Чапаев. последние дни

Ч А П А Е В    П  О  С  Л  Е  Д  Н  И  Е    Д  Н  И
Литературный сценарий полнометражного художественного фильма
(по мотивам повести «Батька Чапай» (изд. «Коло» СПБ) М. Коновальчук)
                «… имея надежду на Бога, что будет воскресение мёртвых, праведных и неправедных, чего и сами они ожидают».
                Деяния апостолов 24:15
 
         Даже с высоты птичьего полета степь кажется бескрайней…Кажется, весь мир состоит из степи с ее травами и цветами, редким кустарником да ковылем. И над всем этим парит одинокая птица, ворон, что-то выглядывая своим острым глазом. Что ты ищешь, черный ворон? И в этой вселенской тишине под убаюкивающее урчание авиационного мотора, звучит протяжная песня, рожденная на этих просторах, только здесь, в казачьей степи могла возникнуть эта песня: «Ты не вейся, черный ворон, над моею головой, иль добычу в себе чаешь? Черный ворон, я не твой…» Песня летит над степью, и торжественно, и печально….
   Летит над степью… Отбившийся от табуна жеребенок, испуганный гулом мотора, понесся, задрав хвост сквозь заросли к своим, а те, завидев приближающийся аэроплан, тоже понеслись прочь, к речке, почти невидимой, заросшей камышами, очеретом, низкими ивами да вербами. «Полети в мою сторонку, скажи любушке моей…».
   И только проследив взглядом за табуном, можно было увидеть спрятавшийся под ивами казачий пикет, стороживший переправу и подходы к ней, а чуть далее и спешившегося осторожного всадника, уложившего послушного коня в высокую траву и затаившегося от постороннего взгляда.
    Степь была полна скрытой жизни…
    С высоты птичьего полета прекрасно стала видна железная дорога, словно давно зажившая рана, рассекшая сабельным ударом степь от горизонта до, словно раздробленная кость, белеющего своими мазанками, как попало развалившегося небольшого казачьего городка Лбищенска.
    По железной дороге полз, словно черный угрюмый змей, паровоз, таща за собой десяток вагонов, оббитых шпалами и стальную двухпалубную коробку с пушкой и пулеметами, это все составляло бронепоезд, грозу войны, стальной кулак власти.
    Среди бронепоездов этот отличался не только особой степенью защищенности, но и комфортом. Мало кто знал, что бронепоезд «Поезд Троцкого» — личный бронированный железнодорожный состав народного комиссара военно-морских дел РСФСР Льва Троцкого, сформированный по его приказу в 1918 году включал в себя телеграфную станцию, библиотеку, типографию, радиоузел, автомобильный гараж и небольшой авиаотряд. В штат сотрудников поезда входило множество военных и гражданских специалистов-снабженцев. В поезде даже издавалась собственная газета «В пути», служившая для агитации среди красноармейцев.
   Стала видна церковь, вокзал и Соборная площадь перед вокзалом и с парой сотен казаков, занимавшихся подготовкой к смотру. Аэроплан пролетел над ними, сидящий сзади летчика мужчина что-то прокричал собравшимся, они услышали только его голос, но этого было достаточно, все засуетились, стали махать руками, шапками, винтовками, поднимая невообразимый шум. Слов различить было невозможно, лишь одно явственно выделялось и звучало: Чаааапаааай! Чапай!
     - Эгееееейй! – раздался крик с аэроплана.
     Толпа восторженно приняла этот крик.
     Сияло лицо с белозубой улыбкой летчика Жукова, богатырского сложения чуваша, бывшего утер-офицера, служившего теперь в летной разведгруппе РККА, прошедшего огни и воды, но не утратившего юмора и оптимизма добряка.
   - Василий Иванович, а теперь левый разворот, -скрывая улыбку, скомандовал Жуков и сам заложил свой штурвал влево.
   - Есть левый, - ответил тот, прокручивая свою баранку влево. Откуда было знать ему, что Жуков прикрутил пустую баранку специально для него, потому как Василий Иванович все время рвался порулить аэропланом.
   Аэроплан пошел на второй круг.  Лицо Чапаева осветила детская улыбка.
   Жуков оглянулся на второго пилота крутившего пустую баранку и запел:
     - Ля, ля-ля-ля-ля .Юратат;п хирте ;;реме
      Т;рл;рен чечексем пу;тарма…
    Они летели и пели, а грозный бронепоезд приближался.
.
   На его верхней палубе уже собрались кроме Наркома Троцкого многочисленные сопровождавшие его лица, члены Реввоенсовета, в том числе командарм Тимофей Хвесин, командарм Михаил Фрунзе, Бузов, начальник штаба и вновь назначенный комиссар 25 дивизии Дмитрий Фурманов.
   На верхней палубе стояли стулья, стол, а на нем огромный красный арбуз, который тонко нарезал красноармеец в галифе и белой рубашке с жилеткой.
    Хвесин не отрываясь от бинокля, злобно сказал:
   - Они еще не построились даже. Правильно говорит товарищ Троцкий- если в армии будут заправлять местные атаманчики - порядка не будет в РККА.
   Троцкий иронично глянул на него и взял скибку арбуза:
    - Я так не говорил.
    - Так значит подумали, Лев Давидович.  Никакие наши суды его не пугают. Давно судить и расстрелять нужно было.
   - Завидуешь, Тимофей, - ухмыльнулся Бузов, - за ним народ хоть в огонь…
   - Это народ? Анархисты… – Хвесин хмыкнул и продолжить не посчитал нужным. 
   - Ну и как, Дмитрий Андреевич, сложна наука побеждать? – улыбчиво спросил Фрунзе, подойдя к Фурманову, мусолившего книгу Новицкого Ф.Ф. по тактике и стратегии.
   Фурманов только улыбнулся и покачал головой.
   - Я ее в ссылке изучал, мог ли я подумать, что с самим Новицким буду служить. Он теперь у меня будет начальником штаба, в Туркестан поедем вместе.
    - Я бы с вами даже пешком пошел.
    - Ты здесь нужен. Очень нужен, этот чапаев-герой может многого натворить, уже имелись подобные случаи.
   - Товарищ Сталин всячески поддерживает таких атаманов из народа.
   - Коба сам такой. Где заканчивается бандит и начинается борец за справедливость – трудно определить. Особенно когда он добивается власти.
   - Думаю это закономерно, - сказал Фурманов, - не зря говорят власть портит человека.
   - В какой-то момент да. Когда от тебя зависит все - и жизнь, и смерть твоих людей, когда ты вправе возвысить и уничтожить человека по собственной воле, то да.
   - wenn deine Handlungen nicht durch eine gro;artige Idee gerechtfertigt sind, - сказал Лев Давидович, продолжив мысль Фрунзе. ( когда твои поступки не оправданы великой идеей).
   - ja. wenn du von deiner eigenen Gr;;e getr;stet bist,- согласился Михаил Васильевич, ради забавы поддержав немецкую речь Троцкого. (да когда ты упоен собственным величием)
   Лев Давидович приобнял Фрунзе за плечи: es f;hlt sich an, als h;tten Sie im Gef;ngnis keine Zeit verloren…(чувствуется, что в тюрьме ты зря времени не терял)
   - ich habe vor dem Gef;ngnis am polytechnischen Institut studiert und alle Vorlesungen ;ber technische Disziplinen wurden uns in deutscher Sprache vorgelesen, - добродушно парировал Фрунзе. (до тюрьмы я учился в политехническом институте и все лекции по техническим дисциплинам у нас читали на немецком языке).
   - Теперь вам, Михаил Васильевич, придется освоить какрлукско- хорезмийскую группу тюркского языка! - засмеялся Троцкий.
   -  Ишчилар ва де;;онлар! Бизга ёг ъ ва пахта керак!- (рабочие и крестьяне! Нам нужна нефть и хлопок), - уверенно сказал Фрунзе.
   - Правильно понята основная идея Туркестанского похода, - одобрил знание языка Троцкий.    
   - Почему же генерал Новицкий решил перейти на нашу сторону и воевать вместе с нами? - задумчиво спросил Фурманов, похлопывая ладонью по толстому учебнику «Тактика».
   - А что стоит за белым движением? – иронично сузил глаза Фрунзе, - Что? Память предков? Так предки все сами и пропили, проели и проиграли в карты. Старый мир рухнул безвозвратно. А вера в царя рухнула в пятом году, в кровавое воскресение. И война с немцами поставила жирную точку в истории. Царь отрекся от России. Какая новая Россия возможна? Военная диктатура? Кто диктатор? Зачем он нужен голодному народу? Но воевать Новицкому против своих стыдно и больно, а против басмачей за народную власть, за новый мир – оправдано хотя бы в исторической перспективе.
   - Интереснейший человек, - задумчиво сказал Фурманов, - не привелось с ним встретиться, жаль.
   - Еще встретитесь, а может и послужите вместе. А пока с Василием Ивановичем поближе познакомьтесь. Для писателя это неисчерпаемый кладезь народной мудрости и … глупости! - расхохотался Фрунзе. – держи ухо востро с этим унтер-пришибеевым. Я с ним встречался, ведь мы вместе брали Уфу, и он мне понравился, но …, впрочем, разберешься.
.
   Измотанный постоянным боями, находящийся на грани нервного срыва, начдив Чапаев стал подозревать товарища Хвесина в предательстве, называл мерзавцем и слал штаб фронта истеричные телеграммы. В ответ Хвесин угрожал начдиву отстранением от должности, судом и расстрелом.
   - Прочтите всем телеграмму от Чапаева- попросил начальника штаба нарком Троцкий.
    Бузов надел пенсне и прочел телеграфную ленту подчеркивая в выражениях специфическую пунктуацию и стиль автора:
    «Прошу Вашего ходатайства перед народным комиссаром об увольнении меня занимаемой должности я больше невсилах бороца в такой обстановки десять суток окружен противником в десять раз превышая мой отряд и все же за эти десять сут мне не дают подкрепления за что я мог быть подвергнут самосуду голодными солдатами но я как честной революционер позорно умереть нехочу. Лучи чесно помереть отруки неприятеля и прошу обратить внимания на штаб четвертой армии которая неправильно ведет операции в виду чего я слагаю с себя уполномочия. Василий Чапаев»
   Троцкий иронично посмотрел на Хвесина:
   - Вот Михаила Василевича они чуть не побили, правда, товарищ Фрунзе?
   - Еле ноги унес, - подтвердил с улыбкой тот, - дело было под Уфой.
   - Хочешь солдатского бунта? 25 дивизия легко установит здесь свою власть, и эта власть всем будет очень нравиться. И во главе будет стоять Чапаев. На юге у нас такой Нестор Иванович Махно, народный вождь и анархист.
   - Это Чапаев и развел анархию, - не унимался Хвесин, - не зря он в 17-ом метался между эсерами и анархистами.
   - Анархия- мать порядка, - весело трунил на злым Хвесиным ироничный Лев Давидович. 
.
    А народ, преобразованный усилиями своих командиров в вышколенных бойцов доблестной РККА, тем временем проводил занятия по программе кавалерийской подготовки, выполняя обычную задачу «рубка лозы» под наблюдением Петра Исаева, командира разведки и ближайшего товарища комдива Чапаева или как называли тогда «начальника дивизии».
   Вел занятия опытный рубака из кубанских казаков, Федул.  Он гарцевал перед конным строем новобранцев и, показывал на воткнутой в землю лозе как правильно делать замах, как вести острие шашки и как срубать и под каким углом вести заруб.
    Затем, развернув коня, на полном скаку проносился мимо лозы, взмах, и лоза оставалась, казалось бы, на месте, но нет, она просто не заметила, что уже срублена, таким точным и сильным был удар шашки, лоза спустя время покачнулась и завалилась, показывая свежий срез…
    Затем последовала команда:
   - Первый пошел. Айдаа! Шашки наголо…
    Первый, затем второй и третий, выхватив шашки и, пришпорив коней, припали к гриве, атакуя мнимого противника, ряд из лозы, представлявший из себя неприятельскую цепь.
   После конной атаки лоза была сметена, но Федул вернул всадников к поверженной лозе и показал результат- недорубленные или просто заваленные тонкие стволы, обычные ошибки при рубке.
    – А це чий патык? - насмешливо спросил кубанец Федул, обнаружив нетронутую одинокую лозу, - поть сюды, - поманил он юнца с еле заметными усами. Тот подъехал шагом к Федулу, шея коня была в крови, а недорубленное ухо свисало.
    Раздался смех, который Федул погасил взмахом нагайки- он стеганул ею по заднице неудачника, тот взвился, схватился за шашку, но Федул взмахнул второй раз и приложился по крупу коня. Оба, конь и всадник, понеслись в степь впереди топота конских копыт и поросячьего визга всадника.
.
   Севший аэроплан на тихом ходу подкатил к конной группе, которая, по хриплой, протяжной команде выстроилась в шеренгу «по двое», поджидая приближения высадившихся летунов.
   А те, словно не замечая собравшихся, дурачились и смеялись. Жуков показывал, как Чапаев лихо управлял фальшивым рулем, а тот пытался достать его нагайкой.
    Строй с интересом смотрел на забавы, пока Чапаеву не подали лошадь, и он при помощи Исаева не взгромоздился на нее, морщась от боли в простреленной правой руке.
•    Все, казалось было готово к смотру, но издалека показался всадник, который что-то кричал, размахивая рукой в которой была зажата телетайпная лента. Слова его трудно было различить, но то, что слышалось, вызывало тревогу:
•    - Троцкий…бронепоезд… реввоенсовет… митинг, - а дальше – сплошное ай-яй, понятное и без перевода.      
• .
•     Бронепоезд вполз на железнодорожную станцию, дым и пар окутали платформу и стоящих там встречающих командиров и штабных 25-той дивизии. Впереди строя стоял броневик и автомобиль.
•    За зданием вокзала находилась площадь, на которой выстроились конные части дивизии.
•    Прибывшие не торопились спуститься, они ждали Члена Политбюро ЦК РКП(б), Наркома по военным и морским делам РСФСР, товарища Троцкого, который тем временем наблюдал через бинокль выстроенный личный состав дивизии.
•     - Видел? - спросил Троцкий у Хвесина, - задержав взгляд на чудном видении, - у них в строю даже цвет папах учтен, выучка! Ряд черный, ряд белый.
•     Хвесин вгляделся в недалекий строй, цыкнул зубом и сострил как мог:
•    - Лев Давидович, тоже вижу белый и черный. А я бы хотел видеть только красный.
•    - Жирный кусок тебе достанется, Тихон Серафимович, - вставил свои пять копеек ироничный Бузов,- не застрянет ли в горле? Они же чапаевцы…
•    - Кого не порубали с экспедиционным корпусом на Дону, те и перекрасились в чапаевцев. Видали и таких, - держал марку перед Наркомом Троцким хвастливый и самонадеянный Хвесин.
•    На импровизированную трибуну, сколоченную из шпал и досок, взобрался Лев Троцкий и часть сопровождавших его лиц, остальные расположились у подножья ее, словно подпирая плечами, удерживая их на высоте.
•     Лев Давидович, метнув молнии своего пенсне в выстроенные ряды конного отряда, заговорил о насущных делах революционного отряда большевиков-коммунистов, но степной ветер уносил часть его слов куда-то на просторы степей и в души бойцов залетали только отдельные слова и предложения:
•    «Старая царская Россия была скована воедино железным обручем насилия и произвола».
•    «Во время последней мировой жестокой войны этот обруч сломился и распался».
•    «Народ Урала и Поволжья хочет ли он жить особой жизнью от остальной Советской России?! Нет, он хочет дружного братского союза и неразрывной связи».
•    «Красные полки освободили так же Ригу и Вильно. И что же? Народ латышский, народ литовский, народ белорусский, — стремятся ли они отмежеваться от нас каменной стеной?! Нет, они хотят братского тесного союза».
•    «Это значит, что в сердцах трудовых народов живёт непреодолимое стремление к соединению своих сил».
•    «Ныне трудящиеся люди, получившие при посредстве Советской власти в свои руки управление государством, — они строят новую Советскую Федеративную Россию».
•    «И эта новая Советская Россия протягивает свои руки рождающейся Германии, и будет во всём мире единая советская республика всех народов!».
•    «Но Антанта. Антанта. Антанта…»
•    Широко и глубоко мыслил товарищ Троцкий и предполагал то же в своих слушателях. Только Федул, внимающий каждому слову, ловящий его на лету, словно обжигающую молнию, оглядывал ее с точки зрения применения в хозяйстве, никак не мог воспринять это все сверкание в целом и на каждый словесный пируэт только успевал крякнуть: етит твою мать, обруч насилия, братский союз, етеративная федерация и ермания туды же в республику всех народов. Мать твою пятачок! Антанта …
•    Наконец речь была закончена и конные пошли строем перед трибуной, оглашая окрестности криками ура!
•    Нарком Троцкий, приложив руку к козырьку, торжественно и грозно оглядывал своих орлов. Он был на вершине власти, ради правого дела партии большевиков он готов был положить их всех до одного, но победить, а если кто из них сделает шаг в сторону или же попробует не принять бой, дезертировать, пусть попробует, против этого есть простое средство: расстрелять каждого десятого, правого или неправого, каждого десятого! Из тысячи- сто! Остальные поймут, что такое революционная дисциплина. Этот суровый урок нарком проводил регулярно во всех подразделениях созданной им армии.  Никто не мог и предположить, что где-то там, под наркомовским мундиром верещит упоенно сердечко маленького злобного хорька, Лейбы Бронштейна, купеческого сынка, землевладельца, посвятившего свою жизнь уничтожению сложившегося мира и утверждению идей нового мира. Для быдла этот мир заявлял равенство и братство, хлеб и землю трудящимся, а для Лейбы это значило наличие в нем великих идей, где нет места этому быдлу, которое должно работать и производить себе подобных примитивов, а остальных- под нож! Под серп! Под молот. Да здравствует мировая революция! Ура!
•     - Урааааа! – кричали проходившие стройными рядами бойцы новой Красной Армии.
• .
•       Тихон Хвесин со своими штабными отправился на смотр строевой подготовки личного состава дивизии.  Чапаев поджидал его сидя в автомобиле и настороженно вглядываясь в лица прибывших.
•     У автомобиля они спешились, Чапаев вышел и поздоровался со всеми за руку.
•     Хвесин жать руки не стал, заочно давно они с Чапаевым были на ножах, но, чтобы скрыть воочию свою неприязнь, он выдвинул вперед худощавого молодого Фурманова, не отводившего взгляда от Чапаева и представил:
•    - Вот тебе комиссар, прошу любить и жаловать, знакомьтесь, - и, словно это ему в край было нужно, подошел к молодому кавалеристу и стал его пристально разглядывать. Тот, не особо смущаясь высокого начальства, брякнул:
•     - На мне узоров нет, что смотришь?
•     Чапаев доброжелательно посмотрел на комиссара, тот представился:
•      - Фурманов, Дмитрий, - улыбнулся сдержанно и добавил, - бесконечно рад такому назначению.
•      - Ну что, послужим, товарищ Фурман!..
•      - Фурманов, - поправил Дмитрий.
•      - А то смотрю, - раздражительно сказал Хвесин, - что в ухе у тебя серьга, как у бабы. Ты боец РККА или что?
•        Молодой казак побагровел, не зная, что ответить, конь под ним заплясал, словно чувствуя состояние всадника, но тут нашелся Федул:
•      - По нашему казачьему обычаю серьгу носит последний сын из семьи, кормилец, он последним идет в бой.
•      - Первыми, первыми нужно идти за дело партии рабочих и крестьян, А не отсиживаться за спинами товарищей! - Хвесин вошел было в раж, но Федул его опередил:
•      - Айда! - и указал на тренировочную полосу, где в два ряда были утыканы тонкие лозовые прутья, - шашку наголо! Арррш!...
•      Молодой казак дал шпоры коню и, пригнув голову, понесся сквозь частокол из прутьев к глиняному чучелу, одетому в белогвардейскую форму.
•    Шашка засвистела направо и налево и, казалось, что прутьев не касалась, однако через время они, постояв, сами падали, словно сами по себе.
•     На полном скаку казак рубанул глиняное чучело, замешанное на соломе в плотность человеческого тела, и оно развалилось на две части.
•    Чапаев и Фурманов залюбовались рубкой лозы молодым казаком.
•    - Так умеешь? - спросил с ехидцей Чапаев.
•    - Нет и не предвидится, - честно признался Фурманов.
•    - Я тоже, - признался Чапаев, - рука прострелена, а хотелось бы. А они с детства приучены к коню и шашке. Казара…
•    - А ты, ты к чему приучен, Василий Иваныч?
•     - Не поверишь- иконы писать, к топору приучен, я же из крестьян да работников, не казак. Хотя, если по-честному, - глаза Чапаева заискрились, он почесал затылок, сдвинув папаху, - все равно узнаешь, народ языки чешет об этом, говорят было так: у казанского губернатора была дочь раскрасавица на выданье, - не слышал эту историю, точно?
•    - Нет, не слышал, - честно ответил Фурманов, отметив, что Чапаев как-то хитровански поглядывает по сторонам.
•    - Так вот, появился в наших краях цыган, артист, плясун, певец, красавец.  Ну и дочь влюбилась в цыгана, а когда забеременела- цыган тю-тю и был таков. Дочь пришла с повинною к матери, а та ни в какую, но что поделаешь, смирилась и приняла дочь, а та возьми, да и умри при родах. Такая нескладуха случилась, - Чапаев замолк, опечалился, посмотрел вдаль.
•    - И что, что дальше, - тайно посмеиваясь, спросил Фурманов.
•    - А что, что, в наших краях все не по-человечески, Отдала она дите в руки крестьянскому семейству. Так и стал им мальчонка родным.
•    - То-то я смотрю, Василий Иванович, - вгляделся с серьезным лицом в Чапаева Фурманов, - откуда, думаю, у тебя что-то цыганское?
•    - Вот и я говорю, - подкрутил ус Василий Иванович, - так-то…
•    - А ты, Фурман? Из чьих будешь?
•    - Фурманов, - снова поправил Дмитрий. - Отец торговал обувью, я в юности коммерческое училище закончил, потом учился в университете, взяли на войну санитаром.
•    - Женат? Женат али как? - прощупывал личность комиссара комдив.
•    - Али как, - хмуро ответил Дмитрий.
•    - То-то и оно, брат. Нам с этим делом не очень…
•    - Наслышан, Василий Иванович. Это тоже для всех не секрет.
•    - Вот делов-то! Больше не о чем говорить, как о бабах.
•    - Личная жизнь знаменитого Чапая всем интересна!
•     - Но не поучительна, - не без горечи сказал Чапаев.
•     - Какие ваши годы! Все впереди, - сыронизировал Фурманов.
•     - Да уж годы, в возраст Иисуса Христа вошел, - Чапаев вдруг широко перекрестился к изумлению Фурманова.
•    - Так ты же, Василий Иванович, коммунист, член партии большевиков, крестишься как темный крестьянин.
•    - Господа Бога никто не отменял, Фурман! Я и в духовном училище учился и псалмы все знаю, а не люблю только попов, врут они. Вера она и есть коммунистическая, жизнь по правде, по заповедям Господним, а они все и изложены в Писании, что ж тут мудрить?
•    - Фурманов я, Фурма-нов, - комиссар дивизии, - вспыхнул Дмитрий.
•     - Василий Иванович! Все готово, - издалека крикнул Петр Исаев, - Вас ждем…
• .
•      И действительно все было готово для свершения справедливого пролетарского суда: была выкопана яма, на краю которой стояли два связанных человека, избитых и затравленных, один с бородой, с безумными глазами, по виду крестьянин, второй явно из благородных, офицер, делающий вид, что все это его не касается и что он сам себе судья или кто еще, повыше, а собравшиеся- только статисты в его личной драме жизни.   
•     Тут и стол стоял, покрытый красной тканью и скамейка длинная для судей, и даже письмоводитель сидел, затачивая карандаш об лезвие зажатой между ног шашки. Вокруг стояли бойцы дивизии, собранные на поучительную сцену казни. Несколько бойцов из интербригады, китайцы и венгры, готовились исполнить справедливый приговор и стояли шеренгой «карабин к ноге», равнодушно поглядывая по сторонам.
•      Завидев Чапаева, крестьянин упал на колени и так пошел к нему, со связанными руками за спиной, не отрывая своего безумного взгляда, упал и стал ползти к Чапаеву, извиваясь как червь, поднимая голову, чтобы видеть его.
•     «Отец родной, прости, бес попутал, испужался я, они на меня всей кодлой, испужался и спрятался в сене, думал выйду потом, а тут меня и заметили, били и кричали что езертир, какой я езиртир, испужался я…».
•    Чапаев задумчиво смотрел на ползущего, слушал внимательно его причитания, а потом спросил:
•     - Смерти испугался? Или что…
•    - Не смерти, смерти не боюсь, поднял голову крестьянин, лицо его было в слезах и на губах его пена, - хошь сам пристрели, сам, своей справедливой рукой. Испужался, что конями затопчут, кИшки выпустят…
•     Чапаев кивнул бойцу, тот понял, развязал парня и отволок в сторону отлеживаться да молиться за прощенный грех. Там его подхватили сотоварищи и, посмеиваясь, стали отливать водой из лужи, тот только всхлипывал и вздрагивал при любом прикосновении.
•     За всем этим наблюдал второй подсудимый, из благородных, ни один мускул не дрогнул на его лице ни от слез крестьянского парня, ни от неожиданного прощения. Но это вовсе не значило, что он смирился и был готов к смерти. Вовсе нет и даже наоборот, казалось он продолжал свой последний гибельный бой.
•    - Кто таков? - спросил его Чапаев, но офицер ему не ответил, он смотрел особым взглядом, словно сквозь спрашивающего.
•     Но писарь, закончив очинять свой карандаш, подсказал:
•     - Прапорщик Багаевский, механик, от самого атамана Толстова прибыл на линию, взят нашим отрядом в тылу живым, остальных порубали, - уточнил Исаев.
•    - Механик говоришь? - понимающе спросил Чапаев, - Молчит?
•    - Как у бабушки на именинах, - ответил писарь, - подпишитесь, Василий Иванович.
•    - Погодь, - отмахнулся Чапаев, не любивший стандартный подход к любому делу, в том числе и к судебному, ему была нужна полная ясность и справедливость особенно в таком деле, как расстрел врага.
•    - Знаешь ли ты меня? - подошел Чапаев к прапорщику и глядя на него изучающе.
•    - Не знаю и знать не хочу, красный вы****ок! - сквозь зубы сказал тот.
•    - Не горячись, - вдруг со спокойной улыбкой сказал Чапаев, - вот скажи, за что ты умираешь?
•    - Я еще не умер, а умру с мыслью, что мало вас порубал, недоумков, вырвавшихся из загона стадо баранов, - кратко и зло ответил Багаевский.
•    - Ишь как! Но вот народ свободы захотел, жить захотел, строить свое будущее и для себя, и для своих детей. Без рабства, чтобы быть хозяином своей земли.
•    - Вы настроите будущее! Ха-ха, оно будет напоминать ваш бараний загон, но только украшенный знаменами и лозунгами.
•    - А что ты хочешь? Да, прямо сейчас? - неожиданно спросил Чапаев.
•    - Сам застрелиться, а не умереть от рук кривоногих хунхузов.
•     Чапаев посмотрел на Исаева, тот кивнул, достал наган, крутанул барабан, оставив один патрон в стволе.
•    Прапорщик хмыкнул и, когда ему развязали руки, взял наган и отвернулся, чтобы не видеть постных и надоевших рож.
•    Расстрельная команда насторожилась, а ее командир на всякий случай взял Багаевского на прицел.
•     Прапорщик взвел курок, мысленно помолился и приложил ствол к виску.
•     Раздался выстрел, и он упал, оглушенный, с его виска потекла струйка крови. Холостой…
•     Чапаев и Ильин наклонились над ним, тот открыл глаза.
•    - Зачем? – спросил он и по его щеке потекла слеза.
•    - Еще послужишь трудовому народу, - сурово сказал Чапаев, - отведите его в гараж, накормите и покажите работу, - распорядился он.
•    Багаевский на негнущихся ногах последовал за сопровождавшим его красноармейцем, который почему-то посмеивался, поглядывая на него.
•    - Что зубы скалишь, чухонец? - зло сказал Багаевский.
•    -  Вот такой Чапай, зря человека червям не отдаст, всякого понимает и любит…
•     Багаевский только махнул рукой…
•    .
•    Чапаев стоял на нижней палубе бронепоезда, а выше, на второй палубе, где стоял стол, происходило совещание членов инспекционной комиссии.
•    До него только доносились отдельные фразы, но он в них не вслушивался, а был подавлен таким приемом высокого начальства. Не был он допущен к разговору, хотя кому как не ему было все известно о положении дел на ближайшую сотню верст.
•    Чапаев глубоко вздохнул, постарался успокоиться, поднял свои голубые глаза к такому же по цвету небу, проследил полет неузнанной черной птицы, то ли коршун, орел или ворон выискивал чем поживиться, то ли подлетал самолет какой, аэроплан неизвестно с какими целями.
•    И тут что-то щелкнуло его по лбу и черное семечко спелого арбуза свалилось к его ногам. Чапаев поправил папаху, распрямил плечи и вдруг еще одно семечко угодило ему в щеку.
•    Он поднял глаза, на верхней палубе стоял сам Лев Давидович Троцкий и улыбался, в левой руке он держал скибку гарбуза, как тут называли эту ягоду, а в правой мял пальцами косточку.
•    Увидев, что Чапаев заметил его, Троцкий поманил его к себе.
•    Чапаев поднялся на второй ярус.
•     Все сгрудились вокруг стола, где была расстелена карта, все, кроме Троцкого, который казалось был не при делах.  Тут же находился Фурманов и Фрунзе.
•    - Не скрою, - Троцкий метнул свой взгляд через пенсне, и, словно выждав результат созданного эффекта, продолжил, подойдя к Чапаеву ближе, - мы направлялись сюда с вполне определенной целью- разобраться с той анархией, которая позволила завалиться фронту на левом фланге, которая была порождена самоуправством начальником 25 дивизии, то есть тобой, Василий Иванович. Результатом самоуправства твоего стал прорыв конных частей полковника Сладкова в южном направлении…
•    - Жив еще Тимофей Иннокентьевич? - удивился Чапаев.
•    - Сладков? Он за это получил полковника, а его казаки Георгиевские кресты.
•    - По старинке награждают крестами. Чудно.
•     - Ты проявил свою активность совсем не там, где мы планировали создать кулак главного удара и затем позорно отступил, уклоняясь от боя с пехотными частями, шедшими на выручку казачьим соединениям атамана Толстова.
•    - У меня кончились патроны и снаряды, - возразил Чапаев. – командарм Хвесин перестал нас снабжать и бросил на произвол судьбы, вот мы и уклонились от боя.
•    Хвесин, склонившийся над столом, услышал свою фамилию и поднял голову, на лице его была ехидная улыбка.
•    - Хвесин! Где снаряды? - прокричал ему Чапаев грозно.
•     Троцкий, словно дирижер, одним движением руки погасил вспыхнувшую ссору и продолжил ровным голосом, словно и не прерывался:
•    - Я разобрался в ситуации и пришел к выводу неожиданному для тебя, но для нас естественному и несомненному- дивизию приказываю сдать в распоряжение командарма товарища Хвесина, приказ уже готов, а самому приступить к формированию бригады из новобранцев, подробности обсудим в рабочем порядке…
•    Чапаев чуть не задохнулся от неожиданного сообщения.
•    - … кроме того, - Троцкий неожиданно резко изменился, весь подобрался и кажется стал выше ростом, - кроме того. Товарищи прошу внимания! - стоявшие за столом повернулись к наркому. - Именем революции, от лица реввоенсовета и партии большевиков за многочисленные успехи по борьбе с контрреволюцией за рабоче-крестьянское правое дело решено наградить тебя, товарищ Чапаев, именными золотыми часами. Похоже это было импровизацией товарища Троцкого…
•    Стоящие за столом вытянулись по стойке смирно, а по окончании речи Льва Давидовича, захлопали.
•    Троцкий вручил часы пожал руку.
•    Чапаев взял часы, приложил к уху, они тикали. Он посмотрел на циферблат.
•    - Пятнадцать минут пополудни, - улыбаясь, сказал Чапаев.
•    - Время пошло!  по ним мы будем сверять наше время и наши дела, - патетически воскликнул Троцкий.
•     Комиссар Фурманов крепко пожал руку Чапаеву, за ним и все остальные- жали руку, хлопали по плечу, улыбались.
•     Чапаев выглядел обескураженно.
•     Подошел командарм Фрунзе, обнял Чапаева:
•    - Помню, как было под Уфой. Если бы не ты, Василий Иванович, может быть и война пошла по-другому. Это твоя заслуга и это я знаю. Честь тебе и хвала.
•    - Я же говорил, Михал Васильевич, форсировать Белую и ударить с тыла.
•    - Форсировать, я воды боюсь, - засмеялся Фрунзе, - я же вырос в Туркестане, там воды нет. Фурманов! - позвал Фрунзе, - Вот, лучшего комиссара тебе даем, как лучшему командиру. Не пожалеешь, сам Лев Давидович его рекомендует.
•    - Что ж, одна голова хорошо, а с комиссаром еще лучше, - улыбнулся Чапаев.
•   .
•    У входя в штаб часовой препирался с пожилым крестьянином.
•    Тот был бос, но при лаптях, которые для сохранности висели у него на плече. Баба его в нарядном белом платочке от смущения все поправляла этот платочек и умоляюще смотрела на часового, а тот ни в какую. Не пущу, говорит, не велено.
•    - Так как не велено, это же народная власть у нас теперь, - недоумевал старик.
•    - Ты штоль народ? - посмеивался часовой, ходи мимо, народ, лапотник заедливый, а то арестую и под трибунал.
•    - А сам-то обутый, что ль? - уперся взглядом в лапти часового мужичок.
•    - А у меня в мешке мои сапоги, что ж зря трепать? - самодовольно ответил красноармеец. – Проходь мимо, не пущу, Чапай думу думает.
•    - Родной, - вдруг со слезой встряла баба, - сынок-то последний, всех поубивали, как же на старости лет жить.
•    - Отвоюем свободу- заживем как в Польше! - пообещал часовой весело.
•    - Как в Польше? - изумилась бабка.
•    - У кого больше, тот и пан! - поймал в расставленные сети остряк-красноармеец простаков.
•     Но вдруг прекратил свой смех, вытянулся в струнку, даже лаптями хлопнул друг о дружку, показывая выучку.
•     К штабу дивизии направлялся молодой комиссар Фурманов.
•    Он строго глянул на часового и оглядел с интересом крестьянскую пару.
•    - К Чапаю мы, сына забрали, последнего, - по инерции залепетала баба. Пришли белые, забрали старшего - погиб, пришел атаман, следующего взяли, Митрия – погиб, теперь вот и Ванька подрос – красные забрали. Как жить-то?
•    - Время такое, - печально сказал комиссар Фурманов, - война никого не щадит.
•    .
•     - Выгребли всех и старых, и малых, одни калеки остались…- не закончил фразу Исаев, когда вошел в открытую дверь Фурманов.
•     - … вот и я о том же и с тем пришел, - включился он сходу в беседу, - произвели мобилизацию даже в тех местах, куда Макар телят не гонял.
•     - И как? – спросил Чапаев, меланхолично поигрывая золотыми часами, то откроет крышку со звоном, то закроет ее.
•     Был он бос, но в галифе и белой солдатской рубахе.
•    - Бузят, - кратко ответил комиссар, - я только оттуда, не побили только, а таких матюгов насовали, хоть записывай на память. Я им про мировую революцию, как товарищ Троцкий учил, а они меня к моей матушке- покойнице.
•    - Знамо дело, - буркнул Чапаев, придвигая к себе ногой начищенный сапог, - ты им про революционное сознание, а они тебе про твою мать, это тебе не у Проньки за столом в перевертушки играть.
•    У Чапаева куда-то пропала меланхолия, глаза заблестели. Он обул сапог, другой, топнул по штабному древесному полу, попробовал звук, понравилось и он выдал краткую, но звонкую чечетку.
•    - Эх, гармоники нет! Но мы еще спляшем!
•    Исаев с радостью смотрел на ожившего Чапаева, а Фурманов с некоторым удивлением, не привычно было ему видеть в строгом комдиве такого плясуна.
•    - Так ведь, комиссар? – прошелся гоголем Чапаев, словно приглашая Фурманова на перепляс. - Так ты иди, скажи им, что сейчас придет Чапай и расскажет им все то, что они не знают, а если знали, то забыли напрасно.
• .
•    Фурманов с некоторой опаской появился в расположении новобранцев.
•    Они сосредоточились на большом дворе, где стояли уже пустые амбары, когда-то приспособленные для хранения зерна, а теперь только одинокие крысы попискивали по углам и недоумевали, когда же наконец мужики выйдут на покос, когда примутся молотить сжатую пшеницу и овес, да засыпать на зиму в пустые закрома.
•    Собравшиеся загудели, завидев комиссара Фурманова. На их лицах была написана глубокая ненависть к этому ловкому и аккуратному молодому комиссару.
•     - Опять появился фентибобер, - ухмыльнулся худощавый мужик в солдатской шинели, - думает заигитировать до смерти.
•    - Лучше пусть агитирует, все интересно послушать, отвечали ему, - да гнать его дырявым лаптем, не пойдем и все, - гудели мужики, - всех расстреляют, что ли?
•    И вдруг действительно в Фурманова полетел пыльный дырявый лапоть и попал в лицо.
•    Фурманов оглядел эту враждебную толпу, которая вдруг как-то незаметно стала двигаться к нему, окружать его со всех сторон, молча, но неуклонно, что было самое жуткое.
•     Рука задрожала невольно потянулась к маузеру, но вдруг толпа отхлынула словно камень булькнул в мутную воду.
•    То на своем горячем жеребце ворвался прямо в центр круга сам Чапаев.
•    - Здорово, орлы! – весело крикнул он, сделал эффектную свечку, осадив коня. - что приуныли, служивые?
•    - Служивые еле живые, - возразил ему мужик в потасканной шинели.
•    - В Писании сказано- уныние – смертный грех! – возразил ему Чапаев.
•    - Не согрешишь- не покаешься, не покаешься- не спасешься, - пустился в демагогию солдат.
•     - Ты, наверное, класс в семинарии закончил? Попом хотел стать, однако?
•     - Это тебя, Василий Иванович, выгнали оттуда за непотребство видать, а мы в семинарии не ходили.
•     Но Чапаев говоруна уже больше не слушал, он заметил в толпе гармониста, спешился, забросил поводья на седло и позвал его:
•     - Что же ты прячешься, тудыть твою, а народ тут в тоске и печали? А ну выходь на круг!
•     Гармонист, молодой парень с копной кудрявых льняных волос вышел вперед
•     - Что знаешь-умеешь, разминая руки, словно собираясь косить, спросил Чапаев.
•     - Все умею, - не скромничая, ответил гармонист, пробежав пальцами по перламутровым пуговкам.
•     - Да ты что? Да и Шопена знаешь?
•     - Надо и его, Шопена, засобачим, как с куста! - артистично развел мехи гармоники парень.
•     - Давай «камаринскую»! – заразительно крикнул Чапаев, и, словно ему не терпелось сплясать, хлопнул в ладони, прошелся кругом, ударяя себя по каблукам начищенных сапог и неторопливо, даже с ленцой, напевая:
•    - «Ах ты сукин сын, камаринский мужик, заголил штаны по улице бежит», - гармонист, развернув мехи, стал потихоньку, вкрадчиво выводить мелодию, словно нехотя он повел ее, наклоняясь к перламутровому ряду, чуть касаясь пальцами пуговок гармони.
•     Все стали вслушиваться в знакомую мелодию, затихли, вытягивая шеи, чтобы видеть и гармониста, и плясуна.
•    - «Он бежит-бежит, пофёрдывает, свои штаники поддёргивает», - по рядам пробежал одобрительный смешок, новобранцы стали подмигивать друг другу, во, дает, кто уж притоптывать стал в такт музыке.
•    А гармонист еще добавил жару, Чапаев, словно стараясь перекричать музыку, выдохнул единым куплетом:
•    - «Снова пьяненький камаринский мужик у трактира с полбутылкою лежит. Все репьи собрал поддевкою, подпоясанной веревкою».
•    Гармонист собрал мехи, смолкла гармонь и в тишине раздалась чечеточная дробь, отбиваемая прямо на лежащих сорванных с петель воротах.
•    Все стали хлопать в такт, а многие и притопывать, словно ноги сами, независимо от хозяев, просились в пляс. 
•     Незнакомая барышня в городском одеянии целеустремленно вошла в толпу мужиков, остановилась, заметила Фурманова и помахала ему рукой.
•    Но тот не увидел ее, так как увлекся зрелищем и сам, как и все хлопал в ладоши и притоптывал добротными комиссарскими сапогами.
•    Несколько молодых парней образовали круг около Чапаева и, то сходились, то расходились под снова задорно зазвучавшую гармошку и под нее нетленные слова Камаринской:
•    - «Картузишко нахлобучив набекрень, у трактира отирается весь день. Бороденочка козлиная — Не короткая, не длинная…», слова, которые пропела вдруг, ворвавшаяся в круг барышня.
•    В азарте пляски никто и не задался вопросом что за барышня и откуда. Ее появление только раззадорило плясунов, а в особенности Чапаева, он, словно отвечая на ее слова, продолжил про мужика, про камаринского:
•    - «Ой же, ой же вы, комарики-рики, деревушка небольшая у реки. Мужики там безлошадные, но до водки дюже жадные.»
•     Все задорней и веселей был танец, в который втянулись все, просветлели лица, заиграли улыбки на губах.
•    Только Фурманов, завидев барышню, охнул, застыл как был, с растопыренными ладонями, едва успев прошептать тихо:
•    - Н а я!…
•     Казалось, что его хватил апоплексический удар.
•    А барышня отвечала Чапаеву, тоже отбивая дробь на воротах своими каблучками городской обувки:
• «Ух, ух, лопатешки мои, что вы ходите как будто не туды? Вы меня совсем не держите, Упаду – вы не поддержите».
•    Вывел Фурманова из ступора Исаев. Он потянул его за рукав, вытащив из приплясывающих новобранцев и спросил весело:
•    - Что не радуешься, комиссар? Или не ждал жену – то?
•     Фурманов что-то промычал, еще не совсем приходя в сознание.
•     - Или не твоя жена? Соврала мне, говорит, что жена. Или вроде?
•     - Вроде. Жена.
•     - Венчаные или как?
•     - Где ты видел венчанного комиссара? - наконец пришел в себя Фурманов, - на фронте вместе были. Санитарами.
•     - Забористая барышня, выплясывает как артистка.
•     - Она артистка и есть, - помолчал, - еще та артистка!
•     А Чапаев тем временем пустился в присядку, причем каким-то затейливым образом, сначала выбрасывая ноги прямо перед собой, а затем в стороны, что выдавало в нем опытного плясуна, Ная же, как звал ее Фурманов, а для других Анна, прошлась вокруг него белой лебедью, помахивая платочком, но круг ей не удалось завершить, она на полпути была схвачена Фурмановым за руку и увлечена прочь от веселого перепляса.
•    - Ты как здесь оказалась? - зашипел на нее Фурманов.
•    - К тебе приехала, - игриво ответила запыхавшаяся Анна.
•     - Кто тебя сюда пустил?
•     - У меня сюда назначение, на переднюю линию от Управления театрами, поднимать боевой дух бойцов Красной армии.
•     - Чапаев на дух баб не переносит, особенно на первой линии, машинисток даже и тех изгоняет.
•     - Чапаев это он? - кивнула на плясуна Ана.
•     - А то ты не знаешь.
•     - Наслышана. Как стали подъезжать, так на каждом полустанке о нем судачат. Я думала страшилище, а он вон какой!
•     И они пошли вон от толпы, по направлению к домику у штаба, где ютился Фурманов, упрекая друг друга и переругиваясь совсем по-родственному и чувствовалось, что их обоих очень многое связывает.
•     - Какой? Какой такой?
•     - Такой, как в песне. Чапаев-герой. Он же совсем не старый, вон какой артист!
•     - Ная! Ты опять за свое. Ты опять за свое, ты приехала снова мне портит кровь, терзать меня своими увлечениями.
•     - Они платонические. Меня восхищают настоящие мужчины. Не с куклами же мне играться. Мне уже 22 года, Димитрий.
•     - Тебя Чапаев вышибет с фронта завтра же, а я ни слова не скажу, даже наоборот, буду ходатайствовать.
•     - Посмотрим, - с самоуверенной улыбкой сказала Анна, - мне кажется, что все будет как раз наоборот.
• .
•     - Ты трагедия всей жизни последние пять лет, - сказал Фурманов, вваливаясь в свое холостятское жилье, впрочем, достаточно ухоженное и чистое, со столом, бумагами, блокнотом и картой с пометками карандашом на ней.
•    Во всем чувствовалось аккуратность и рабочий настрой.
•    - А ты мой милый ворчун, - сказала Анна, обхватывая за шею Дмитрия и впиваясь в его губы своими губами. …
•    … и все! Конец уюту и порядку, на рабочий стол полетели юбки Анны, строго заправленная по-солдатски постель превратилась в беспорядочную кучу из подушек, одеял, белья и простыней.
•    Оба они, Дмитрий и Анна, запутались в этом ворохе и из комнаты доносились только звуки поцелуев, мужской бубнеж и протяжный сдавленный крик: Диииимааааа!
• .
•    Летчики Жуков и Ольхович вместе с Багаевским, с одинаково перепачканными в мазуте руками возились с мотором старого аэроплана.
•    - Отлетал свое, нет смысла, - сплюнул Ольхович, сел и стал копаться в кармане галифе, поверх которого был надет просторный комбинезон.
•    - Все дело в форсунке, ее нужно точно отрегулировать. Она просто сработалась вот и все, - заключил Жуков.
•    - Как ты отрегулируешь, если там зазор как говорят шире маминой, как? Есть идеи? - спросил Багаевский.
•    - Идей нет, но должны быть, - не унимался Жуков, - а если напаять?
•      Ольхович наконец нашел в кармане что искал, - пакетик, раскрыл его, насыпал мелкой дорожкой белый порошок и втянул его через ноздрю без остатка.
•     - При перегреве напай потечет и хана котенку, - вставил свой совещательный голос Ольхович.
•    - Где ты хани опять достал? - удивился Жуков, - вчера говорил кончилась.
•    - Пока не погиб последний китаец, это зелие будет нас пленять и радовать. А их столько, что если каждый день топить в Хуанхэ…
•    - У тебя уже нос распух и глаза как у пьяного ежика блестят в тумане, - проворчал Жуков, - не боишься?
•    - Кого бояться в родной деревне? - весело ответил Ольхович.
•    - Не скажи! - Василий Иванович за злостное самогоноварение уже троих расстрелял.
•    - Так это же самогоноварение, злостное. Он такие примочки не знает.
•    - Новый комиссар в курсе всего, не дурик, сразу поймет в чем дело.
•     - Кстати о Василии Ивановиче, - поднял свою лохматую шевелюру Багаевский, - атаман Толстов лично объявил цену за его голову.
•     - И почем теперь голова Чапаева? - не унимался и острил Ольхович.
•     - Если исходить из цены за твою? - решил и Багаевский пошутить.
•     - А сколько моя? - фиглярничал Ольхович.
•     - Рубль в базарный день! - объявил цену Багаевский, - а у Чапаева в 25 тысяч раз ценнее.
•     - Что будем делать? - ухмыльнулся Ольхович, но осекся, шутки зашли слишком далеко и Жуков совсем без улыбки посмотрел на него и спросил:
•     - Так ты скажи, откуда опий у китайцев?
•     - Откуда я знаю, говорят, что есть два брата вроде Инь и Янь. У нас служит Инь, у них Янь, или наоборот, снабженцами.  Вот они меняются местами регулярно. Предлагаешь форсунку у них заказать?
•    - Ладно, пробуем, - прервал болтовню Багаевский и сел за штурвал.
•     Жуков и Ольхович взялись за крылья и покатили аэроплан на открытое место.
•     Общими усилиями они стали прокручивать пропеллер, мотор было дело схватился, заурчал, затем заглох и перестал подавать признаки жизни. 
•      .
•     Дмитрий и Анна спали, разметавшись на полу, неизвестно как оказавшиеся там, среди одеял, одежды и даже обуви.
•    Чапаев подъехал на автомобиле, Козлов, водитель, просигналил, и Чапаев, не дождавшись появления какой-никакой живой души, взбежал на крылечко и постучал в дверь.
•    Фурманов вскочил, быстро натянул галифе и как был, в солдатской рубашке и босиком, пошел открывать.
•    Анна сдернула со стола свою юбку, натянула через голову на тело, накинула кофточку и замерла, прислушиваясь.
•    - Комиссар! Это что за цыганский табор разместился в церкви? - резко, не здороваясь, заговорил Чапаев, - кто такие? Что им здесь надобно? Кто разрешил?
•    Фурманов подавил в себе неловкость от ситуации, плотно прикрыл дверь у себя за спиной и, придвинув гнутый венский стул, явно от иного хозяина, пригласил командира присесть.
•     - Тут такое дело, Василий Иванович, - по распоряжению самого товарища Луначарского…
    - А это еще что за хрыщ? - грозно спросил Чапаев, - комбрига Чарского знаю, а про Луна Чарского ничего не слышал.
   - Народный комиссар просвещения, Василий Иванович, так вот вышло распоряжение об проведении политико-воспитательной работе в РККА с привлечением для этого музыкальных и театральных деятелей. Вот и приехала к нам театральная труппа для вовлечения в этот процесс самый широкий круг рабочих и крестьян. В воспитательных целях.
   - Ёшкин крот! – воскликнул Чапаев, - и что теперь? Этот балаган будет тут путаться под ногами, а нам их кормить, поить?
   - Не только, - заметил комиссар.
   - И спать укладывать? – добавил Чапаев.
   - Если кому повезет, - ответил Фурманов.
   - Что-то мне кажется тебе уже повезло, - огляделся Чапаев, словно ища подтверждения своих слов, - не та ли плясунья-балерина уже заскочила к тебе на ночевку.
   - Я женат, - с достоинством ответил Фурманов.
   - Ух ты! На ком? – иронично спросил Чапаев.
   - На мне! - дверь во вторую комнату открылась и в поеме появилась Анна во всей красе и с грешной улыбкой на лице.
    Чапаев оторопел, такого явления вчерашней партнерши он никак не ожидал.
   - Василий Иванович, - довила Анна, чуть помедлив. – А меня зовут Анна, Анна Стешенко, протянула она руку Чапаеву.
    Чапаев быстро справился с минутным смущением и, подавив улыбку, пожал ее руку.
   - Будем знакомы, - холодно ответил он, но свои глаза от ее глаз он оторвал с трудом.  Ее глубокий, нездешний взгляд приковывал к себе. Ему вдруг показалось, что эти глаза вовсе без зрачков и уловить этот взгляд просто невозможно, смотреть в них было все-равно смотреть в темное ночное небо- конца и краю не видно.
    - А у вас глаза синие, - со смехом вдруг сказала Анна, - я думала, что вы старый и злой, а вы такой веселый и смелый! Настоящий герой.
   Чапаев прокашлялся, подкрутил свой ус и более что-то делать в такой ситуации он не придумал.
   - Ну что ж, располагайтесь удобно, раз товарищ Луначарский распорядился, там на верху виднее. Если что, обращайтесь ко мне напрямую. – Чапаев достал карманные часы, эффектно их открыл, посмотрел и строго произнес: - Товарищ Фурманов, у вас в распоряжении 15 минут, ждем вас на оперативном совещании. Не опаздывайте!
    - Нищему собраться, только подпоясаться, - фыркнул весело Фурманов, накинув на себя китель, и затянув поясной ремень, - вот и часы пригодились…
   - Сам товарищ Троцкий поменял на дивизию, - горько сказал Чапаев Анне и вышел на крыльцо…
    … пока Чапаев и Фурманов усаживались в автомобиль, Анна смотрела на них, словно сравнивала, на губах ее играла улыбка.
     Когда автомобиль тронулся, она помахала им вслед.
     Чапаев наклонился к уху Фурманова и что-то сказал ему.
     Фурманов рассмеялся. Похоже было, что они понимали друг друга с полуслова.
     .
   Анна вошла в комнату, прошла к столу, села с той же улыбкой и стала машинально перебирать бумаги. В руки ей попалась толстая тетрадь, она открыла ее, это был дневник Фурманова, и она сразу наткнулась на последнюю запись: «Передо мной предстал типичный фельдфебель с длинными усами и прилипшими ко лбу жиденькими волосиками. Глаза иссиня-голубые, понимающий взгляд».
   Записи ее заинтересовали, и она стала листать дальше, хитро улыбаясь сама себе.
   «Через несколько дней Фрунзе должен воротиться. С ним, может быть, приедет и Чапай. Ему поручат командование отдельной частью, может быть, целым полком. Высказывались опасения, как бы он не использовал своего влияния и не повел бы красноармейцев, обожающих своего героя, на дела неподобные. Политически он малосознателен. Инстинктивно чувствует, что надо биться за бедноту, но в дальнейшем разбирается туго. Фрунзе хотел свидеться с ним в Самаре и привезти оттуда сюда, в район действий нашей армии».
   Но ее уединение прервал стук в окно и две достаточно похабного вида девицы заглянули в него. Анна сделала им знак и поспешила на крыльцо.
    Там стояли девицы и вчерашний гармонист в хорошем расположении духа. А чуть в сторонке китайского вида человек, с улыбкой кланяющийся Анне.
   Неподалеку от них сшибал хворостинкой головки цветов угрюмый карапет не выше метра ростом, но при бороде и с хищным лицом оперного злодея. Мефодий…
   - Анна Никитишна! Мы уже начали репетировать, вот и гармонист нашелся и фокусник.
   Китаец извлек из-за пазухи голубя, отпустил его, тот высоко взвился в небо и вернулся, сев ему на плечо.
   - Вижу, нарепетировались, что ли уже?
    - Как можно, Анна Никитишна, только совсем немного, тут у них строгие порядки, неприведиосподе, сразу- расстрел.
    - Вот я и смотрю, чтобы ни-ни, идите, сейчас начнем.
    Девицы прихватив китайца под руки двинулись к церкви.
    - Ну что тебе, Мефодий? – спросила ласково Анна.
    - Что пишет писатель?
    - А ничего хорошего, Мефодий.
    - Это хорошо. - одобрил карлик.
.
    Навстречу машине, в которой ехал Чапаев и Фурманов, попалось две подводы, на которых лежали тела, с прикрытыми белыми рушниками лицами.
    Чапаев попросил остановить, вышел из машины, возница тоже спрыгнул, завидев Чапаева.
    - Порубали у Змеиного ключа, казачий разъезд, - словно оправдываясь за смерть товарищей, виновато сказал возница.
    - Вот, это к сегодняшнему разговору. Пора в степи навести порядок, - Чапаев перекрестился, - вези, завтра будет митинг, похороним как героев.
.
   У штаба организовалась стихийная коновязь, прямо к длинным пряслинам забора были привязаны разномастные лошади, тычущиеся мордами в мешки с овсом, висевшие на на их шеях, такое походное кормление не позволяло им разбрасывать ценный фураж.
   За забором, на небольшой площади проходили строевые занятия с новобранцами. Проводил занятия Захар, опытный командир, из бывших унтеров, и любое нарушение строя пресекал неукоснительно.
   Еще вчера разномастно одетая вольница из крестьян теперь была в новеньких пошитых мундирах и в сапогах.
    На крылечке собрались вызванные командиры оставшихся в Лбищенске вспомогательных частей и новых, еще не обстрелянных подразделений. Среди них попадались и уже знакомые лица: оба летчика, Жуков и Ольхович, Петр Исаев, Новиков Николай, начальник штаба и еще несколько человек из военспецов.
    Исаев распекал новоявленного командира, явившегося в немыслимом галифе, красной рубашке и увешенный всеми видами оружия. Он независимо расхаживал среди командиров, пока не попал на глаза Петру Исаеву.
   - Это что за петух голландский? – спросил он, глядя на щеголя, но обращаясь к командирам. Те и так посмеивались, но слова Исаева вызвали в них хохот, - Кто таков, служивый?
   - Петр Петров, избранный народом атаман, - не без гордости заявил Петров.
   - Ну если атаман, другое дело, - откровенно посмеивался Исаев, - а что ж ты пулемет с собой не прихватил?
   - Нужно будет, захвачу, - бодро пообещал Петров.
   - Слушай, Атаман, - Исаев заметил подъезжающую машину с Чапаевым, - кандюхай-ка отсюда и приведи себя в порядок, - внимание!
   И без команды собравшиеся обратили внимание на автомобиль, из которого выскочил, не дожидаясь остановки, Чапаев и весело оглядел собравшихся.
    - Здорово, орлы! – привычно поздоровался он, оглядев собравшихся.
    Те ответили радостным гулом.
    - Много вас, в штабе места не хватит, - по-деловому заговорил он, - тащи простыню сюда, - махнул он кому-то в окошке штаба.
   Его всегда понимали с полуслова и все, что он говорил старались сделать мгновенно. И тут же выскочил лохматый художник в блузе, но в галифе и вытащил рулон белой ткани, тут же подтащили длинный стол и расстелили простыню на нем. На ней была нарисована разными цветами карта местности.
   Командиры обступили стол, Чапаев, обняв Фурманова за плечи, подвел к столу и стал за столом в торце.
    - Товарищи командиры! – оглядел он склонившихся над картой, те подняли головы, внимая Чапаеву, - Позвольте вам представит нашего комиссара, Дмитрия Андреевича Фурмана…
    - Фурманова, - подсказал Фурманов громко.
    - Вы спросите меня, а зачем нам комиссар, если у нас есть командир, и вы будете правы, если спросите меня об этом. Вот что я скажу, любой командир, даже такой как я имеет свои недостатки и упущения. Не каждый командир так понимает задачу Коммунистической партии рабочих и крестьян, как это видно там, наверху для тех, кто руководит нашей борьбой за нашу свободу и справедливость. Допустим я, Чапаев, скачу с вами по степи и нам кажется, что все вокруг прекрасно и птички поют, ворон каркает и лягушки квакают, благодать! А стоит мне взлететь на аэроплане, так все вижу, как на этой карте, которая лежит сейчас перед вами, нет, не все хорошо, вот здесь, - Чапаев ткнул в карту, - белые порубали наш разъезд, вот здесь, - Чапаев показал южное направление, - расположена наша, 25 дивизия с Батуриным, а между нами чуть ли не 50 верст, мы все это видим и понимаем, что вдоль реки мы совсем не защищены и если летчики не заметят, то к нам с тыла очень легко добраться даже с пушками. Так, с высоты птичьего полета и смотрит на нас наше командование, а что бы мы не своевольничали, не увлекались легкими победами, а целенаправленно выполняли поставленные перед нами задачи, для этого и поставлен комиссар, как неусыпное око, строгое око революции. Сам товарищ Троцкий послал его в наши ряды в это очень сложное время, когда нам нужно на ровном месте сформировать и обучить новый отряд и вступить в бой в составе четвертой армии против казачьего атамана Толстова!  Прошу любить и жаловать! – Чапаев отошел на шаг от Фурманова.
   Командиры стали знакомится, представляться, жать руки.
   - Вы спросите, почему я не дал слово комиссару, - весело сказал Чапаев командирам, - а все просто- он сам его возьмет, если захочет. Комиссар такой, как и я начальник дивизии и без его одобрения я не могу поступить как считаю нужным, без подписи комиссара мой приказ считается недействительным- таково решение высшего начальства, согласно приказу РВСР №824 от 12 мая 1919 года. Думаю, товарищ Фурман еще скажет свое слово, дайте ему оглядеться, человек он хотя и молодой, но опытный и образованный…
   А тем временем Жуков и Ольхович пробились к Чапаеву, водившему по карте концом нагайки, что-то внушая Новикову, начальнику штаба.
   - Получается игра в кошки-мышки, - недовольно и резко сказал Новиков в ответ на чапаевские соображения, - причем мы в положении мышек, но не кошек.
   - Это ты сказал или это твоя шея скрипнула? - вспыхнул Чапаев, - как, как мы перекроем все дырки, через которые они проникают в нашу степь? И вот опять- по дороге я встретил телегу с телами наших бойцов, казара просто порубала их у переправы.  Дождемся, они нас ночью вырежут, сняв посты.
   - Тьфу на тебя, Василий Иванович, такое ляпнуть прям с утра. Я вижу решение в …- Исаев! - громко крикнул Новиков, - тебя касается. Исаев приблизился к столу, - разведка поставлена из рук плохо, мало того, из трех аэропланов летает только один, Жуков! Прислушайся! И то летает над позициями и летает куда вздумает Василий Иванович. А кто будет просматривать туда, до Урала, по реке? Кто будет отслеживать малейшие изменения в ландшафте? Да будь я при Толстом- атамане, я бы полк протащил по устью.
   - Мы в глубоком тылу, - заметил Исаев, - от нас до них три дня пути, да и лишних полков нет у них, все на позициях. А аэропланы, ну, вот и спросите у Жукова, я их вообще боюсь, аэропланов. - хмыкнул Исаев.
   Все посмотрели на Жукова, тот на Ольховича.
   - Есть один выход, - робко сказал Ольхович, - из двух сделать один. Тогда я могу взять на себя контроль над фарватером реки, я хорошо изучил его, не раз и не два летал и даже садился.
    - Как это сделать, из двух один? – переспросил Чапаев.
    - Багаевский хороший техник с летным опытом еще с войны.
    - Багаевский? – вспомнил Чапаев, - пусть сделает, срочно, скажи я попросил.
    - Приказал, - уточнил Фурманов, - ревтрибунал свое решение не отменял.
    - Попросил, - повторил Чапаев, - не тот случай приказывать, приказчик. Когда будет готово?
    - Думаю к вечеру, - ответил Жуков, - нужно еще и испытать успеть.
    - К вечеру подъеду, ждите, - пообещал Чапаев.
       Жуков и Ольхович направились к гаражам, где маялся одинокий часовой, приглядывая за Багаевским, который сидел и курил трубочку перед разложенными частями снятого с аэроплана мотора.
.
   - Поедем комиссар! – хлопнул Фурманова по плечу Чапаев, когда совещание закончилось и командиры стали разъезжаться, каждый красуясь на своем коне и оглядывая других, конное соперничество, чей лучше, процветало вовсю. А как же иначе?
    - Куда едем? - спросил Фурманов, с готовностью, направляясь к автомобилю.
    - В разведку! - хохотнул Чапаев, - да нет, не в авто, там это лишнее, вот наши боевые кони, - и Чапаев кивнул на стоявших отдельно на привязи двух кобыл, одна из которой, казалось, годилась другой в дочери, по росту чуть ли не на вершок была ниже другой.- держу для таких прогулок.
   Фурманов несколько напрягся. Он заподозрил, что Чапаев хочет усадить его на невзрачную кобылу, стремена у которой чуть ли не волочились по земле и таким образом принизить его достоинство, а то и просто опозорить перед народом. От такого человека можно было ждать что угодно, недаром в штабах жаловались на его неуправляемость, недаром он упорно его называет Фурманом и посмеивается в усы…
   - Не трожь моего скакуна! - воскликнул Чапаев, увидев, что Фурманов отвязывает низкорослую кобылу, - твоя Зорька, другая, умная и послушная, тебе враз будет, а я на Феньке люблю, да и скакать недалече- до переправы. Посмотрим, как служба идет, чует сердце не все там кирдысь. По дороге и обсудим пропозицию. Да не суй ты так ногу в стремя! Не суй. А как свалишься- понесет конь и не вытащишь ногу. На носочек, только носочком сапога упирайся, Вот так, - стал показывать Чапаев как нужно держать ногу в стремени. - И… Садись.
   Для Фурманова первая посадка на лошадь чуть не стала последней, он не рассчитал и, вставив левую ногу в стремя, сильно оттолкнулся правой, чтобы лихо взлететь на боевого коня, но перестарался и перелетел на другую сторону, зависнув на левом стремени. Хорошо Зорька, видимо, все поняла про комиссара и не сдвинулась с места, только насмешливо пряла ушами.
   - Может с забора попробовать? - предположил Фурманов.
   - Может. Костыли тебе с собой возить нужно, - хмыкнул Чапаев. - Давай снова.
   Наконец Фурманов взгромоздился на лошадь и победно огляделся вокруг. Жаль только шашки не хватало, а так- вполне лихим наездником казался сам себе.
    Поехали потихоньку, не торопясь, взяли направление через поле к реке, где и была переправа, наиболее мелкое место в округе, но сейчас после жары тем более, вода переливалась через камни широко, но не глубоко.
    Чапаев что-то мурлыкал себе под нос, иногда поднимая голову, оглядывая местность, кусты и очерет, забивший все берега так, то ни пройти, ни проехать.
   - О чем ты думаешь? – неожиданно спросил Чапаев.
   - Так, о разном, - ответил Фурманов, не удивившись, он уже стал понемногу привыкать к неожиданным вопросам Чапаева, полагая, что как человек, привыкший все время быть в центре внимания, он не терпел, когда другой человек выпадал из его сферы влияния.
   - А я, понимаешь, вот еду, а голова сама работает- вот если что, то вот тут на взгорке поставить один пулемет, оттуда, по ложку, пустить десяток конных для отвлечения внимания, а ударить вон оттуда основными силами. Под пулемет их положить…
   - И кромсать? – продолжил Фурманов.
   - Нет, комиссар, они побросают оружие и сдадутся. Почти все и перейдут на нашу сторону, а мы их примем, знаешь почему? – Чапаев сам задавал вопросы и сам на них отвечал, - потому что народ темен. Темен, но он смекнул, что у них, - Чапаев махнул рукой за край горизонта, -  то, от чего народ страдал веками, а у нас. - Чапаев развел руками вокруг себя, словно делая заплыв на воде, - свобода, равенство, братство, земля, воля, фабрики рабочим и счастливое будущее для всех. Так за кого они пойдут воевать? Правильно они пойдут за Чапаева воевать, а этим, - Чапаев погрозил нагайкой в сторону горизонта, - этим шиш! Нет им народной поддержки. Такова историческая правда.
   - Все так, - вставил слово в речь Чапаева Фурманов, - это мне напоминает что-то, не знаешь, что?
   - Правду народную напоминает.
   - О Степане Разине слышал? - с недоверием спросил Фурманов.
   - А кто же не слышал! Из наших мест был, народ помнит до сих пор. « Из-за острова на стрежень, На простор речной волны Выбегают расписные, Стеньки Разина челны!»- пропел Василий Иванович.- Подтягивай! Или ты басурманин?
    Фурманов стал подпевать. На душе у него полегчало:
   - На переднем Стенька Разин, Обнявшись с своей княжной, Свадьбу новую справляет, И веселый, и хмельной…
. 
    Так они с песней и нагнали красноармейцев, идущих на смену дежурного поста у переправы.
   Федул командовавший сменным отделением, встретил начальство радостно, но настороженно.
   Чапаев приказал следовать за ним, но тихо и никак себя не проявляя, притом хитрО подмигнув Федулу. Тот и понял, Чапаев затеял внезапную проверку боеготовности красноармейцев.
   Они тихо прокрались к посту и им открылась прекрасная картина неусыпного бдения и железной дисциплины: пока часовой дремал в тени развесистой ракиты, все остальные, сложив одежду кучками, а винтовки в пирамидку, купались в омуте чуть выше переправы.
   На всю округу разносился хохот и крики.
   Чапаев оценил обстановку и все дальнейшее произошло мгновенно, он исчез в кустах, но появился за спиной у часового, в одну секунду, придушив его через локтевой сгиб, уложил его на землю, а последовавшие за ним два пластуна собрали одежду, винтовки и исчезли в кустах.
   Осталась на том месте только одинокая гармонь.
   Купальщики продолжали весело резвиться.
   Чапаев, достав маузер, и стал палить в небо с криком:
   - Шашки нагло! Арш- арш! За царя – батюшку и за Учредительное собрание, вперед, казаки! Руби краснопузую сволочь! Руби большевиков-коммунистов, марксистов-ленинцев! Троцкистов поганых!
    Федул и его взвод тоже стал палить в белый свет, создавая шумовой эффект атакующей казачьей лавы.
   С первых выстрелов новобранцы повыскакивали на берег к своим винтовкам, к одежде, но ни того, ни другого в помине не было.
   Они заметались по берегу, не понимая куда бежать, так как крики, казалось, разносились со всех сторон.
   Один ловкий, тот, гармонист, увидев одетого придушенного часового, стал стаскивать с него штаны.
   Тот очнулся и оказал сопротивление, но было поздно. Натянув штаны, гармонист побежал за гармоникой.
   - Становись! - выкрикнул Федул сурово, ему было не до смеха, - Равняйсь!
   Услышав знакомый голос Федула, бывшие новобранцы, а теперь молодые бойцы РККА поспешили строиться, прикрывая причинные места обеими руками.
    Строились в том, в чем были, то есть в чем мать родила.
    - Смиииррррнааа! - рявкнул Федул, повернулся на каблуках и, приложив руку к козырьку, доложил Чапаеву, - по вашему приказанию за нарушение воинской дисциплины отделение арестовано!
   Чапаев принял доклад, оглядел строй и изрек:
   - С песней шагом марш! К чертовой бабушке!
    Гармонист, обретший свою гармонь, рванул мехи:
   - По диким степям Забайкалья где золото моют в горах…
   И с песней, как были бойцы двинулись строевым шагом по пыльной дороге в сторону Лбищенска.
    Фурманов хохотал, вытирая слезы.
   - Кто в войну пластуном был, то и в цирке не смеется, - заметил печально Чапаев.
.
   Вдруг неподалеку раздались винтовочные выстрелы.
    - В ружье! – крикнул Чапаев, вскочил на лошадь Фурманова и взлетел на пригорок.
    К переправе неслись всадники, преследуя красноармейский разъезд.
    Чапаевцы открыли по ним беглый огонь, и казаки, развернувшись, попытались скрыться в прибрежных зеленях, но преследуемые, поддержанные огнем, вдруг развернули коней и перехватили инициативу, отрезав их от чахлой рощицы и направив на вытоптанное поле. 
   - По коням! - взял на себя командование Чапаев и мгновение ока красноармейцы вскочили на коней и устремились за ним.
   Те же, кто остался без одежды нашли ее в кустах и поспешно одевались, кто что схватил.
    Фурманову ничего не оставалось делать, как взобраться на низкорослую кобылку и та, почуяв на себе седока, устремилась тоже в бой и сдержать ее не было никакой возможности- Фурманов при посадке уронил повод на землю и ни управлять, ни держаться ему было не за что и нечем.
    Кобылка понеслась, а комиссар подпрыгивал в седле, стараясь не вылететь из него на скаку, причем его подскоки в ритме не совпадали с галопом, и он тяжко бился своей филейной частью об жесткое кавалерийское седло.
   Все это было бы ничего, но вдруг он увидел, как прямо на него несется, хрипя и разбрасывая желтую пену огромный черный конь, а на нем весь в крови страшный расхристанный казак с черной бородой.
    На минуту Фурманову показалось, что они летят на него словно в каком-то замедленном сне, медленно и неуклонно, а он сам двигался как обычно, быстро вырывая свой маузер из кобуры и машинально взводя курок, он понимал, что это на него летит его смерть в образе бородатого черного казака.
    Фурманов почему- то прошептал: конь-блед, конь блед! И нажал курок.
   Казак откинулся в седле, глянул удивленно и сердито на Фурманова, но тот только успел что-то крикнуть, яростное и торжествующее, свалился вместе с лошадью, которую просто сбил с ног казачий боевой конь.
   Опрокинулся и конь вместе с казаком, который, весь в крови упал на Фурманова, словно пытаясь его придушить или обнять как дорогого товарища.
   Так они и завалились вместе, и Фурманов отметил вдруг, что его ноги не застряли в стременах, он пошевелил ими, выползая из-под казака, который хрипел в конвульсиях сжимая и разжимая кулаки.
   Лошади стояли рядом, удивленно глядя на своих седоков, не понимая, что их заставило так поступать друг с другом, затем, убедившись, что эта загадка для них неразрешима, опустили головы и стали щипать сочную из-за близости речки траву, кося глазом на затихших своих хозяев.
     .
    Под театр выбрали здание недавно разрушенной церкви, снаряд, попавший в купол, снес часть его и теперь она стояла похожая на человека с отрубленной головой.
   Над притвором висело красное полотнище с надписью: Вся власть Советам! а чуть ниже: Народный театр, и висели две маски, одна из них плакала, зато другая смеялась.
   В алтарной части храма уже была устроена сцена, а на том месте, где располагался клирос, стояло пошарпанное пианино, на котором мастерски играл Мефодий, постукивая каблуками ботинок, словно копытцами. Был он во фраке, с бабочкой и клетчатых штанах.
   Рядом с ним стоял столик, за которым китаец манипулировал с прозрачными емкостями, в которых он наливал воду, опрокидывал их, и они оказывались пустыми, затем пил из пустого бокала и пускал фонтан воды фыркая как лошадь.
   На месте царских врат и престола две артистки с раскрашенными лицами жонглировали круглыми шарами, похожими на бомбы.
    Шла репетиция предстоящего концерта и Анна задумчиво расхаживала по серединной части храма, поглядывая на суетящихся красноармейцев, сгребающих в кучу битый кирпич от купольной части, куда попал снаряд и где в том месте зияла дыра, в кучу собирались и остатки тканей, битые иконы, лампады и прочая церковная утварь.
   За спиной у Анны бродил немощный монашек вековой старости, оглядывал разруху и бормотал себе под нос: господе прости наши прегрешения, как и сказано было святым Антонием и церковь твою превратят в хлев и есть будут дары твои и отрыгивать, и дети их вырастут без любви к тебе рожденные в блуде и неверии, - монашек склонился над кучей, стал выхватывать оттуда побитые иконы, собирать на локоть, как дрова из поленницы, стараясь унести их от поругания.
   Белокурый красноармеец, краснощекий и веселый, зубоскалил в сторону монаха:
   - Так отменили, дед, бога - то, отменили постановлением Совнаркома, послали его куды подальше. Гы-гы!
    Но дед не поддавался провокации, кивал головой, поддакивал и собирал иконки и складывал в стопку.
   – Не веришь? – не унимался весельчак, - давай проверим. Давай забьемся на четвертак.
   - Простиосподе,- только шептал испугано монашек.
   - Вот, смотри, - малец задрал голову к куполу, где зияла дыра и голуби уже устраивали там свою новую жизнь, воркуя и перелетая с балки на балку.
    Малец сложил ладони трубой и громко, что есть силы прокричал в опасную пустоту с торчащими кирпичами и балками:
   - Боооогаааа неееет!- эхо повторило несколько раз этот клич: Нет. Нет. Нет!
   Парень стал, раскинув руки под небесной пропастью и засмеялся, - ну что, что?
   И вдруг на его лицо упала капля, парень машинально смахнул ее, затем глянул на руку и с гадливостью отер ее об штаны:
   - Гадят и гадят, сволочи. Контра, а не божии птички.
   Монашек вдруг улыбнулся, но спрятал улыбку, наклонясь над мусорной кучей.
    - Что ты здесь ищешь все? - грозно спросила Анна его, - иди отсюда, - махнула она на монашка. – и без тебя тошно.
.
     Вдруг дверь притвора отворилась и в ее проеме явился подтянутый, в ремнях, папахе и при шпорах сам Чапаев. Он оглядел разрушенное помещение церкви, словно не замечая Анну, стоявшую посредине.
   - Василий Иванович! - воскликнула та, обращая на себя внимание, - неужели вы?
   - Анна Никитишна? - вот где вы приютились, - еще раз оглядев помещение, с удивлением сказал Чапаев, - а мне говорят: в церкви она, в церкви, я уж думал молитесь за наши души грешные, а вы вот как, с музыкой да танцами! - Чапаев весело подшутил над Анной, боясь посмотреть в ее глаза, только вскользь взглядывая на нее.
   - Труд наша молитва, - ответила Анна, - что привело вас к бедным артистам? - Анна, наоборот, вглядывалась в глаза Чапаева, пытаясь заглянуть в них, словно желая вытащить из этого голубого омута что-то свое, ей так необходимое.
   - Поедем, Анна Никитишна, в госпиталь…
   - …Дмитрий? Что с ним? - встревоженно спросила Анна.
   - Ничего страшного, боевое крещение получил. - почему-то хмыкнул Чапаев.
   - Мефодий! - крикнула она маленькому пианисту, стоявшему у инструмента, с насмешкой взирая на Чапаева, - присмотри здесь, я в госпиталь к Дмитрию Андреевичу. Он ранен.
   Мефодий прошелся по сцене цокая каблуками, и Чапаев проводил его внимательным взглядом.
   - Это наш музыкант. - упредила вопрос Анна. – выпускник Венской консерватории. Маг…
   Чапаев вопросительно посмотрел на Анну
   - Колдун и фокусник.
   Чапаев задумчиво покивал головой и ничего не ответил.
   Но видно было что этот фокусник ему не понравился.
.
   Чапаев неожиданно для Анны открыл дверь автомобиля и пригласил ее сесть, сам же, обойдя корпус, сел с другой стороны рядом с ней. Водителя Козлова не было на месте, Чапаев, перегнувшись через сидение, посигналил.
    На звук явился белобрысый улыбчивый красноармеец и весело сообщил:
   - Их нет пока, Козлов занят. Они гадят во дворе в сарае, приспичило.
    Чапаев охнул, пересел на водительское место и завел мотор.
    Анна вдруг сама открыла мудрёную дверь и села рядом.
   - Поехали? - спросила она с сомнением и вызовом.
   - Поехали! - решительно сказал Чапаев и выжал сцепление.
   - Вы и авто водите? - спросила Анна, когда они легко тронулись и медленно поехали через площадь, по которой сновали конные и телеги, запряженные парой.
   - Предпочитаю, - ответил Чапаев, достаточно уверено ведя автомобиль, - вот все Жуков не дает сесть за штурвал самолета, но сядууу! - нравится.
   Чапаев крутанул баранку, и они устремились по главной улице, состоящей из сплошных ухабов и рытвин. Автомобиль стало мотать, и он передвигался скачками, словно хромая лошадь.
   - Чувствуется, что кавалерист за рулем, - засмеялась Анна, невольно, а может вольно прижимаясь к плечу Чапаева.   
   - Прокатимся? - скорей утвердительно, сказал Чапаев, - мы торопимся?
   - Торопимся, но не очень, - весело сказала Анна, - в госпитале обед и тихий час.
   - Тогда на аэродром! - решительно сказал Чапаев, - что они там слепили из двух самолетов. Посмотрим.
    .
    Появление Чапаева на автомобиле и с Анной авиаторов нисколько не удивило, им некогда было удивляться, так как они все трое были поглощены работой с двигателем на собранном самолете.
    Другой, раскуроченный и понурый стоял в стороне, покорно ожидая своей участи.
    Жуков, Ольхович и Багаевский были изрядно перемазаны отработанным маслом, тавотом и пропитаны авиационным керосином.
   - Во черти! - восхищенно сказал Чапаев, - ну как, пробовали уже?
   - Ждем вас, Василий Иванович! - улыбнулся Жуков, - без приказа никак…
   - Штурвал не забыл вставить? - напомнил Жукову его проделку Чапаев.
   - Так один только полетит, пробный полет.
   - Сам?
   - Нет, Багаевский, - хмыкнул Ольхович, - он все-равно приговоренный.
   - Тьфу на тебя! - фыркнул Багаевский, - перед вылетом такое ляпнуть.
   - А карасину хватит долететь? - всерьез спросил Чапаев.
   - Смотря куда, - ответил Багаевский.
   - До белых. - мрачно пошутил Чапаев.
   - Хватит, - поддержал Багаевский разговор, - Если взлетит…
    Наконец Багаевский сел за штурвал, а все остальные, схватившись за крылья, оттащили аэроплан на ровное место для взлета.
    Жуков мощно крутанул пропеллер и мотор завелся.
   - От винта! - весело крикнул Багаевский и стал выруливать на полосу с покошенной травой.
   Чапаев открыл свои часы и глянул на стрелки.
    Аэроплан, неуверенно, как перепуганная птица, медленно стал двигаться по полосе, а затем, словно вспомнив что-то забытое, пошел быстрее, и вот уже весело заскакал по буеракам и неожиданно взлетел.
    Оставшиеся на земле радостно закричали, но пилот, сосредоточенно слушал мотор, производил какие-то манипуляции и ему некогда было смотреть вниз.
   Наконец мотор запел ровно, крылья перестали качаться из стороны в сторону и аэроплан, слегка задрав нос, словно взбираясь по отлогой горе, стал набирать высоту.
  - Улетел, - констатировал Чапаев, пряча часы в карман.
  - Думаешь вернется? – неожиданно спросил Жуков у Чапаева.
  - Посмотрим, - ответил тот, пожав плечами.
   Анна удивленно смотрела на мужчин и слушала их разговоры, не понимая, где они шутят, а где говорят серьезно.
   Аэроплан словно растворился в сером небе, в котором, хотя и стояла жара, не было синевы, а только знойная серость и даже птицы не появлялись в нем, видимо ожидая грозы или сильного дождя.
   - Поехали! - неожиданно сказал Чапаев, открывая дверь автомобиля.
   - А как же летчик? - удивилась Анна, - он прилетит?
   - Не прилетит, оба - под трибунал, - спокойно ответил Чапаев.
    Автомобиль тронулся, Жуков и Ольхович взяли под козырек.
    Анна печально посмотрела на них, а затем на Чапаева, тот что-то насвистывал, вглядываясь в разбитую дорогу, стараясь вовремя объехать глубокие рытвины и не попасть в колею, словно плугом прорытую вдоль дороги.
   Они выехали за околицу, проехали пост с часовыми старой выучки, он четко отсалютовали «На краул!» и Чапаев одобрительно на них посмотрел, приложив ладонь к папахе.
    Дорога становилась уже, придорожная трава наползала на колею, пока та совсем не потерялась.
   Чапаев отпустил руль, автомобиль въехал в разнотравье и заглох.
   Чапаев откинулся на сидении, бросив папаху на колени, закинул руки за голову и стал смотреть в голубое небо.
   Анна так же откинулась и стало казаться, что они плывут в лодке среди разноцветной воды, а легкие облака неподвижно висят над ними.
   Чапаев достал часы, глянул на них и, не убирая, продолжил смотреть в небо.
   - Летит! - сказала Анна, вглядываясь в далекую точку чуть выше горизонта.
   - А куда ему деваться, - сказал весело Чапаев, -  другого пути нет.
    Анна посмотрела на Чапаева долгим взглядом и вдруг, неожиданно для себя, она обняла Чапаева и поцеловала долгим поцелуем, закрыв его своим телом.
    Чапаев обнял Анну, и они так застыли, словно представляли собой одно тело, внезапно обездвиженное по чьей-то воле.
   Но треск и гул самолета стал приближаться и вот уже появился совсем близко, делая небольшой разворот и даже видным стало лицо летчика в кожаном шлеме и очках.
   По гриве волос, выбивающихся из-под шлема, было ясно, что это никто иной как Багаевский.
    Тот издалека заметил автомобиль в степи и догадался, кто мог быть в этом автомобиле, и поэтому он пролетел над ним, что-то прокричав и показав рукой в летных перчатках большой палец.
   В ответ Анна радостно замахала руками над головой, а Чапаев, подняв упавшую с колен папаху, тоже замахал пилоту вслед.
   Не зная почему Василий и Анна стали громко смеяться и радостно обниматься.
   То ли, что Багаевский выбрал правильный путь в жизни, то ли оттого, что им было хорошо в этом чистом поле, полном цветов, летнего зноя и звона.
.
    Часовой у ангара наблюдал за суетой на веранде жилого барака.
    Пока резали на стол конину, лук и сало, все проходило тривиально и часовой только сплевывал завистливо, но когда принесли бутыль с надписью: «Казанская смесь»-  Газолин+ Эфир, он не удержался и зацокал языком. Жуков погрозил ему пальцем и знаками приказал смотреть в оба.
    Наконец появился и Багаевский, вытирая руки ветошью и разглядывая свои ладони с въевшейся гарью.
   Сели за стол, Жуков налил в жестяные кружки Ольховича и Багаевскому, себе же в щербатый бокал.
   - Товарищи и господа, - начал он тост, -  первый бокал предлагаю осушить за выпускников Гатчинского летного училища. Мало нас осталось в живых с тех пор, многие не дожили до конца войны, может и хорошо, кто мог подумать, что потом мы будем воевать не только на разных фронтах в России, но и воевать за разные цели и идеалы. Но тем не менее нас многое объединяет и прежде всего- небо, у нас одно небо и дайбожа, что мы его в будущем будем делить только с птицами.
   - Красиво сказал, Жуков, - закусывая, поддержал его речь Багаевский, - только вот беда, мы всегда возвращаемся на землю, а тут нас ждет не всегда справедливость и уверенность в завтрашнем дне. Нас используют самые разные силы, с которыми нам не всегда по пути. Что делать? …
   - Что делать…- вздохнул и Ольхович, - наша печаль.
   - …отсюда возникает второй тост, и он не будет неожиданным.
    Жуков разлил еще из бутыли со страшной надписью: «Казанская смесь» по кружкам.
   - За Василия Ивановича! - поднял кружку Багаевский, - кстати, он не пьет или изображает из себя институтку?
     Жуков проглотил жидкость, закусил и, прожевывая сало, ответил:
   - Понимаешь ли в чем дело, Афанасий, в нашем народе нет этих традиций - питие, табакокурение, это все пришло из России. У нас пили только забродивший хмель в холодном виде.  Вот я обрусел до того, что кажется с юности не просыхаю.
   - А ты кто? Нерусский?
   - Эрзя, - ответил Жуков.
   - Ну, етиж ты, тришкин кафтан, нерусь кособокая, - захохотал Багаевский, обнимая приятеля. Я думал из казаков.
   - А я вообще из ляхов, - вставил свои пять копеек Ольхович, - холера пшеклента!
   - Так что про народ-то? Про Чапаева?
   - Из наших он, из коренных. Поэтому народ и идет за ним, верит в него. Вон отобрали у него обученную дивизию, так он новых набрал и снова будет на коне.
   - Какой смысл в том, что лишили дивизии и отдали Хвесину?
   - Товарищ Троцкий смотрит шире и глубже, - заметил Ольхович, - ему такие народные полководцы только на первых порах нужны. Такая же история с Борисом Думенко, создателем первой конной, так того - просто расстреляли как ненужный элемент убрали. И Чапаева уберут или заставят подчиняться…
   - А скажи, - поинтересовался Багаевский, - если убрать Чапаева, сможет атаман Толстов взять край под себя?
   - Скажу одно, - задумчиво сказал Жуков, - без Чапаева, пожалуй, тут, вокруг будет сплошное болото его и брать не нужно, само сдастся. Хоть кому, кто придет, тот и возьмет. Народ темен, куда погонят, туда и пойдет.
   - Вот уж так! – засомневался Ольхович, – и за царя пошли бы?
   - Тем более за царя-батюшку! Все до единого поднялись бы. Это там в Московиях и Петербургах вольномыслие и безбожие. А у нас- лиши царя и бога- пропадет народ. Так мы все устроены. Все лишь на чапаевых и держится. Чапаевы и несут народу слово правды, значит слово божье.
   - Значит все держится на Чапаеве? - переспросил Багаевский задумчиво.
   - На нем и держится. Другой вот пустил бы тебя в расход и фамилию не спросил, а он нет- а послужи –ка Багаевский своему народу. Это же твой народ.
    - Я-казак, - заметил захмелевший Багаевский, - думаю у нас свои водятся выхухоли. Разве забудешь резню в мае прошлого года? Подтелков и Спиридонов были повешены, а 79 станичников расстреляны при народе. Думали конец красной заразе положили, ан нет! С тех пор и пришла на Урал братоубийственная война и казни казаков казаками. Так что сейчас ты или красный, или белый, другого цвета нет у казаков.
   - А сам-то что? – спросил Жуков, - сам определился?
   - Покраснел от стыда, - пробурчал Багаевский.
   – Но стыд не дым – глаза не ест- вставил свои пять копеек Ольхович.
.
    Дмитрий как был в исподнем, пристроился за маленьким столом, стоявшим в палате и аккуратным почерком выводил на чистом листе буквы, которые косо ложились на бумагу. Писал он левой, правая его рука была перевязана, он ею поддерживал лист. 
   В правом верхнем углу листа стояло официальное: Кому (Фрунзе М.В., командарму), от кого: Фурманова Д. А. комиссара 25 стрелковой дивизии. Были уже написаны и первые строчки донесения: «Из Чапаева может выйти в будущем хороший работник, но на данной стадии развития и на данном посту Он опасен…»
   В дверь постучали, Дмитрий, не поворачивая головы, позволил войти. Это пришла Анна, она улыбалась и держала в руках кринку с молоком.
   Дмитрий продолжил писать, и Анна заглянула ему через плечо.
   - Ты пишешь левой? Удивительно! Сколько тебя знаю, никогда не видела, чтобы ты писал левой.
    - Всегда умел, - с улыбкой ответил Фурманов, - и левой и правой. Что самое смешное, еще в училище, когда учился, нужно было написать жалобу на инспектора, сволочь полную, я написал от имени товарищей анонимно. Так он полгода сверял почерка и не смог найти «этого писателя». Потеха. А тут видишь, пригодилось, - Фурманов приподнял забинтованную руку. – срочно нужно написать Фрунзе. Михаилу Васильевичу.
   - Давай я напишу, - с готовностью предложила Анна. Села за стол с другого края, придвинула к себе бумагу.
   Фурманов продиктовал: «Его необходимо изъять месяцев на 8 из среды льстецов и подобострастников…»
   - Подожди, это про кого? Ммм… про Чапаева, что ли?
   - Да, про него! … «которыми Он окружён и которые Его развращают морально, изъять и поместить в череду честных людей…»
    Фурманов задумчиво, не обращая внимания на вопросы Анны, посмотрел в окно и продолжил: «Отнять у Него на время власть, которою Он упоен до безумия и которая заставляет его верить в Свое всемогущество»
    - Как ты можешь такое думать про Чапаева? Как ты смеешь об этом писать командарму товарищу Фрунзе? Ты понимаешь, что это донос?
   - Разве я написал слова неправды? - голос Фурманова стал металлическим, - я –член коммунистической партии большевиков. Революцию нужно делать чистыми руками! Нам нужна железная дисциплина и это непростые слова. Только соблюдение ее на всех уровнях большевистской принципиальности и соблюдение партийной дисциплины приведет нас к нашей победе. Ты слышала слова товарища Троцкого? Ты слышала, что говорит этот кристальной честности человек? Таких как Чапаев, который то с эсэрами якшался, то с анархистами, пока не прибился к большевикам, нужно держать на железном крюке, вот так! – и Фурманов показал рукой как нужно насаживать на крюк таких людей. Таких командиров, - и держать их за горло, не давая пикнуть. Проявить свое анархистское нутро. Так велит партия! А если ты это не понимаешь, Анна, то тебе здесь не место. Впрочем, он и сам скоро вышибет артистов всех отсюда.
   - Не вышибет! - гневно сказала Анна, - ты с тех пор совсем не изменился, а может даже изменился в худшую сторону.
   - Я и не собираюсь изменяться! - сдержанно ответил Фурманов, - все говорит о том, что я прав.
   Анна вышла, громко хлопнув дверью, прошла мимо матроса, разобравшего свой пулемет «Максим» на перевернутой бочке. Он, окруженный стайкой мальчишек, аккуратно смазывал и любовно протирал каждую деталь, приговаривая: - Это у нас шептало, а это прицельная планка, а вот это совсем смешно- щечками называется, - мальчонки радостно улыбались, гордые общением с матросом.
   - Дядя матрос, а у тебя дети есть? - поинтересовался малец лет пяти.
   - Ого! – откуда же, я ишшо молодой, - хмыкнул весело матрос, - неженатый. А что интересуешься?
    - Батьку моего убили, мамка тоже одна, - откровенно признался малец, - ей бабка говорит- выходи замуж, Матрена! Вон она, - показал малец на красивую казачку, развешивающую белье на веревке.
    - Я те! От рук отбился! - услышала последние слова сына Матрена, - на горох в угол поставлю!
    - Вот! - слышал, - без батьки от рук отбился.
   Матрос засмеялся, засмеялась и Матрена. Они встретились глазами.
   - И я тоже! – встрял еще один претендент на отцовство, постарше.
    Фурманов вслушивался в голоса на улице и что-то записывал в свой блокнот, где собирались многочисленные его заметки о жизни на передовой линии. Ребятня во дворе его забавляла, и он вдруг стал улыбаться, невзирая на ссору с Анной.
.
    Театральные подмостки вынесли прямо перед церковью, завесив и стены, и вход плакатами.
   Висела яркая афиша «Анка – пулеметчица» с нарисованной девушкой в красной косынке, стреляющей из пулемета.
   Шли последние приготовления и даже на многочисленных скамейках были первые зрители- веселая детвора, разглядывающая загадочную театральную суету.
    Издалека послышался топот копыт, отрывистые команды и все притихли и засмотрелись, как сотня верховых красноармейцев с шашками и пиками проходила по дороге мимо церкви.
   Впереди на белом жеребце красовался Чапаев, рядом с ним два знаменосца и Исаев с Егоровым с обнаженными шашками.
   Командиры остановили коней, стали у разрушенных ворот, и Чапаев подал команду:
   - Запевай! - и сам, весело и дерзко глянув на собравшихся, затянул любимую походную, смешную казачью песню:
Эх(ы), шёл я яром(ы), шёл я низом,
У Натани дом с карнизом,
   Проходивший отряд подхватил:
Шё(горго)л я я(гарга)ром, шё(горго)л я ни(гирги)зом,
У (гургу) Ната(гарга)ни до(горго)м с карни(гирги)зом.
   Чапаев пропел следующий куплет-
 Синя крыша, новый дом,
Полусадник под окном.
   И отряд подхватил лихо-
Си(гирги)ня кры(гыргы)ша, но(горго)вый до(горго)м,
Па(гарга)луса(гарга)дник по(горго)д окно(горго)м.
   Артисты заслушались песней. Анна улыбаясь подошла к Чапаеву и спросила:
   - Прибыли свежие силы? Откуда?
   - Не узнаешь Анна Никитишна? Это те, кто вчера еще лаптями в нас кидался. А сегодня- чапаевцы!
   - Как радостно поют! - рассмеялась Анна.
   - Да продам гниды, продам воши,
     Куплю милому калоши.
     Чапаев подхватил вполголоса со смехом:
     Про(горго)дам гни(гирги)ды, про(горго)дам во(горго)ши,
     Ку(гургу)плюю ми(гирги)лому(гургу) кало(горго)ши.
     Анна удивленно посмотрела на него:
     - А спойте и у нас в театре, Василий Иванович!
     - Эхх!  И спел бы. Да одно дело лыку драть. друго дело - лапти плесть. Затем и воюем, чтобы петь можно было беззаботно. Как птицам. Зачем звали, Анна Никитишна?
    - Мы подготовили спектакль к показу красноармейцам и хотим, чтобы вы посмотрели, посоветовали, может что не так.
    - Это дело Фурмана, мое дело посмотреть и заплакать.
    - От чего заплакать, Василий Иванович?
    - От счастья, - ответил Чапаев, - только от счастья. Я готов, Анна Никитишна. 
.
    Они вошли во внутрь церкви, остановились перед сценой, где на переднем плане стоял пулемет «Максим», с которым возилась актриса.
    Мефодий  бренчал на пианино что-то грустное, на втором плане стояли два актера в новенькой красноармейской форме, не так давно утвержденной для бойцов РККА в зеленом шлеме с красной звездой и в рубахах с «разговорами», клапанами тоже красного цвета.
   - Приготовиться! Сейчас начнем сцену с пулеметом. Итак, Василий Иванович, юная девушка- ткачиха с Иваново прибывает на фронт для борьбы за Советскую власть.  Она решает стать пулеметчицей, чтобы разить врага в самых опасных и ответственных местах фронта. Воевать так воевать. Зовут ее Анна, все зовут ее – Анка-пулеметчица, так и называется наша пьеса «Анка-пулеметчица». Ее обучает стрельбе Петька, простой в прошлом деревенский парень и отличный пулеметчик. Он влюбляется в нее, но сердце ее принадлежит командиру, хоть он это не знает, но чувствует, что что-то здесь не так и думает, что Анке нравится молодой комиссар, тоже недавно прибывший на фронт. 
   - Эк закрутила, коза! – воскликнул удивленно Чапаев, - как так можно? Чего ее не устраивает Петька-то?
   - Простой он, а Анна – поповская дочь была, с претензией.
   - Вот стервь, как моя бывшая, - мотнул головой Чапаев, - а пулемет-то настоящий?
   - Настоящий, - с гордостью сказала Анна, - только пули вынули на всякий случай. Мефодий! Музыка!
   Мефодий появился откуда-то неведомо откуда, словно соткался из пыльных тряпок, валяющихся в углу.
    Тем временем зал заполнялся новобранцами, которые возвратились из бани в новенькой форме рассаживались на скамейках в ожидании «концерта».
    - Начали! - хлопнула в ладони Анна и актеры сразу же включились в действо.
   Мефодий стал наигрывать нечто тревожно-романтическое.
   - Ты не смеешь смотреть на нее со своими грязными помыслами, - вскричал первый актер, хватаясь за шашку, - она не для тебя рождена и не будет тебе принадлежать никогда!
   - Ой, тю-тю, чего ты забарагозил-то? Кто тебе сказал, что я на нее какие виды имею? – со спокойной усмешкой сказал второй актер, тем не менее доставая Маузер из кобуры.   
   Назревала кровавая стычка.
   Тут Анка- пулеметчица забеспокоилась, приложила ладонь к козырьку, вглядываясь в зал:
   - Кажется белые на горизонте! - актеры тоже вгляделись в зал, куда указывала рукой Анка, но ничего не увидели, продолжая коситься друг на друга как драчливые коты.
   В зале пробежала странная волна беспокойства, передние ряды стали оглядываться назад, а задние на приоткрытый створ двери.
   - Ты наганом не маши перед моим носом! - сказал первый актер, - крякнуть не успеешь, как изрублю тебя в капусту! - и взмахнул шашкой.
    - Белые!!!- заорала дурным голосом Анка и нажала на гашетку пулемета.
    Раздалась очередь холостыми. Запрыгала пулеметная лента, зазвенели пустые и горячие гильзы.
     Зал превратился в ад! некоторые сразу попадали на пол, раздались крики отчаянья и ужаса.
   Сидевшие на последнем ряду ломанулись в дверь, но кто-то упал, перегородив выход и задние ряды стали наседать на передних.
    Кто-то запустил скамейку в заново вставленные окна и, теряя сапоги, шапки, рубахи, публика в несколько минут покинула помещение.
.
   В зале остался только Чапаев с Анной, а на сцене- пулеметчица, пораженная своим актерским успехом и Мефодий еле сдерживающий смех.
   - Спектакль удался, - заметил Чапаев, - пулеметчицу можно наградить боевым   крестом от атамана Толстова, - они стали штамповать свои награды. Награждают тех, кто драпает ловчее.
.
   Мефодий и хунхуз устроились в грим-уборной на диванах из реквизита театра. Перед ними стоял аппарат, непонятный простому человеку - кальян.   
    После нескольких затяжек по очереди им уже стали грезиться непонятные голоса, напоминавшие голос Анны и Чапаева, доносившиеся из соседнего помещения, в прошлом кельи, куда поселилась Анна.
   Голоса переходили в шепот и говорили о любви и страсти.
.
    Солнце вставало над Гурьевом не сразу, сначала нужно было пробиться сквозь серые тучи, нависшие над Каспием, затем выбраться из путаницы разрушенных вышек нефтепромыслов, а потом уж и осветить старинный городок, вековую опору уральского (яицкого) казачества, золотые купола православных храмов и синие, в цвет небес старообрядческие церкви.
    К этому времени и те, и другие созывали свою паству к заутренней. Только перезвон колоколов смог оторвать двух засидевшихся до утра мужчин от стола, на котором была постлана карта местности с многочисленными пометками разными карандашами.
   Атаман Толстов встал, перекрестился на иконы, постоял перед ними, полковник Сладков тоже перекрестился, хотел было шагнуть ближе, стать рядом, но дверь открылась и ординарец, бородатый казак лет 50-ти кивнул им, не входя в кабинет и разу же распахнул дверь, получив разрешение.     Первым вошел штабс-капитан Суслов, начальник контрразведки, а за ним, улыбаясь и кланяясь щуплый китаец.
   - Присаживайтесь, - указал рукой Толстов на кресла, стоявшие у окна.
   - Говори, хунхуз. - сказал Суслов китайцу, - только не торопись и четче.
   - Ага, тетше, как и есть все там и штаба, и он сам что ни на есть, все в порядке, - китаец замолк, выжидательно заглядывая в глаза Толстову и краем глаза поглядывая на Суслова.
   - Переведите, господин штабс-капитан, - усмехнулся Сладков.
   - Давай, покажи на карте, - подвел Суслов китайца к столу, - где располагаются обычно посты наблюдения, где расположился штаб, все, что знаешь.
   - Вота, есть, - и китаец стал водить пальцем по карте, -а, вота есть! Стал он узнавать в нарисованных квадратиках дома, а в линиях улицы, - штаб, здесь командиры, тут- солдаты, тут- пулеметы, пушки, вот здесь часовые, - он тыкал пальцем, а Сладков делал пометки карандашом, уточняя данные.
   - Ну а сам Чапаев где ночует? - уточнил Сладков.
   - В штаб живет, внизу, - показал пальцем в пол китаец, - там много народа ночует, на крыше пулемет и здесь пулемет, - показал он на купол с крестом, - а здесь- больные, раненые, госпиталь. Не каждый раз ночует.
   Указал где находятся политотдел, трибунал, ревком и другие штатные учреждения дивизии, школа курсантов, авиационный парк, склады и обозы
   Наконец картинка расположения чапаевских сил прояснилась, и офицеры переглянулись, осмысляя информацию.
   - А скажи, - стараясь произносить каждое слово ласково, спросил Сладков, - а как ты умудряешься туда проникать? Там же все друг друга знают почти в лицо.
    Китаец рассмеялся:
    - Я для них одно лицо с моим братом, один человек мы.
     Толстов достал из ящика стола стопку монет, завернутых в бумагу и потому похожую на обрезок металлической палки, он протянул ее китайцу:
    - Твой гонорар, николаевские червонцы. Держи, хунхуз.
    - Брату повезу товар, там ждут его.
    - Какой товар?
    - Ээээ, хороший товар, маковый.
    - Опий возишь?
    Китаец заулыбался и мелко закивал головой.
   - Ну ступай! – отпустил Толстов лазутчика, - язык держи за зубами там.
    Китаец только радостно закивал в ответ.
   .
      Фурманов сидел у окна и писал: «Несколько дней назад... я стал замечать, что Чапай слишком нежно настроен к Нае. Я молчал, никому и ничего не говорил, все наблюдал, следил за переменою его к ней отношения…- он писал медленно, рука еще была перевязана и болела, проговаривал слова, словно исповедовался кому-то невидимому, но который незримо присутствовал здесь, в его маленькой комнате.
    А за окном все так же галдела малышня, на этот раз все хотели забраться на тачанку, но белобрысый Федя их отгонял, сам сидя у накрытого рогожей пулемета, свесив ноги и держа в руках хворостину.
     Мать его снова развешивала все постиранное ею, принесенное в корзине, только на этот раз среди всего прочего развешивала и черные широкие штаны, несколько тельняшек и синий выцветший гюйс.
    Жизнь ее налаживалась. Надолго ли?
   Фурманов смотрел на все это и не видел ничего, в его голове крутились горестные мысли: «Он стал искать уединения с нею, гулял иногда вечером, ехал возле ее повозки, смотрел ей нежно в глаза, ловил взгляды и улыбки, брал за руку – любовался ею. Ко мне сделался холодней в отношениях. Для меня уже несомненно теперь, что он любит Наю».
    На крыльцо вышел матрос, но его было трудно узнать в казачьих шароварах с лампасами и белой солдатской рубахе.
   «Он не может пробыть, не увидев ее, самое короткое время... Он хотел моей смерти, чтобы Ная досталась ему... Он может быть решительным не только на благородные, но и на подлые поступки»,- дописал фразу Фурманов и захлопнул тетрадь, пристукнув по ней рукой, сморщился от боли, словно собираясь заплакать.  Но, глянув в окно, передумал, во двор влетел Петр Исаев на своем гнедом, спрыгнул и что-то сказал матросу. Тот сразу бросился в дом.
    - Что случилось, Петр? - спросил Фурманов через окно.
    - Лечись, Дмитрий Андреевич, - с улыбкой сказал Исаев, - там небольшой отряд казары замечен Жуковым с воздуха, - пустим новобранцев на перехват. Пусть понюхают пороха. Чапаев просил тебя не звать, поберечь просил.
   - Что значит поберечь? - взвился Фурманов, - он не имеет права мне приказывать!
   - Ну если не имеет, то садись в тачанку с Авдюковым. Вот и хорошо, у него нет подсобника на патроны. Пойдешь?
   - Уже! - сказал Фурманов, на ходу застегиваясь и навешивая ремни, проверив патроны в маузере, вскочил на тачанку.
   Матрос Авдюков выскочил на крыльцо в казачьих шароварах, тельняшке и бушлате. Вместо бескозырки на голове у него красовалась круглая мохнатая папаха.
   - Ну вот и оказачился! - рассмеялся Петр, - ну и страшной! Комиссара не потеряй по дороге.
   - Держись, товарищ комиссар! – хохотнул Авдюков, - лейте на меня помои- жить без моря не могу!
   Тачанка рванула с места, чуть не опрокинув Фурманова, за ней побежали пацаны, а казачка проводила ее долгим взглядом, пока она не исчезла за поворотом.
   .
       Автомобиль с Чапаевым взлетел на пригорок, оттуда стал виден небольшой конный отряд казаков, наискосок пересекающий степь и устремляясь к речным зарослям, чтобы скрыться.
   Тачанка с пулеметом остановилась рядом с автомобилем, и Авдюков встал в полный рост, тоже оглядывая открывшийся вид.
    Подоспели и новобранцы, они были возбуждены, крутили головами, поглядывая на Чапаева.
   Только Федул был спокоен и сидел в седле, словно для него уже все было решено.
   - Ну ты понял, как пойдешь? - спросил его Чапаев.
    Тот кивнул.
   - Первый спешиться. Быстро за мной, - тихо приказал Федул и часть отряда, спешившись, пошли по ложбине к реке, придерживая коней за недоуздки.    
    - Ты понял? - спросил Чапаев Авдюкова, тот кивнул.
    И тут, словно впервые Чапаев заметил Фурманова.
    - Дмитрий Андреевич! Раненый. Зачем же в бой? – как-то несерьезно заговорил Чапаев, - убить же могут.
   Фурманов почувствовал фальшь в голосе Чапаева и не отвечал.
   - Что-то случилось? – Фурманову уже казалось, что Чапаев откровенно насмехается над ним.
    Чапаев пересел на коня и возвышался над тачанкой, покачиваясь в седле.
   - Исполняйте свои обязанности, товарищ Чапаев! – зло сказал Фурманов.
   - Ну, если комиссар разрешает….
    … шашки к бою! - сверкнули шашки, казалось выхваченные как молнии из-под полы и отряд сжался, словно пружина, - наголо! Рысью…
    --арш!
    И только теперь отряд казаков заметил, что на него двигается с шашками наголо небольшой отряд красноармейцев.
    Казаки развернули коней, перестроились мгновенно и стали отступать, разделившись на два отряда, уходя веером от погони.
    Тачанка неслась вслед за отрядом, ожидая своего выхода как артисты в цирке ждут своего номера.  Авдюков правил лошадьми, стоя, широко расставив ноги как на палубе при бортовой качке.
    Фурманов с маузером в руке, пытался поймать на мушку ближнего казака, который что-то кричал, размахивая кавалерийским карабином. Что кричал, зачем кричал казак?  Фурманов выстрелил, ох! Казак вывалился из седла, и конь его потащил за собой- а, не правильно держал ногу в стремени! - подумал Фурманов.
   Казачину, казалось, болтало по всем кочкам, превращая его тело в мешок с костями. Но не тут- то было, комиссар, казачина просто потешался! Он снова легко оказался в седле и влепил из карабина пулю точно в лоб Фурманову. Но! Но что-то спасло комиссара от смерти, видимо еще не получил свое на земле, недобрал комиссар. Пуля пробила его кожаную кепку аккурат там, где была привинчена звезда с молотом и плугом, новая звезда России, знак которой- молот рабочего и плуг крестьянина. Два класса, которые должны счастливо жить на ее просторах, остальным же такое счастье не предусмотрено. Особенно казаре! Пулю ему из маузера!
    Фурманов стал ловить на прицел молодого казака, но странно, на мушке его оказалась папаха Чапаева или показалось? Он выстрелил. Или не выстрелил?
    Грохнула граната, брошенная казаком в сторону преследователей.
    И он промчался наискосок мимо телепающихся в седлах крестьянских парней, злых, но неумелых, вытворяя уму непостижимые фортеля, стреляя на скаку раз, затем из-под брюха лошади- два и снова, цел и невредим уносясь, бросая поводья и валясь из седла.
    А тем временем основные силы казаков, попустив отряд в степь, с двух сторон бросились в атаку. И если бы вовремя матрос Авдюков не развернул точило и не открыл яростный огонь по ним, конец бы пришел и позор всем, всему отряду.
    Но казаки, только словно речная барка боками слегка толкнули отряд с двух сторон, порубали крайних и унеслись в степь. Унеслись, а там- ищи свищи! Как поется в песне: только пуля казаку во степи подруга, только пуля казаку во степи жена.
    В догонку им постреляли, потратили патроны, покричали…
   Только сейчас Фурманов заметил, что автомобиль с Чапаевым медленно едет по дороге к реке. Когда он пригляделся, то увидел, что Петр Исаев, склонившись над ним, перевязывает ему голову.
   Фурманов вопросительно посмотрел на Авдюкова. Тот недоуменно пожал плечами.
.
   Багаевский и Ольхович рылись в технической документации. Перед ними на столе лежали чертежи различных узлов аэроплана. Они внимательно их изучали, обмениваясь односложными репликами.
    На пороге появился китаец, оглядел летчиков, те не обратили на него внимания, продолжая изучать чертежи.
   Китаец покашлял, стараясь привлечь к себе внимание и тихо спросил:
   - Господин Ольхович могу знать?
   - Ты что, хунхуз, не узнаешь меня? - засмеялся Ольхович, - что с тобой?
   - Я не тот, я брат его, - шепотом сказал китаец.
   - Да? Ну до чего похожи!  Как родные братья. Принес?
     Китаец кивнул, прикладывая руку к сердцу, в том месте, где у него топорщилась куртка. Но притом глазами указал на Багаевского, не обращающего внимания на их разговор.
   - Да это свой, все знает, - успокоил китайца Ольхович.
   Но тот отрицательно покачал головой. Тогда Ольхович вплотную подошел к китайцу и склонил к нему свое ухо. Китаец что-то коротко шепнул ему, Ольхович отпрянул и искоса посмотрел на Багаевского, но тот не обращал на них никакого внимания.
   Ольхович теперь сам склонился к уху китайца и что-то спросил. Тот кратко ответил. Из этого всего диалога постороннему ничего понять было невозможно, но оба поняли все, что нужно и китаец ушел, оставив небольшой пакет, завернутый в холщовую тряпицу.
   Ольхович, фальшиво напевая, сказал Багаевскому:
   - Видишь, я же вам говорил, пока существуют китайцы, мы не пропадем.
   - Ну-ну, - задумчиво глядя на чертеж, сказал Багаевский, - а что еще стало известно?
    - О чем именно? – легко переспросил Ольхович, у которого уже закралась мысль, что Багаевский знает значительно больше, чем это кажется возможным.
   - Я знаю этого хунхуза, - спокойно сказал Багаевский, - очень даже хорошо знаю.
   Ольхович даже икнул, чтобы скрыть свое удивление:
   - Ты не путаешь его с братом?
   - Нет, я уже давно не путаю их, - усмехнулся Багаевский. - Когда выходят?
   - Завтра ночью, - тихо сказал Ольхович.
   - Так, 150 верст, три перехода. Конечно полковник Сладков пойдет. У него старые счеты с Чапаевым.
   - Ты готов? - вошел в ангар шумный Жуков, - «солнце всходит из-за тына, из-за Дунькиных ворот!».
   - Пора, пора, - успокоил его Ольхович, присаживаясь и снаряжая специальную трубочку для курения, - поразмыслить нужно, - хитро улыбнулся он Багаевскому.
.
   Фурманов заглянул в полуоткрытую дверь палаты. Первое, что ему бросилось в глаза- кринка молока на столике у кровати, а затем уже спина Наи (Анны) из-за которой была видна рука Чапаева, которую держала она в своей руке.
   Седой врач стоял у изголовья и вытирал руки комком белой ткани, он глянул на дверь, и Фурманов отпрянул.
   - Пока пусть поспит, сказал, выходя, врач, не беспокойте, Дмитрий Андреевич. Ничего страшного, пуля вошла по касательной в заушную кость, вынули без особого труда.
   - Пуля? - переспросил Фурманов тревожно.
   - Да, пуля, вот она, - показал врач в белый лоток, где среди зажимов и скальпелей в крови лежала сплюснутая пуля, - по всему видать от маузера.
   Фурманов пальцами достал пулю из лотка, запачкав их в крови, посмотрел на нее и сунул ее в карман галифе.
   - Не пуля! - значительно сказал он врачу, - не пуля, а осколок!
   - Ну осколок так осколок, - согласился врач, - я человек не военный, мое дело лечить и спасать, а вам уж….
    Фурманов прислушался к далекому звуку, подошел к окну, глянул на ясное небо и увидел улетающий самолет в сторону реки.
   - К хорошей погоде! - сказал врач, улыбнувшись, - аэропланы высоко летают.
   Фурманов улыбнулся в ответ и кивнул.
.
   Вдруг Ная-Анна вышла из палаты и, найдя глазами Фурманова, устремилась к нему. Тот стоял, засунув большие пальцы за ремень френча, стоял гордый и непоколебимый.
   - Димитрий! Что это? - спросила Анна, заметив на большом и указательном пальце кровь. – Ты ранен? С тобой плохо?
   - Нет! Со мной все хорошо! - вскричал Дмитрий.
   - Откуда кровь? Отвечай сейчас же! Откуда у тебя на руке кровь?
   - Это не моя кровь! – почти крикнул Фурманов.
   - А чья?
    - Это чужая кровь!
   - Ты убил?
   - Нет, не убил, но убью.
    Анна вдруг не выдержала и заплакала, прислонившись к косяку входной двери.
 На душе Дмитрия заскребли кошки, он не выдержал и выбежал из госпиталя прочь.
.
   Прочь, прочь от этого места! Сил не было всего этого терпеть.
    Фурманов почти побежал к речке, впадающей в Солянку.
   На берегу никого не было, и он достал свой блокнот, в котором лежала сложенная вдвое недописанная бумага, начинающаяся со слов:
   «Мне противны были ваши грязные ухаживания за моей женой. Я всё знаю, у меня документы имеются в руках, где вы изливаете свою любовь и хамскую нежность…» и Фурманов, пристроившись на коряге, продолжил писать.
   Он писал много и быстро, перечитывал, проборматывал написанное, вскакивал вдруг, словно пытаясь найти новые слова в воздухе, находил их и записывал на бумаге, навеки припечатывая адресата к позорному столбу и не давая тому ни одного шанса ни спастись, ни оправдаться. Но, видимо от картины многочисленных ужасов, которые накликал автор на несчастного подлеца, ему вдруг и самому стало не только страшно, но и обидно, писатель не выдержал и вдруг стал рвать обвинительный текст на мелкие клочки, порвал и бросил в протекающую под его ногами речечку, порвал и заплакал. 
   Листочки поплыли вниз по течению, унося с собой ту массу горечи неудач и падений, которые были записаны на них.
   Но не знал тогда начинающий писатель и комиссар, что рукописи не только не горят, но и не тонут.
    Дело в том, что чуть ниже по течению матрос Авдюков купал свою кобылу, напевая себе под нос «распрягайте, хлопци, коней, тай лягайте спочивать…», на которой он охлюпкой прибыл после жаркого дня освежить себя и ее. Вместе с ним полоскался в реке и белобрысый пасынок.
    А чуть далее- Мефодий, который зашел в воду по грудь и пофыркивал как лошадь. На берегу осталась его одежда и сапоги с высокими каблуками.
   И тут течение вынесло на Мефодия целый косяк порванного исписанного мелким почерком листа. Он захватил горсть текста, чуть прочел, понял, за текстом стоит что-то большее, нежели он знает и разумеет и потому стал его собирать и раскладывать мокрые листочки на зеленые листья лопухов.
    Авдюков, услышав отдаленное всхлипывание, поднялся, прислушался, пошел на звук и натолкнулся на комиссара.
   Тот сделал вид, что это всхлипывал не он, вроде квакали лягушки, улыбнулся и вдруг спросил:
   - А скажи, Федор, ты можешь определить, что это за пуля? - достал он из кармана тот кусочек металла, который он умыкнул у хирурга.
   Федор взял, повертел, покрутил:
    - Пуля, пуля, гмм, а кто тебе сказал, что это пуля?
    - А что это?
    - Это? Кусок дерьма. Мне в прошлый раз такое вошло под лопатку, это осколок от гранаты. Толку мало, но неприятно. Сам словил?
    - Нет. Это Чапаев словил. Тогда, в бою.
    - Взял на память? Молодец, показывай ему почаще- он не бережет себя.
    - Не бережет, - подтвердил Дмитрий.
.
   Мефодий на быстрых ножках нагнал Анну, спешащую в театр и стал вертеть перед ее глазами листом лопуха, в который были завёрнуты исписанные листочки.
   - Что это? – спросила, смеясь Анна.
   - То, что Аннушка хочет, - весело ответил карапет и побежал, крутя над головой зеленый лопух.
   - Стой, малыш, стой, - закричала Анна, - отдай.
   Но Мефодий не слушал ее, он вбежал в церковь и скрылся за дверью своей кельи.
   Анна открыла дверь бросилась к нему, но тот уже листки спрятал и улыбаясь тыкал себе в щеку, прося поцелуя.
   - Ну я же тебя целовала, - капризно сказала Анна, - какой ты пылкий. Ненасытный…
   Но Мефодий настаивал, Анна оглянулась на дверь и тот быстро ее закрыл на засов.
.
   Анна раскладывала листочки, исписанные рукой Фурманова, подбирая текст по смыслу, Мефодий ей помогал.
    Складывалось следующее: «Я хочу Вам ответить на все оскорбления, которые Вы мне нанесли. Всё, что между нами произошло, Вы пытались объяснить нелепой ревностью из-за Анны Никитишны. Это смешно и глупо. Таких молодцов прошло мимо нас уже немало — но всем таким молодцам она помимо меня или плевала в лицо или посылала к чёрту. Она мне показывала Ваше последнее письмо, где написано: «Любящий Вас Чапаев».
   - Где ты смог это найти? – удивилась Анна, - и это он хотел отправить ему?
   - Он его порвал и бросил в реку, - ответил важный Мефодий.
   - Как он мог написать такое? Я не пойму, - задумчиво сказала Анна.
   - Он не в себе, пусть! - заметил Мефодий, - а вот еще складывается текст полностью: «Она возмущалась Вашей низостью и наглостью и достаточно ярко выразила Вам своё презрение. К низкому человеку ревновать нельзя, и я, разумеется, не ревновал, но был возмущён наглым приставанием, которое было очевидно и о котором Анна Никитишна неоднократно мне говорила. Была не ревность, а возмущение Вашим поведением и презрение к Вам за подлые и низкие приёмы».
   - Вот еще: «Я Вас считал за грязного и развратного человечишка (о чём Вы мне так много рассказывали, когда мы ездили вместе по Уральским степям, помните!). Ваши прикосновения к ней оставили во мне чувство гадливости. Впечатление такое, будто к белому голубю прикасалась жаба: становилось холодно и омерзительно».
   - Боже мой! Какой ужас и позор. Что делать?
   - Ты возьмешь меня снова с собой? - спросил Мефодий, насупившись.
   - Аркаша! Что за речь? Как же я без тебя? Если бы не ты…
   - Слушай сюда. Срочно нужно написать Ф! - приложил к губам палец Мефодий.
   - Кто такой Ф? почему я должна писать?
    - Не догадалась? Вместе поедем в Туркестан. С Михаилом Васильичем. Не печалься, пока я есть, ничего с тобой не случится!
    - Я знаю, знаю милый! - сказала Анна и погладила Мефодия по голове, - ты моя сила и опора.
   - И всегда! - воскликнул Мефодий.
   - Я сейчас пойду и отнесу ему все, - решительно сказала Анна, - пусть читает, пусть знает, что о нем думает комиссар.
   - Нет, это должен сделать я, - сказал Мефодий, - тебе нельзя больше играть в эту игру. Теперь моя партия. Вступает первая скрипка, ля-диез!
   - Хорошо, - согласилась Анна, - иди, только осторожно. Он в ярости опасен.
   - Ты не знаешь какой я в ярости, - вдруг сказал Мефодий, - и, надеюсь, не узнаешь.
   .
    Ровно гудел мотор, Ольхович оглядывал бесконечную степь с редкими кустами по ложбинкам и буйной порослью вдоль реки. Он, не отрываясь от штурвала левой рукой шевелил его, внимательно смотрел на карту, придерживая ее правой.
    В этом месте ширина реки увеличивается от 10–50 м в верховьях до 100–250 м в среднем и нижнем течении. К концу лета тихая река заросла камышами (очеретом), мудорезом, кувшинками так, что воды порой и не видно было.     Отложив карту, Ольхович стал вглядываться вниз и вперед по курсу, разыскивая условный знак, который на карте был обозначен крестиком, а на земле тоже должен быть обозначен белым крестом из ткани.
    Отряд казаков налегке выдвинулся далеко вверх по реке и на день залег в кустах, соорудив для укрытия лошадей небольшие шалаши из свежесрубленных ветвей. Были выставлены скрытые посты на случай появления красноармейских дозоров. Во главе отряда находился штабс-капитан Суслов и сам полковник Сладков.
    Они расположились под сплетенным навесом на вьючных мешках и, казалось, дремали. Сказывался ночной переход.
   Где-то рядом заржала лошадь, раздался грубый окрик, на что сразу последовал приказ: Слушаем тишину!
   Штабс-капитан прислушался, поднял палец. Полковник Сладков кивнул.
   - Впрочем это может быть и не он. Как мне известно у них в строю еще три аэроплана, - сказал Сладков.
    - Всего два, - уточнил штабс-капитан Суслов, начальник контрразведки, - остальные недееспособны.
    Прислушались, тяжелый стрекот приближался.
   .
   Наконец Ольхович заметил на земле то, что искал- крест, выложенный из кусков белой ткани.
   Тогда он сделал мягкий полукруг, зашел с наветренной стороны и стал снижаться. Навстречу ему выскочило несколько казаков, после того, как колеса коснулись земли, они сразу же убрали белую ткань.
    Пропеллер остановился и к кабине подбежал казак:
   - Господин полковник просит пройти к нему.
   - Нет. Покачал головой Ольхович, - пусть сам, я останусь в кабине.
    Но Сладков и сам понял, что Ольхович предпочтет остаться на своей территории и пошел к аэроплану.
   За ним, придерживая шашку, заторопился и штабс-капитан.
    Полковник и Ольхович кивнули друг другу, один, задрав голову, другой- свесившись по пояс из кабины.
    - Времени у нас буквально минута, - заявил Ольхович, - через полчаса я должен буду заявить результаты разведки.
   - Ваши условия? - спросил полковник.
   - Все отдать сейчас!
   - Помилуйте! - воскликнул Сладков, - так дела не делаются. Максимум треть, учитывая, что вам нужно сделать еще три доклада о результатах.
   - Я не смогу садиться каждый раз. Только в экстренном случае.
   - Хорошо, мы не на рынке, торговаться не будем. Мы отдаем вам сейчас половину. Остальное по окончании операции.
    - Мне нужно платить там, - кивнул в сторону далекого города Ольхович, - кроме того   т о т человек хочет организовать вам достойную встречу. Я хочу две трети объявленной суммы. Вы же хотите его живым получить?
     Сладков посмотрел на Суслова, полковник на штабс-капитана. Суслов кивнул.
   - Или вам все равно, живой или не совсем? - ухмыльнулся зловеще Ольхович.
   - Очень хотелось бы живым! – сказал штабс-капитан Суслов и полковник подтвердил это. - Но! Как это ни странно звучит, он мертвый нам нужнее чем живой.
   - Я передам и м ваши пожелания. А комиссар нужен живой? - усмехнулся Ольхович.
   -  Вы ошибаетесь. Пусть едет в Туркестан, - заявил вдруг начальник контрразведки. В штабе Восточного фронта воют от его доносов.
   - В какой Туркестан? – удивился Ольхович.
   - К Фрунзе, - ухмыльнулся теперь и Суслов, - там ему место, пока свою пулю не словит. Он нам нужен как козе баян.
   - Куды девать? - спросил казак, притащив тяжелый холщовый мешок.
   Ольхович указал на заднее сидение.
   - Все как в банке, - усмехнулся Суслов, - остальное при встрече, если живы будем.
   - От винта! – крикнул Ольхович, - до встречи! Крути, - добавил он, кивнув казаку на винт.
   Мотор пару раз чихнул и заработал ровно и слаженно.
    Ольхович стал выруливать на взлет.
.
   Чапаев вошел в штаб, в помещение, где работали телеграфистки.
   Несколько аппаратов, новеньких, английских украшали скучные столы.
   Милые девушки в полувоенной форме набирали тексты распоряжений, принимали приказы из штаба Восточного фронта, из штаба четвертой и восьмой армии, от командармов Фрунзе и Хвесина соответственно, самых близких по позициям.
    Шелестела бумага, ползли ленты, перфорировались тексты, стучали клавиши машинок.
    Завидев Василия Ивановича, начальник отдела Наденька вспыхнула и направилась к нему с бумагой.
   - Что у нас? Товарищ Фрунзе? Жду, жду, - предположил Чапаев.
   - Нет, - зарделась Наденька, - это, - она замялась.
   - Что, что там? Письмо турецкого султана?
   - Хуже, - пролепетала она.
   - Читай! - приказал Чапаев.
   - Не могу, - ответила Наденька.
   - Читай через не могу, красноармеец Петинова! - все еще несерьезно настаивал Василий Иванович.
   - «… К низкому человеку ревновать нельзя, и я, разумеется, её не ревновал, а был глубоко возмущён…- дрожащим голосом начала читать Наденька, - тем наглым ухаживанием и постоянным приставанием, которое было очевидно и о котором Анна Никитична неоднократно мне говорила…
   - Кто принес письмо? Откуда оно здесь, в штабе? - резко спросил Чапаев.
   - Он, этот, маленький, - показала рукой от пола Надя, - принес и сказал, что от Дмитрия Андреевича, а сам сбежал.
   - Подлец! - сказал Чапаев, непонятно кого имея ввиду, - читай! Громче, у Чапаева секретов от своих нет! Пусть все знают …
   - «Значит, была не ревность, а возмущение вашим поведением и презрение к вам за подлые и низкие приёмы… -  голос Нади отвердел и она стала читать как приговор суда, -  Сколько раз вы издевались и глумились над комиссарами, как вы ненавидите политические отделы, только вспомните. Так какой же вы коммунист, раз издеваетесь над тем, что создал ЦК. Ведь за эти злые насмешки и за хамское отношение к комиссарам таких молодцов из партии выгоняют и передают чрезвычайке, в ЧК! Помните, что у меня в руках есть документы, факты и свидетели».
   Чапаев отошел к окну, стал вглядываться на площадь перед штабом невидящими глазами. Только один человек, человек ли, привлек его внимание- через площадь в наступающих сумерках как-то кособоко на быстрых ножках спешил маленький человек, Мефодий.
    Он втянул свою голову в плечи и шел, не обращая ни на кого внимания.
   Чапаев проводил его взглядом, Мефодий направился к разрушенной церкви в которой уже горели огни.
   - Василий Иванович! - почти шепотом сказала Наденька, - вам из штаба четвертой армии сообщение. Срочное. От товарища Фрунзе.
   - Говори кратко, что?
   - К нам послан товарищ Куйбышев. Прибудет завтра утром.
    - Как прибудет? – поинтересовался Чапаев, - пешим, конным?
    - С бронепоездом.
    - Это уже хуже, - хмуро сказал Чапаев, - Валериан Владимирович разберется со всеми. И кучерами, и комиссарами. Дай бумагу, Наденька.
    Надя дала бумагу, Чапаев сел за стол и стал писать, но что-то не получалось своей рукой написать то, что хотел.
   - Садись, - сказал он Наде, - запиши и пусть курьер отнесет: «Анна Никитишна, жду вашего последнего слова.- Надя стала быстро записывать, - Я больше не могу с такими идиотами работать, ему быть не комиссаром, а кучером, и я много говорил с ним о вас, и затем у нас произошла ссора, подробности, если желаете, я передам лично, только не берите его сторожем, я не могу смотреть, когда он таскается за вами, если желаете последний раз сказать мне несколько слов, то дайте ответ, я чувствую, что мы скоро расстанемся навсегда. Жду. Чапаев».
   - Пошли курьера. Туда пусть отнесет, - махнул в сторону церкви Чапаев и вышел.
    Он прошел во двор штаба, где было пусто и стояла только одна телега со свежескошенной травой.
   Чапаев расправил траву, снял сапоги и развалился на телеге, закинув руки за голову, вглядываясь в темнеющее небо.
Когда мы были на войне,
Когда мы были на войне,
Там каждый думал о своей
Любимой или о жене,
   Донеслась издалека старинная казачья песня.
А он не думал ни о чем,
Да он не думал ни о чем,
Он только трубочку курил
С турецким горьким табачком,
   Чапаев снова закрыл глаза и продолжил слушать песню:
Как ты тогда ему лгала,
Как ты когда - то все лгала,
Но сердце девичье свое
Давно другому отдала,
И он решил, я пули жду,
Я только верной пули жду,
Чтоб утолить печаль свою,
И чтоб пресечь нашу вражду
Он так и задремал под песню.
    Где-то заржал конь, зазвенела упряжь, Чапаев открыл глаза и снова закрыл их. Небо накрыло город своим иссиня-черным колпаком.
   Чапаев словно провалился в черную бездну, не слышно было ни голосов, ни звуков, только стоял какой-то звон, словно зудел над ухом какой-то огромный комар. А он падал в какую-то бездну, а затем падение закончилось, звон пропал, и Чапаев открыл глаза, почувствовав на себе чей-то взгляд.
    Он нарочно не показывал вида, что проснулся, старался через веки разглядеть кто на него так смотрит. В полной темноте на него смотрели два страшных мерцающих глаза, смотрели не мигая, как смотрят совы.
    Чапаев внутренне собрался, готовый уже ко всему, пытаясь вспомнить, что из оружия он может нащупать рукой, но рука тихо шарила по траве и ничего не находила.
   Тогда он постарался разглядеть лицо, освещаемое бледной луной, вгляделся, оно ему показалось знакомым.
    – Да, это я, - хриплым голосом сказал человек и мотнул головой с офицерской кокардой, - пришел посмотреть на тебя.
    Лицо офицера было обезображено страшным шрамом.
   - Так ты же зарублен, - удивился Чапаев, - вот этой рукой я тебе разрубил голову.
   -  Не скажи! - усмехнулся офицер, - размахнулся на рубль, да ударил на пятак, - выжил я. И вон они, - неопределенно махнул рукой в темноту офицер.
   Там в темноте шевелилась какая-то масса обезображенных людей с разрубленными головами, отрубленными кистями рук, безногие в порванных мундирах.
   - Давай кончать! - рявкнул вдруг совершенно не своим голосом неведомо откуда появившийся Мефодий и глаза его, те самые, что светились в темноте, злобно блеснули.
   Чапаев хотел вскочить, уже приподнялся на руках, как вдруг Мефодий прыгнул как огромный черный кот ему на грудь и вцепился в горло.
    Руки его были как кузнечные клещи, Чапаев попытался разжать пальцы, но они просто впились в шею. Он стал задыхаться, хрипеть, из последних сил, перебросил ноги через дрын телеги и вывалился из нее, упал на землю, придавив своим телом Мефодия.
   И в это время спину его обожгло так, словно к ней прикоснулись каленным железом, затем еще и еще. Это обступившие его офицеры хлестали нагайками его по ногам, спине, куда придется.
   Кровь брызгала во все стороны попадая на лица и руки палачей.
   Стегали молча и зло. Чапаев хрипел, пытался крикнуть что-то, но не выходило. Он стал закрываться от ударов скошенной травой, зарываясь в кучу ее с головой.
   Тогда мучители достали шашки и наотмашь стали рубить, превращая его тело в кровавую смесь плоти и травы.
   Наконец мелькнуло лицо Сладкова, который очень спокойно и обыденно сунул шашку между ребер, прямо в сердце.
   Адская боль пронзила грудь Чапаева, он истошно закричал и очнулся.
   На его крик выбежали несколько человек из штаба, и увидели, что Чапаев валяется в грязи, в траве, в навозе среди двора и хрипло стонет, держась за сердце.   
    Кричать он уже не мог.
.
   На перроне была выстроена рота красных курсантов в новеньком обмундировании.
   Перед ними стоял духовой оркестр, развевалось полотнище красного знамени, а рядом с полотнищем весь штаб с Чапаевым во главе и с начальником штаба по правую руку, а по левую - комиссаром Фурмановым.
   Бронепоезд с членом Реввоенсовета Южной группы Восточного фронта РККА Валерианом Куйбышевым состоял из двух вагонов и паровоза. Все это было защищено мешками с песком и десятков пулеметов на крышах.
   Бронепоезд медленно, очень медленно приближался к перрону и когда паровоз, обдав паром встречающих, прополз дальше, грянул оркестр!
    Мимо перрона прополз первый вагон, затем второй.
    Пулеметчики на крыше неподвижно лежали, не отнимая рук от гашеток и не реагируя на приветственные крики.
   Взявшие под козырек, приветствуя прибывших, командиры переглянулись, опустили руки. У всех на лицах возникло недоумение и растерянность.
    Только Фурманов сдержанно улыбался, искоса поглядывая на Чапаева.
   Бронепоезд остановился на запасных путях и из вагонов выскочили вооруженные красноармейцы охраны, латыши, построившись в две цепи по обе стороны бронепоезда.
   К перрону поспешил молодой ординарец, ловко перепрыгивая через кучи щебня и старые шпалы запасных путей.
   - Товарищ Чапаев! – обратился он, быстро найдя глазами Чапаева, - товарищ Куйбышев приказал вам и товарищу Фурманову явиться в штаб для доклада.
   Чапаев кивнул и спрыгнул с платформы, за ним последовал и Фурманов.
   - Николай! Ты ли это? - фальшиво обрадовался ординарцу Петр Исаев, - сто лет не видел, с чем пожаловали?
   - С инспекцией! – значительно произнес ординарец.
   - Что случилось? Вроде как всегда в боевом виде. Сам товарищ Куйбышев прибыл. Мы в полной боевой…
   - Вроде, - загадочно сказал Николай, - а вроде и нет.
   - Да не может быть. Что-то здесь не то. Не томи, Николай, что случилось?
   - Не могу. Военная тайна.
   - Да уж ладно, тайна. Скажи по совести- донос поступил? Ну, будь человеком.
   - Не один. Рапорт, почему донос? - тихо сказал Николай, - было заседание РЕВВОЕНСОВЕТА по этому поводу.  25 июня Фурманов написал рапорт Фрунзе с перечислением всех прегрешений Василия Ивановича. Особо отметив, что не доверяет начдиву и требует его замены, так как Чапаев опасен. Понимаете- о п а с е н!
   - Нашли врага! И что, что думают? Что решили? - беспокоился Исаев, тоже почти шепотом.
   - Один из них оттуда не выйдет, - почти на ухо сказал Николай, показав на штабной вагон, - дело пахнет трибуналом.
   - Етии ж ты, вот те на те! – оглядел Исаев своих штабных товарищей.
   Те хоть и не прислушивались особо, но ситуацию поняли правильно. Петр Исаев мотнул головой и поднял руку вверх.
   Мгновенно курсанты рассредоточились и заняли боевые позиции, а на крыше здания вокзала появился пулемет.
    Прямо на перрон, словно по мановению волшебной палочки въехал бронеавтомобиль, а в начале перрона прямо на рельсы легло несколько шпал, закрепленных камнями. 
   Установилась тягостная пауза.
    Латышские стрелки, составившие цепь для охраны бронепоезда, стояли как памятники сами себе и только шевелящиеся от ветра шинели говорили о том, что это живые люди.
   Анна из окна вокзала наблюдала за всем происходящем на перроне.
   Рядом с ней на чемодане сидел Мефодий и грыз сухарь.
   Наконец она увидела, как из бронепоезда выглянул высокий белокурый командир, оглядел внимательно перрон, вокзал, даже, как ей показалось, заметил и ее в окне, исчез.
    Через некоторое время по ступенькам спустился Чапаев, за ним еще несколько человек, а затем и сам товарищ Куйбышев, черноволосый худощавый мужчина с Орденом на мундире.
   Они с Чапаевым перекинулись словами. Чапаев засмеялся, Куйбышев тоже и похлопал его по плечу.
   Петр поднял руку, крутанул кистью и в мгновение ока исчезло все боевое охранение: и бронеавтомобиль, и пулемет, а курсанты снова появились на перроне и построились в два ряда для приветствия командарма, товарища Куйбышева.
   Но парад не состоялся, Чапаев дал отмашку Исаеву, тот распорядился увести курсантов и оркестр с перрона.
   Чапаев и Куйбышев, как старые друзья, отошли в сторонку и продолжили разговор.
   Комиссар, товарищ Фурманов так и не вышел из вагона.
   Анна быстрым шагом пошла через зал, на перрон.
   Мефодий бросился к окну, не отрывая глаз от нее.
   Бронепоезд, словно опомнившись, медленно вернулся и остановился так, что ступеньки вагонов оказались вровень с перроном.
   - Ная! – прокричал в окно Фурманов, - ты со мной?
     Анна услышала голос Дмитрия.
   - Где ты? – спросила она, не понимая откуда до нее доносится голос.
   - Уезжаем! - ты со мной, Ная?
   - Да! Да! - Анна бросилась к вагону и оттолкнув латыша с винтовкой, оказалась внутри.
    Куйбышев и Чапаев направились к вагону, впереди них шмыгнули молодые командиры.
   - Никакой, повторяю, никакой самодеятельности! Даже когда ты убежден, что прав и еще раз прав. Ты будешь прав, но все уже смотрят на тебя как на партизана. Опасаются. Ну, понимаешь, Василий Иванович.
   - Да, понимаю! Я буду телеграфировать наперед, - улыбнулся Чапаев, - даже если соберусь умереть- пошлю телеграмму.
   Куйбышев укоризненно покачал головой.
    Прогудел паровоз, прошипели тормоза, грохнули буфера.
    Куйбышев и Чапаев пожали друг другу руки, и командарм вошел в вагон.
    Поезд тронулся.
    Из здания вокзала выскочил кривоногий и жалкий Мефодий с большим чемоданом. Он бросился вслед за вагоном, пытаясь догнать его и вскочить на ступеньку.
   Чапаев долго смотрел вслед уходящему поезду и только подошедший Исаев вывел его из этого состояния.
   А Мефодий все пытался вскочить в вагон.
    К концу перрона ему это чуть было не удалось, но долговязый часовой захлопнул дверь перед его носом и Мефодий, не справившись с равновесием, рухнул с перрона на наваленные шпалы.
   Он отчаянно завыл, но оптимистический гудок паровоза заглушил его вой.
   Чапаев словно очнулся от тяжелого болезненного сна.
   - Они меня оболгали и унизили. Они залили грязью Чапаева, - обратился к Исаеву Чапаев, - они забыли кто он есть. Ты понимаешь- там вооот столько, - Чапаев показал на пальцах объем, - написано на меня клеветы. Лжи. Они оболгали их, - Чапаев показал на строй красноармейцев. Они оболгали свободу. Равенство. Братство. Любовь. Революцию. Они думают, что революцию делаю комиссары. Чистенькие болтуны и комиссарики ради своих слюнявых интересов. Революцию делаем мы и делаем для народа. Ради народного счастья и процветания. Будет им еще революция! Исаев!
   - Я весь во внимании, Василий Иванович! – с готовностью сказал Петр, стоящий несколько в сторонке, не мешая Чапаеву яростно высказаться и размахивать руками.
   Но речь Чапаева прервал приближающийся аэроплан и тот стал вглядываться в видневшееся лицо летчика.
   - Жуков или Ольхович? – спросил Чапаев.
   - Кажется Ольхович, с разведки возвращается. Оттуда летит, - определил Исаев.
   - Машет, что машет? – недоуменно спросил Чапаев.
   - Горизонт чист, - определил Исаев, - все в порядке.
   - Ко мне его как приземлится. Итак, Исаев, - спокойно сказал Чапаев, - выступаем.
   - Куда? – удивился Исаев, - еще ревизоры и версты не отъехали.
   - А вот и хорошо! Пусть спокойно поживут пару дней. А потом… Потом услышат кода дело будет сделано. Выступаем завтра в ночь. За три ночи дойдем до Уральска и ударим. Так ударим!
   - У нас одни курсанты да инвалиды остались.
   - Я посчитал, хватит. Именно малыми силами. Пойдем по реке. Будем идти по ночам. Днем прятаться. У них аэропланов не осталось. Пулеметы поставим на тачанки и ворвемся рано утром.  Иначе…
   - Что, Василий Иванович, говори начистоту, - взмолился Исаев, - что иначе?
   - У меня сердце подсказывает, что иначе будет поздно.
    .
   На плацу у церкви проводился смотр отряда для завтрашнего похода. Проверялась упряжь, одежда, боезапас, необходимый минимум продуктов. Пять тачанок были снаряжены пулеметами. Шестой пулемет оставили в городе и разместили на месте снесенного купола церкви. Седьмой на чердаке штаба.
   Чапаев ходил среди бойцов, оглядывал внешний вид, заглядывал в глаза.
   - По добровольному согласию. Кто не хочет боится или трусит, пусть остается.
   - А кто боится, но не трусит- как быть? – хохмил красноармеец.
   - Я сам боюсь. Не боится только дурак, - ответил Чапаев.
    Смеркалось. В выбитых окнах церкви мелькали огоньки, двигались тени.
.
   На месте снесенного купола устроена была площадка, стоял пулемет, обложенный мешками с песком. Там происходила своя жизнь.
    Чапаев вместе с Исаевым по внутренней винтовой лестнице поднялся в полуразрушенную звонницу деревянной церкви, там разместили гнездо пулемета. Их встретил матрос Авдюков, с сосредоточенным и несколько недовольным лицом.
   - Ты моряк, красивый сам собою, - пропел Чапаев, - что печалишься?
   - Не взял меня, Василий Иванович, оставляешь в тылу.
   - Так ты ж женился, - рассмеялся Чапаев, - А на самом деле- я должен быть уверенным что у меня за спиной все в порядке. Тыл надежным должен быть.
   - А что может случиться, только очередная проверка.
    - Не скажи! Может случиться все. Думаешь мы одни такие умные? Там у атамана Толстого в штабе прожжённое офицерье, они академии заканчивали. Вот и посмотрим, чьи академии сильней- наши или ихние.
   Чапаев оглядел с высоты колокольни город, прислушиваясь к словам Исаева, тыкающего пальцами в места расположения дозоров, места размещения часовых и огневых точек.
   Во всех этих точках происходили странные движения, объяснение которым не находилось.
    В наступившем полумраке при свете луны трудно было разглядеть все происходящее там.
    Удивленный Исаев поспешил вниз, чтобы выяснить непонятные действия, которые происходили на постах и огневых точках.
   Откуда им было знать, что это казачьи пластуны вырезают часовых. Тихо, без единого звука, одного за другим, хорошо ориентируясь на местности, так как многие из них выросли и жили в этом городе.
   Вся местность была видна, как на ладони, хоть и сумерки накрывали окрестности. 
   Угадывался и завтрашний их путь в тыл, в ночь по почти совсем заросшей реке, где легко могли укрыться и люди, и лошади с тачанками.
    Уже совсем стала темно. Уже разошлись на отдых красноармейцы и их командиры, умолкли голоса и крики. Умолкла гармонь. Город погрузился во мрак. Давно ушел и Исаев, остался только Чапаев с Авдюковым и еще молодой пулеметчик, из интернациональной бригады, совсем плохо говорящий по- русски.
    Обратно Чапаев спускался один.
   Пройдя два пролета лестницы, он толкнул дверь и оказался в знакомом коридоре, там, где жила когда- то Анна.
    При его появлении кто-то невидимый тенью промелькнул в конце коридора и исчез.
   Чапаев толкнул дверь комнаты.
   Все здесь говорило о том, что хозяйка ушла совсем недавно, не успев собрать вещи, заправить постель и погасить свечку. Погасить свечку! Значит кто-то еще недавно сидел здесь при горящей свече.
   Свеча была странной- она была черного цвета.
   Рядом с ней лежала восковая кукла, проткнутая несколькими спицами насквозь. Одна спица была воткнута прямо в сердце.
   Это Чапаеву напомнило недавний сон, и он с омерзением сбросил куклу со стола на пол. Та грохнулась, словно она была сделана из металла.
    Василий Иванович прогнал видение, очнулся и треснул кулаком по столу.
    И в тот же миг что-то сверкнуло и грохнуло так, словно это началась гроза. Гром и молния. Но это была не гроза.
   В церковь попал артиллерийский снаряд. Отряд полковника Сладкова начал штурм Лбищенска.
   Чапаев рванулся на верх к пулемету. Но путь ему преградило тело матроса с ножом в сердце. Он лежал головой вниз и кровь залила его тельняшку, синий гюйс и лицо.
   Второй пулеметчик стонал, прижимая к глазам ладони:
   - Ochii! unde sunt ochii mei. dureros. Nu v;d nimic!
   Чапаев посмотрел вниз, в город. Кажется, там ничего не происходило после выстрела пушки.
   Выстрел был сигналом. 
   И через несколько минут из домов послышались крики. Народ стал вываливать на улицы полураздетый, сзади их подталкивали прикладами и штыками.
   В конце улицы появились конные казаки с гиканьем и свистом они влетели на площадь и атаковали штаб и казармы курсантов.
   Но с крыши штаба заработал пулемет, атака захлебнулась.
   Казаки спешились и открыли ураганный огонь по окнам, по крыше штаба.
   Штаб был окружен и те, кто был внутри, отчаянно сопротивлялись.
.
    Чапаев лег за пулемет, второй пулеметчик с закрытыми глазами стал заправлять пулеметную ленту.
   На улицу с другой стороны вылетела еще группа казаков с ними была и тачанка с пулеметом.
   Не дожидаясь, когда казаки откроют огонь, Чапаев нажал на гашетку.
   Казаки положили коней и открыли огонь по куполу церкви.
   Вдруг пулемет на штабе замолчал и десяток казаков ворвались внутрь. Послышались крики, стрельба, полетела горящая бумага, кто-то выпрыгивал из окон, чтобы уйти, но его принимали на штыки или рубили шашками.
   Казалось, что казаки захватили все и подавили сопротивление гарнизона города. Уже выводили на улицы пленных красноармейцев, растерзанных женщин и инвалидов из вспомогательного полка, растерзанных и избитых.
    Мирное население, состоявшее из казацких семей, выходило встречать своих. Некоторые из них узнавали в красноармейцах своих обидчиков, указывали на них и казаки, недолго думая, без суда и следствия рубили им головы на месте.     Несколько телег с трупами уже потянулись к оврагу, где готовились расстрелы. 
    Те красноармейцы, которым удалось спастись, бросились к церкви и забаррикадировались в ней, ведя оттуда шквальный огонь из винтовок.
   На крыше не умокал пулемет и казалось заставить его замолчать было невозможно.
    Чапаев и слепой пулеметчик вели яростный огонь.
   На втором этаже Мефодий метался с факелом, поджигая все, что могла гореть. Вскоре загорелись не только ткани, бумага, стулья и столы, но огонь перекинулся и на стены.
    Загорелась сначала дрань, служившая обшивкой на стенах, а затем загорелись и сами стены. Огонь пополз наверх.
   Колокольню уже застилал густой черный дым.
    .
   Дмитрий проснулся оттого, что кто-то плакал. Он присмотрелся, Анна сидела у окна и тихо плакала, перестук колес заглушал ее плач.
    За окном, представлявшем щель между двумя шпалами, которыми защищали вагон от пуль и осколков, вставало солнце.
   Солнце вставало прямо из степи, в той стороне, где находился покинутый ими город Лбищенск.
   Поднималось жаркое, отдающее свои последние силы наступающей осени.    Яркое, казалось в несколько раз больше обычного, пылало, пламенело.
    Наконец пламя объяло церковь, и она стала гореть как свеча, огромная свеча, освещающая все вокруг, кажется до самого горизонта.
    Догорев, церковь рухнула, похоронив под собою и правых и виноватых, и грешников, и праведников, и белых, и красных.
   Вставал новый день 5679 года считая с 6-го дня сотворения мира, когда был создан первый человек.

                К о н е ц   ф и л ь м а.


     Михаил Коновальчук (с)
     Яна Фетеску (с)
     8 916 453 70 82
     mihailkonoval@yandex.ru