- И вот теперь я вынужден курить, пить, ругаться матом и прочее, то есть быть солдафоном, понятным стройбатовской солдатне и командирам, чтобы любили и боялись, - жаловался мне Вася, закусывая селёдкой.
- Немного осталось, выдержу, - он повернул голову, заорал, - Прапорщик, готовь машину, через десять минут выезжаем! Бегом, на!
Он выдержал. И защитил докторскую.
Служба курсантская шла своим чередом, но мне край как захотелось повидать свою подружку Таню, и я решил отпроситься у ротного, как приличный человек. Ротный крайне озадачился, ибо подобной наглости не ожидал, даже по такой уважительной причине.
- Это что, каждого вот так отпускать за здорово живёшь? Это тебе армия, а не санаторий, какие увольнительные? – ротный яростно оглядел меня с ног до головы, надеясь придраться к расхлябанному виду курсанта, и влепить пару нарядов в назидание.
Не на того напал, всё было подогнано, и сапоги надраены. Тогда ротный выдал несколько фраз, в полной мере несущих необходимую информацию, и прогнал меня в расположение.
Когда я третий раз подкатил к нему с этой просьбой, ротный уже сипел, но не сдавался. Потом подумал, и сказал, что в субботу его на вечернем построении не будет, а в воскресенье у всех выходной, и, довольный своим «Соломоновым решением», пошел прочь, фальшиво насвистывая. Идею я оценил, и в субботу, ближе к вечеру, дал дёру. Переодевшись в гражданку в камышах, и отдав форму ребятам, я направился к понтонному мосту, который отделял место сборов от остального мира. Другого пути не было, но на мосту дежурили наши, и тихо пропустили самоходчика. В конце концов, каждый выбирает сам, что делать. До автомобильной дороги было недалеко, и вскоре меня подобрал грузовик, который вёз зерно на элеватор. Водила, парень лет тридцати, долго расспрашивал, как живётся на сборах, потом вспоминал свою службу, доехали весело. На элеваторе я не выдержал, и спросил, откуда он узнал, что я в самоходе? Водитель весело заржал, и сказал:
- Да ты посмотри на себя, морда вся чёрная, загорелая, а шея белая, и руки тоже, - и он уехал, пожелав не попадаться в лапы патруля.
Я загрустил, маскировки действительно никакой. У гимнастёрки, которую мы носили, длинные рукава, и воротник под шею, ХБ образца 1943 года, а сейчас новая форма одежды, и из ворота гражданской рубашки явно торчала голова негра на шее белого человека, и такие же белые руки. Оставалось надеяться на лучшее. На выезде из элеватора стояла много пустых машин, и шофера отдыхали, стоя кучей, покуривая, и обмениваясь новостями.
- Мужики, кто подбросит беглого студента по второй продольной?
- А ты откуда такой шустрый? – водилы явно были в хорошем расположении духа.
- В самоходе я, из Прудбоя, видите, морда какая заметная, заметёт патруль, а ехать через вокзал надо, помогите!
- Садись, студент, - один их них показал на свой грузовик, - Я сейчас.
Минут через сорок он высадил меня почти около дома, и помчал дальше наполнять закрома Родины зерном нового урожая.
Не теряя времени даром, я кинулся в магазин за сигаретами и едой, дома то шаром покати, да и в воскресенье всё закрыто, а потом залез в горячую ванну. Такое блаженство, смыть с себя пыль дальних дорог! Девушки Тани дома не оказалось, и я стал обзванивать родителей друзей, чтобы передать приветы, и сообщить, что чада в полном порядке и здравии. Таких было не так уж и много, телефон ещё был предметом роскоши, но, как я сказал, была суббота, и все уехали на дачи, так что пришлось отложить звонки до следующего вечера. Когда уже стемнело, и тёмная морда не слишком выдавалась на общем бледном фоне, была совершена вылазка на автовокзал, чтобы узнать расписание самого раннего автобуса в сторону Прудбоя, чтобы на нём доехать до сборов и успеть к разводу. Пока всё складывалось удачно, автобус уходил в шесть утра, и в семь приходил на место. Бегом, и через пять минут бывший самовольщик снова станет курсантом. Весь следующий день прошёл в колготе, Танька так и не приехала, родители бдительно забрали её на дачу, и я уже был готов рвануть обратно, но вечером снова сел за телефон. Несколько раз повторив родственникам друзей одну и те же сказку про наше житьё-бытьё, я споткнулся об отца Сашки Олейника, по прозвищу «Сынок». Говорили, что эту кличку Сашка получил в школе, где также преподавала его мать, но насколько это соответствовало действительности, доподлинно не известно. Так вот, Сашкин отец был очень колоритным человеком, и, когда он узнал, что завтра рано утром я сматываюсь обратно, заявил, что приедет с передачкой. Делать было нечего, и я вышел к автобусной остановке. Дядя Володя вывалился из дверей с двумя авоськами, в которых были сигареты, его любимый «Памир», и ещё нечто, завёрнутое в газеты. Пообнимавшись, и немного поболтав, он сунул в руки подарки, и заговорщицки произнёс:
- Здесь вам лекарство, чтобы не болели.
Лекарство было тяжёлым.
- Ты поосторожней с ним, не разбей. Крышку я хорошо закрыл, но лучше аккуратно.
И уехал. В сетке булькало нечто, похожее на банку объёмом примерно три литра.
До Прудбоя автобус докатил вовремя, и без приключений. Оставалось перейти мост, и потихоньку проникнуть в расположение. На мосту, опиравшись на перила, дремал незнакомый боец. Я спокойно пёр быстрым шагом, и уже видел родные палатки, как этот хмырь вдруг схватил меня за руку.
- Куда? – заорал он.
- Да отпусти ты, чего привязался, бежать надо, - я выдернул руку.
- Гражданским нельзя.
- Да каким гражданским, ты ослеп, что ли? Отстань говорю, - Я насторожился, но не сильно.
- Так ты самоход! – радостно заорал караульный, - попался, голубчик!
Сельхозник, враг по сборам!
- Пусти, говорю, времени совсем нет, понимаешь? Хочешь, сигарет дам?
- Не пущу, а будешь орать, позову старшего, и в кутузку тебя, - он злорадно улыбался, и входить в положение не хотел. Я развернулся, и побежал вдоль реки в сторону своих палаток.
- Вали, вали, дезертир нечастный, - продолжал измываться поганец, - плыви через реку.
Именно это я и собирался сделать, другого пути не было, тем более что я отлично видел суету около палаток, рота встала, и готовилась к новому дню. Думать было некогда. Я снял обувь, сунул в авоську с сигаретами, и полез в камыши. Снимать брюки и рубашку уже не было смысла, да и положить сухое некуда, в одной руке сетка с тремя литрами «лекарства», в другой сигареты. Речка Карповка была неширокой, но очень глубокой, поэтому сразу пришлось плыть. Я всегда считал, что плаваю хорошо, и преодолеть двадцать-тридцать метров смогу запросто, но, когда у тебя в руках две сетки, сделать это оказалось ой как не просто. «Лекарство» моментально ушло под воду, сигареты я держал над головой, чтобы не замочить. Мокрая одежда мешала плыть, сигареты давили сверху, затрудняя дыхание, банка тянула на дно. Две трети пути я пронырнул на одном дыхании, но потом стало тяжело. Проклятая банка сковывала движения, и всё время била по коленям, когда я пытался вдохнуть воздух. До камышей оставалось всего метра три, и тут я совершил ошибку, попытавшись встать вертикально, и нащупать дно. От такого манёвра я резко ушёл под воду вместе с сигаретами, и еле вынырнул обратно. Сил не оставалось, сигареты уже побывали в воде. Я задрыгал ногами из последних сил, и вцепился в камыш. Всё, дома! От реки до палаток было примерно метров сто голого пространства, всё как на ладони, но искать безопасный путь уже не было времени. Сердце бешено колотилось, ноги дрожали и не шли. Сидя на речном урезе, я стащил мокрую одежду, пристроил груз в камышах, прикрыл как мог, и в одних трусах побежал к палаткам. Нагло, и спортивным ходом, вроде бегаю по утрам. Бред, конечно, кто бегает в мокрых трусах босиком, но фокус удался, и я ввалился в палатку. Ребята прикрыли вход, я быстро вытер остатки воды, натянул гимнастёрку на голое тело, напялил кирзачи и фуражку. К прохождению службы готов! Оставалось дождаться вечера, чтобы притащить банку, это было самое сложное. Сигареты мы забрали сразу, рассовали по карманам галифе, это не проблема, но тащить «лекарство» через плац, притворяясь беременной старушкой, никто не пожелал. Оставалось надеяться, что в камышах промышлять никто специально не будет, и товар сохранится в целости и сохранности. Как только стемнело, операция была проведена с ювелирной точностью. Три группы создавали массовку, постоянно передвигаясь в пространстве, одновременно передавая друг друге заветную банку, которую каждый из несущих бережно прижимал к животу. Недалеко от палаток мы выстроились в редкую цепочку, вдоль которой несущий прошмыгнул в палатку. Погреб для личных вещей мы уже давно вырыли в земле под ступеньками, туда и поместили своё сокровище, подальше от завистливых глаз, и проверяющих отцов-командиров. После отбоя, выставив стражу, мы славно помаленьку откушали лекарства, так заботливо приготовленного отцом Сынка, и воспели ему хвалу за мудрый подарок. Банку с остатками снова бережно завернули, и спрятали на место до следующего раза. Следующий раз аккурат пришёлся на воскресенье. Мы устроили ближе к вечеру футбольные баталии, тяпнув перед игрой по глоточку для встряски. Играли весело, но тут, на беду, припёрся наш ротный, которому тоже захотелось тряхнуть стариной. Он активно носился с нами по полю, пиная мяч в своё удовольствие. Во время перерыва, когда мы присели отдохнуть в тенёчке, он неожиданно сказал:
- Хрень какая-то, но мне всё время кажется, что на поле воняет перегарищем.
Ну ещё бы не воняло, самогонка у дяди Володи была ядрёная и крепкая.
- Да нет, откуда, - дружно загалдели мы, но стали дышать носом, и закурили. Играть что-то расхотелось, и мы потихоньку смылись, благо пришли новые желающие поиграть в футбол. Вот так и пришлось лечиться в потёмках после отбоя, только жаль, что лекарства надолго не хватило.
Сочинительство песен имело место быть в нашей дружной компании, любившей на трезвую голову и не очень попеть на свободе разных песен. Хороших лирических песен в стране было много, но их целый день без остановки транслировало советское радио и телевидение, и они настолько надоели, что хотелось чего-то другого. Доморощенные барды сочиняли и рифмовали слова с различной степенью поэтического таланта, и бренчали себе на стареньких гитарах. Естественно, не избежали этого заболевания и мы, тем более что часто ездили за Волгу, где все пели вечером у костра, а хороший исполнитель мог рассчитывать и на благосклонность девушек. Молодые мы были, горячие, но пели действительно здорово. И вот втемяшилось мне в голову написать слова на тему «Битлз» When I’m sixty four. Собственно, идея давно не давала покоя, да всё руки не доходили, а тут как-то сразу навалилось. Взяв бумагу и ручку, я отправился на бережок, уютно устроился на солнышке, проигрывая в голове музыкальную тему, и подыскивая на неё рифмы. Примерная канва была, задора хватало, и первые слова стали ложиться на бумагу. Жабы квакали в камышах, создавая музыкальное сопровождение, тёплый ветерок подталкивал в спину, и негромко шуршал в ушах: пиши, пиши. И я постарался. Текст выстрелил без задержки, как иногда бывает в состоянии сильного эмоционального настроя. Прочитав написанное несколько раз, и внеся правки, я завалился на землю, и уставился в небо, по которому плыли редкие облачка.
- Ты что здесь разлёгся? – рядом стоял Сашка Дюжиков, по прозвищу «Длинный», мой институтский кореш.
- Слушай, а я и не услышал, как ты подошёл, задумался, наверное. Ты сам то, что здесь делаешь? Я сел, и потянулся. Шура присел рядом, и стянул гимнастёрку.
- Да, что-то грустно стало, решил прошвырнуться, а здесь ты сидишь.
- Знаешь, а я песню написал, на, почитай.
Длинный любил песни, пел хорошо, в общем, занимал в нашей песенной когорте заслуженное место. Кстати, когда я сочинял на практике в Волжском часть куплетов на тему «Светило солнце в небе ясном» про нашу любимую Волгу, Шура принимал активное участие в творческом процессе. Сидели мы во время обеденного перерыва в тени заводского забора, и писали текст на куске крафт бумаги коричневого цвета, оторванной от пустого мешка из-под флюса, на котором и сидели.
У Шуры было немало и других достоинств, но одно было действительно немалым. Как-то раз Сашка Токарев (Токарь) заскочил по причинным делам в знаменитое здание с надписью «Помой руки», где Шурик сидел как горный орёл, и в лучиках солнечного света, пробивавшихся через неплотно подогнанные доски стен, изучал газету месячной давности перед тем, как употребить её по назначению. Увидев Токаря, он обрадованно заорал:
- Саня, я здесь, присоединяйся.
Токарь стоял на входе, щуря глаза за стёклами очков после яркого дневного света, постепенно привыкая к полумраку, потом разглядел сидящего Длинного, и было направился в его сторону. В этот момент в тронный зал влетел очередной желающий, и в распахнутую настежь дверь ворвался поток света, осветивший внутреннюю диспозицию. От увиденного очки Токаря сползли с носа и упали на пол, но не разбились, ибо пол был из досок. Его повествование потом звучало примерно так:
- Смотрю, сидит Длинный, а между ног у него что-то висит. Я сначала подумал шланг. Когда разглядел, чуть с ума не сошёл! Очень впечатляет.
За это достоинство как-то раз за Волгой и утащила Шурика в палатку взрослая женщина по прозвищу «Сирота», и не выпускала его оттуда целые сутки, крепко зашнуровав полог, чтобы не мешали. Когда наконец Шура выполз из палатки, весь какой-то измятый, с перьями в волосах, невесть откуда взявшимися, он смог произнести всего два слова, «Пить», и потом «Есть», после чего снова был утащен в палатку, где и просидел ещё часов двенадцать. Ну вот как-то везло ему на такого рода приключения.
Длинный вцепился в бумагу, долго читал, шевеля губами, а потом сказал:
- Слушай, давай споём, посмотрим, как получилось.
Идея была правильной, когда поёшь, сразу чувствуешь огрехи в тексте или рифме, и мы негромко заголосили. Получилось неплохо, но я всё-таки сделал некоторые правки, и удовлетворённо улыбнулся.
- Пойдём, мужикам покажем, - Шурик загорелся, - Здорово, новая песня в Прудбое!
Последнюю песню мы написали с моим другом Юрой Стрельниковым ещё весной, и специально про Прудбой. Случилось так, что Муза, пока я тренькал дома на гитаре, нашептала на ушко написать слова на мелодию из фильма «Генералы песчаных карьеров», весьма популярного в то время. Теоретически, текст должен был быть лирический-трагический, но в голову почему-то лезли совершенно другие слова. Быстро накатав один куплет, я надолго остановился, запутавшись в собственных мыслях, и никак не мог продолжить. Я разозлился, очень хотелось написать песню до конца, но какой-то стопор в голове не пускал дальше. И я решил поехать к Юрке, с которым мы уже вместе писали песни. Идея ему понравилась, и через час мы уже репетировали, распевая своё новое произведение, написанное специально для армейских сборов. Песня стала хитом сезона, её горланили не только мы, но и другие взводы, даже сельхозники втихаря переписывали слова, хотя наши командиры её очень сильно не любили. С гордостью могу сказать, что младший брат «Сынка» лет через пять тоже распевал её на сборах в Прудбое, и был чуть не растерзан после слов о том, что песню написали друзья его брата, поскольку она уже превратилась в «народную», и передавалась каждому новому поколению курсантов, и только отличное знание слов оригинального текста, который он неоднократно слышал в нашем исполнении, спасли от самосуда и снискали ему уважение окружающих.
Пока мы с Шуриком судили-рядили, на косогоре показался «Колобок», который был дневальным. Увидев меня, он сильно обрадовался, и зачастил:
- Иди скорей, там все тебя разыскивают, какой-то полкан требует, грозится, - Колобок часто дышал, и оглядывался на расположение.
Колобок был весьма колоритной фигурой. Ростом он не вышел, меньше метра шестидесяти, и по этой причине на сборы не попадал, но, будучи патриотом, долго околачивал пороги военной кафедры, деканата, и ректора, добился желаемого и служил вместе со всеми. В танке, правда, его приходилось искать, и на вождении он с трудом доставал до педалей, но стойко переносил все тяготы военной службы. Его призыв нас сильно озадачил, кто ещё мог искать нас в выходной день, и за какие провинности? Пришлось собираться, и плестись к палаткам, Колобок рванул вперёд доложить о исполнении приказа, да и пост покидать надолго не положено. Подойдя ближе, я увидел отца, который сидел на табуретке в тенёчке, и глазел по сторонам, знакомясь со скудным курсантским бытом.
- Здорово, пап, - я подошел к отцу и протянул руку.
Он встал, посмотрел на меня, потом на Длинного, и налившись кровью заорал:
- Отставить! Что за разгильдяйство! Доложите, как положено!
Видок, по правде сказать, был дембельский. Ремень на животе, гимнастёрка расстёгнута, походка расхлябана. Народ выглядывал из палаток, любуясь представлением, и жадно ожидая продолжения банкета. Зная своего папаню, я крутанулся назад, отскочил на пару метров, быстро заправился, и строевым шагом подошёл к отцу.
- Товарищ подполковник, курсант Сухов прибыл по вашему приказанию!
- Вольно! – сказал отец, - потом обнял, и спросил, - Ну, как вы тут?
Оказалось, что мать достала его своими переживаниями за бедного мальчика, и он сел в машину, и приехал к нам. Предъявив ротному свои погоны, и ксиву редактора окружной газеты, он под свою ответственность забрал нас из расположения «на разговор», и увёз на берег реки. Водителю пришлось сделать два рейса, чтобы увезти всех, но это были мелочи. Мама наложила в сумку кучу продуктов и другой снеди для «голодных ребятишек», и все уютно расположились на травке, глотая слюни от вожделения. Отец крякнул, и достал из багажника две бутылки, чтобы легче жевалось.
- Вы только не попадитесь, а то неудобно получится, - наставление было не лишним.
- Дядя Ваня, да вы не переживайте, после шороха, который вы устроили в штабе, к нам никто не подойдёт, - ребята ржали, вспоминая недавний спектакль.
- А хотите, мы вам раков наловим? – ребята хоть чем-то решили отблагодарить отца за съеденное и выпитое.
Раков он любил, и уже через полчаса в заветной кастрюле кипели раки, шустро отловленные Токарем, Фролом и Кудряшом, нашей бравой бригадой раколовов. Посидели хорошо, но нужно было идти на ужин, и отец нас отвёз обратно. Служба для него была не просто словом. А клочок бумаги с текстом написанной на берегу Карповки песни уютно пристроился в кармане моей гимнастёрки, дожидаясь своего срока.
Дни бежали потихоньку, и заветная ленточка финиша уже была видна на горизонте. Вода в речке потихоньку остывала, раки уходили на глубину, и мы решили напоследок потешить себя деликатесом. За небольшую мзду мы «арендовали» у соседей здоровенную столитровую кастрюлю, которую они наглым образом умыкнули из столовой из-под носа нерадивого повара, и заботливо прятали в камышах от посторонних глаз, и регулярно использовали по назначению в разных укромных местах на берегу реки. Мы упёрлись почти на край света, подальше от любопытных глаз, а также для маскировки дыма от костра, раков то надо варить. С собой мы притаранили сухих дровишек, сперев со склада старый ящик из-под боеприпасов, и разобрав его на доски, расположились в самой гуще камышей, и приступили к работе. Раковая бригада полезла в воду, Длинный с Сынком помогали, доставляя добычу на берег, мы с Юркой занялись костром, разложили соль и приправы, которые позаимствовали на кухне во время нарядов. Вода закипела быстро, и первая порция раков начала краснеть, готовясь к торжественному поеданию. Решили, что по двадцать штук на рыло достаточно, поэтому процесс ловли прошёл быстро, наши раколовы, поднаторевшие за время работы на отцов-командиров, выполнили план без перекуров, чтобы побыстрее приступить к трапезе. Загрузив вторую порцию, мы расселись кружком около костра, полные радужных надежд на неторопливое поедание деликатесов, и дружескую беседу. Судьба, однако, распорядилась иначе. Треск камышей неподалёку привёл нашу компанию в состояние боевой готовности. В такой глуши, далеко от лагерных соглядатаев, посторонние звуки не обещали ничего хорошего.
- Может, кабан? – произнёс Шурик, как и все таращившийся на источник звука.
- Откуда здесь кабаны? – зло прошептал Кудряш, - ты хоть одного видел за всё время?
Секунды текли как минуты. Потом камыш расступился, и на полянку вышли двое. Нет, не кабаны, а похуже. Майор и капитан, доселе нами не виденные.
- Ну вот, нарушение дисциплины налицо, - широко улыбаясь сказал капитан. - Купание в неположенном месте, самовольный уход из расположения, полный букет.
Отпираться было бессмысленно, уж больно красноречив был вид шестерых личностей в мокрых трусах, сидящих вокруг костра.
- И что это у нас тут варится? – майор подошёл к кастрюле, и посмотрел внутрь. Потом взял одного сваренного рака, и оторвал шейку.
- Чего сидим? Оделись быстро, и в расположение, если не хотите на «губу».
Мы молча стали собирать шмотки. Устраивать разборки с офицерьём не входило в наши планы, до дембеля оставалось совсем ничего, и, сцепив зубы, мы ретировались. Но далеко не пошли, спрятались в высоком камыше, и притаились
- Подождём немного, - зло шептал Кудряш, - может, эти сволочи нажрутся, и свалят.
Выбора не было.
Веселились «кабаны» примерно полчаса, после чего громко отрыгивая и переговариваясь, вломились обратно в камыши, и исчезли. Нашему бедному коллективу предстало полное разграбление захваченной офицерьём добычи. Костёр угасал, лишившись дровяной подпитки, пустая кастрюля сиротливо стояла в стороне, все раки исчезли. Мы уныло стояли, рассматривая потраву, в душе и вслух проклиная забредшее на огонёк офицерское стадо, лишившее всех в одночасье не только результатов тяжёлого труда, но и насравшее в душу своим хамским поведением.
- Вот и отдохнули, - протянул Длинный, и вздохнул.
- Всё, хватит ныть, - Кудряш пнул бедную кастрюлю, - ищите дрова, а мы полезем снова.
Он бросил вещи, и пошёл к реке. Фрол и Токарь молча двинулись следом. Теперь главным был огонь, и мы с Юркой стали сгребать тлеющие угли, и собирать остатки дров. Дров было мало. Мы кинулись в камыши, в надежде наломать сухостоя, но вода была близко, и камыш нагло зеленел во весь свой двухметровый рост. Пришлось пробиваться на границу со степью, и ломать там, и плевать, что кто-то увидит. Костёр дымил, но на это не обращали внимание, тем более что солнце уже ушло на запад, а мы были на востоке, и дым в лучах заходящего солнца был не очень заметен.
Конечно, праздник был подпорчен, но раков мы всё-таки поели от души.
Конечно, много чего интересного произошло за время нашего пребывания в Прудбое, и ночные стрельбы, караульная служба по охране военных складов, обслуживание танков ИС-2, которые в огромном количестве стояли на хранении на случай войны, кроссы в противогазах и без, но сборы закончились, и осенью вышел приказ министра обороны о присвоении курсантам военной кафедры Волгоградского политеха званий лейтенантов запаса. Приказ вывесили на доске объявлений, и радостные студенты толпами ходили смотреть на свои фамилии, до конца не понимая, хорошо это или плохо, но идея обмыть погоны появилась в головах почти одновременно. Такова традиция, о которой все знали, и, стало быть, её следовало соблюсти. Стихийные обсуждения проблемы в кулуарах и курилках института вскоре приняли законченный вид, результатом которого стал поиск ресторана для проведения торжественного мероприятия. Рядом с моим домом находился недавно открытый ресторан «Белый аист», который все сочли подходящим местом, тем более что вместить большую компанию были готовы не все заведения, а на банкетный зал денег у студентов не хватало. Как бы там ни было, мы договорились с рестораном, и стали готовиться к празднику. Собственно, подготовка состояла из покупки лейтенантских звёздочек, и оплаты задатка за заказ. И вот решающий день настал. Выслушав от родителей напутственную речь о вреде чрезмерного употребления, мы выскочили на улицу, и направили стопы к ресторану на другой стороне улицы, в новом микрорайоне. Светило осеннее ласковое солнышко, настроение было замечательное, столы сверкали стеклом фужеров и хрустели белизной салфеток. Как и положено, звёздочки были положены в стаканы, пардон, фужеры, залиты водкой, и тост за новоявленных лейтенантов и оглушительное «Ура!» прогремели под сводами. Пили аккуратно, дабы не подавиться знаками отличия, но первый заход прошёл без эксцессов, и торжество началось. Поскольку водка была частью ритуала, дальше пили красное молдавское, фирменный напиток ресторана. Ближе к концу, как это всегда бывает на мероприятиях с большим числом участников, компания распалась на группы по интересам, которые моментально объединялись при призывах почтить наш новый лейтенантский статус. Казус случился неожиданно. Токарь, который жил в Волжском, заторопился на электричку, и посему решил пройти прямой дорогой, презрев лёгкий асфальтированный путь по тротуарам. Стройка микрорайона была в разгаре, но трудности новоявленного офицера не страшили. В потёмках Токарь не разглядел кусок доски, которая подло торчала у него на пути, когда он преодолевал дыру в очередном заборе. Получив на полном ходу неожиданный удар по организму, сильно ослабленному красным молдавским, он решил вернуться обратно в ресторан, чтобы привести в порядок повреждённую верхнюю часть головы, и почистить брюки после не запланированного контакта с землёй. Войдя в ресторан, он на входе наткнулся на Кудряша, который вышел из туалета, и теперь прихорашивался у зеркала. Увидев повреждённого Токаря, Кудряш участливо спросил, кто послужил причиной такого болезненного вида его товарища по раковому корпусу, и грозно оглядел окружающих. Жажда мести за поруганную честь друга распирала его изнутри, и требовала выхода и применения. Пара посетителей ресторана, куривших на улице, к своему несчастью, ввалилась в холл, чем вызвала неподдельный интерес Кудряша. Доподлинно неизвестно, то ли Токарь кивнул в их сторону, то ли Кудряш сам чего придумал, но оба курильщика без промедления получили в тыкву, и пали горизонтально в неравной битве. Вполне ожидаемо, что знакомые пострадавших, тоже наполнились праведным гневом, и захотели поправить положение, но лишь усугубили его. Битва при Фермопилах началась. Когда Токарь с повреждённой физиономией появился возле столиков, мы были удивлены, но ещё сильнее удивились, услышав о том, что наш друг Кудряш восстанавливает справедливость в холле. К несчастью, на что способен этот бычок, мы прекрасно знали. Вся наша компания рванулась к выходу, но не для того, чтобы спасать Кудряша, а для спасения несчастных, попавший под его молот. То, что мы увидели, соответствовало ожиданиям: тела борцов за свободу тихо отдыхали на полу, швейцар вызвал милицию, Кудряш посматривал по сторонам, пытаясь найти ещё желающих поговорить по-мужски. Схватив своего друга под руки, мы было поволокли его на выход, но ушлый швейцар уже закрыл дверь и смылся. Ломать входную дверь - это слишком, но ещё оставался чёрный ход, который мы помчались искать. Помогла официантка, с которой некоторое время назад мы благополучно рассчитались, и которая сказала, что выход на кухне, по-тихому показывая направление отступления. Мы протащили нашего непоседливого друга среди плит, кастрюль и сковородок, опасаясь, что свидание с милицией не лучшим образом отразится на его дальнейшей учёбе, ибо драчун был ленинским стипендиатом, и членом партии. Расположенный рядом двор моего дома мог надёжно укрыть нашу компанию от посторонних глаз, и привести в чувство окосевшего друга, поэтому было решено довести его к спасительному укрытию в темноте дворовых насаждений. Пока ребята медленно тащили упиравшегося Кудряша, я помчался к дому, чтобы принести воды и каких-нибудь тряпок, чтобы оттереть некоторые следы, и напоить страждущего. В моё отсутствие Кудряш успел совершить ещё несколько чудес, пытаясь остановить рейсовый автобус, пойти в кино, проводить Токаря или дать ещё кому-нибудь в морду. Друзья висели у него на руках, пытаясь ограничить сферу поражения окружающих, и передвинуть непокорную фигуру в темноту двора. Несколько раз Кудряш падал, после чего решив, что это обидчики повергли его наземь, каждый раз дико орал благим матом и пытался подняться, чтобы продолжить борьбу со злодеями. Кто-то пытался голыми руками остановить носорога? Кудряш поднимал двух человек одной рукой, на которой они лежали, пытаясь успокоить бесноватого, а это очень сильно впечатляет, согласитесь.
Кроме того, что моя мама имела музыкальный слух как бывшая студентка консерватории, она всегда бдила, и ждала сына с гулянок. Рык Кудряша был слышен в ночной тишине превосходно, и мама сидела у окна, с тревогой поглядывая в темноту ночи. Когда я появился в квартире, бидончик с водой и полотенце уже ожидали в прихожей. Мама встречала неприятности во всеоружии, но очень переживала за имидж, который сильно портили вопли нашего друга, отравленного алкогольными парами. Когда я выскочил из дома, проблема была решена кардинально. Во время очередного падения, и неравной товарищеской борьбы в партере, Вовка Глинянов, бывший боксёр, не выдержал дикого рёва и стенаний несчастного Кудряша, и отключил его сознание и двигательные функции друга точным ударом в челюсть. Поскольку все это произошло под моими окнами, бренное тело взяли за руки и ноги, быстро занесли в дом, и аккуратно уложили у батареи, заботливо поставив воду и тазик. Кудряш оглушительно храпел, перейдя от нокаута в бессознательный сон, друзья деликатно ретировались, не желая выслушивать мамины всхлипывания, папа хмыкнул, и снова пошёл спать, а я остался сторожить бедолагу. Пришлось ещё стаскивать с него брюки и рубашку, что само по себе оказалось делом отнюдь не лёгким, поскольку ворочать тушу в центнер весом худому и стройному сильно не сподручно, да и расставаться с одеждой Кудряш не хотел, и периодически намертво цеплялся в одежду. Наконец, прикрыв друга простынкой, заботливо принесённой мамой, я вырубился сам. Несколько раз он пытался встать на автопилоте, представляя для себя в воспалённом сознании продолжение сражения, но мне удавалось отвлечь его порцией воды, которая поглощалась в огромных количествах, как и положено после пьянки. Утром первой встала мама, ей раньше всех надо было уходить на работу в школу, и она тихо колготилась на кухне, готовя отцу завтрак. Кудряш лежал без звука, отвернувшись к батарее, и терпеливо ждал, когда родители смоются. Мать ушла первой, отец из окна кухни проводил её взглядом, и сказал:
- Кудряш, вставай, иди сюда.
Кудряш нехотя встал, что было смысла притворяться спящим, и он пошёл на кухню. Видок, право слово, у него был потрясный. Лицо опухло, майка вся в пятнах, порвана, костяшки сбиты в кровь.
- Садись, народный мститель, поешь, - отец придвинул ему яичницу с колбасой.
- Не, не буду, - гримаса исказила лицо Кудряша, и он покраснел под отцовским взглядом, - не лезет. Он сглотнул, и оглянулся на водопроводный кран.
Отец крякнул, потом подошёл к холодильнику, достал бутылку водки, и поставил на стол. Взял из буфета стакан, и налил его на два пальца. Потом разрезал помидор, и крепко посолил. Кудряш косил глазом на стакан, и молчал.
- Так, сначала водки, потом помидор, и поесть, - отец требовательно смотрел на нахохлившегося дружка своего сына. Кудряш выпил, и стал есть. Отец убрал бутылку обратно в холодильник, и одел китель.
- Я на работу, а ты поспи малость, - сказал он Кудряшу, вышел в прихожую, но потом вернулся.
- Засранцы! – он выпустил пар, и ушёл, хлопнув дверью.
Когда я пришёл на кухню, Кудряш уныло рассматривал кучу тряпок, ещё вчера бывшую шикарным костюмом. Мама хоть и почистила его утром, но привести в порядок не смогла, уж больно сильными были повреждения.
- Домой я поеду, - сказал Кудряш, тяжело вздохнув, - Мать беспокоится, небось.
Он натянул брюки и рубашку, подошёл к зеркалу в прихожей, осмотрелся, потом набросил на плечи то, что ранее называлось пиджаком, и ещё раз проинспектировал своё изображение в зеркале. Сотворить такое с костюмом на трезвую голову человек не просто не способен, но как сотворить такое, будучи в подпитии, тоже ещё та шарада. Не зря говорят, загадочная русская душа!
Кудряш мучительно размышлял. Доехать до дома в таком виде в принципе можно, хотя косые взгляды окружающих обеспечены, да и хрен с ними, но от остановки автобуса до дома нужно было пройти метров триста по улице. Жил Кудряш в частном секторе, считай, в деревне, со всеми присущими ей недостатками, и пойти на риск быть увиденным соседями в непотребном виде не мог. Пойдут пересуды, позор на всю деревню! Единственным выходом было переодеться. Сказать легко, но я в два раза тоньше Кудряша, а у отца гражданской одежды с гулькин нос, ну не одевать же офицерскую форму. Выбора, правда, не было, и Кудряш обрядился в то, что было. Внимательно осмотрев в зеркале визави, он вздохнул, и махнул рукой.
- Слушай, а может, ты со мной поедешь? – он загорелся этой мыслью, - Прикроешь, если что, да и родителям подтвердишь, что я у вас ночевал.
Ехать мне совершенно не хотелось, но бросить товарища тоже нельзя, всяк может попасть впросак. Бедное нечто, вчера бывшее костюмом, аккуратно сложили в сетку, и закоулками тронулись в сторону автобусной остановки. Скрываться особенно не пришлось, народа на улицах было немного, да и не особо-то вглядывались прохожие в две одиозные фигуры, жавшиеся в тени поближе к домам. В автобусе было людно, мы забились на заднюю площадку, и особо не отсвечивали. Последний отрезок пути по улице преодолели почти бегом, благо, навстречу никто не попался. Юркнув в калитку, Кудряш сразу кинулся к себе в подвал, чтобы переодеться, оставив меня во дворе. Дверь дома распахнулась, и его отец выглянул наружу.
- Здрасьте! – я никогда не видел Кудряша - старшего, и с интересом смотрел на него.
- Заходи в дом, чего стоишь, - он пошире распахнул дверь, и приглашающе махнул рукой. Я вошёл в дом, и потопал за отцом на кухню.
- Ну, садись, рассказывай, - он смотрел на меня с интересом, прикидывая, что такого я смогу выдумать о вчерашних похождениях. Я бодро оттараторил почти всю правду, за исключением битвы титанов, чем, похоже, развеселил Кудряша-старшего. Он постучал табуреткой об пол, и заорал:
- Вовка, иди сюда!
Пришёл из подвала младший, и встал в дверях. Отец долго смотрел на загульное чадо, и потом вдруг рявкнул:
- Руки покажи, стервец!
А что показывать, костяшки в некоторых местах сбиты будь здоров. Отец подскочил к сыну, и отвесил две звонкие оплеухи. Зрелище не приятное, но комичное: отец едва доставал Кудряшу до плеча, который был раза в два крупнее, и горой возвышался над родителем. Закончив экзекуцию, папаша сел за стол, и спросил у меня:
- Опохмеляться будешь?
- Нет, я не опохмеляюсь.
- Тогда, может, просто выпьешь? – Он достал из-под стола банку с самогоном, и плеснул в стакан. Самогонка оказалась не только крепкой, но и сильно вонючей, но солёная капустка быстро помогла справиться с непростой задачей. А потом были ещё домашние помидорчики и огурчики, просто объеденье. Но задерживаться в гостях я не стал, а быстро ретировался, уложив в злополучную сетку отцовские шмотки, спасшие моего полуголого друга.
Дома всё было прилично, но слегка пованивало перегарчиком, и я подошёл к окну, чтобы открыть его и проветрить комнату к приходу родителей. Краем глаза я заметил, что в солнечных лучах что-то блеснуло. В самом углу окна на подоконнике лежали две новенькие маленькие звёздочки, заботливо оставленные на память.
Здравия желаю, товарищи лейтенанты запаса!
Владимир Сухов
Декабрь 2019 года
Прудбой
© Copyright: Владимиръ Суховъ, 2025
Свидетельство о публикации №225090900779
Свидетельство о публикации №225090900779
Рецензии