Откровения... Глава 3. Детство, отрочество, юность

   Итак, продолжим, господа. Я уже писал, что после роддома, родители привезли меня в историческое место Питера — Коломну, на набережную реки Мойки, в доходный дом (и притом красивый!) 1899 года постройки   знаменитого в Питере архитектора Шрётера, что рядом с величественной аркой Валлен Деламота в Новой Голландии. Вот здесь началось и прошло  моё почти безмятежное детство, отрочество и юность в небольшой коммунальной квартире.

    В послевоенное время жизнь была тяжелая, если не сказать голодная: зарплаты у людей были мизерные, продукты покупались по карточкам, и не хватало, практически, всего, а надо было одеваться, обуваться и ещё кормить семью. На всё это у народа денег не хватало! А если ещё вспомнить, что в 46-47 годах был катастрофический неурожай и голод, то людям было не до жиру.

   Вы спросите, почему же тогда у меня было детство безмятежным?   Объясняется это очень просто — папина зарплата и вещевое довольствие старшего офицера позволяло сводить концы с концами без особых осложнений, а маме при наличии шестнадцатилетней дочери и меня давало возможность не работать.

   Рос я, рос, и по памяти моей, жили мы не шикарно, но довольно безбедно, правда, мама моя особенной бережливостью не отличалась, тем более, что приходилось, как говорят, жить на два дома — папа служил в Таллинне или Кронштадте, а мы все остальные в Питере.

   До середины пятидесятых годов отца я видел только по выходным (тогда выходным было только воскресение), и получалось так, что существовал я в женском окружении, что некоторым образом сказывалось на моём характере — более девчоночьем, чем мальчишеском. Во дворе, когда меня выпускали гулять одного, я как-то не умел за себя постоять и тут же при угрозе убегал под мамину юбку, находя дома разнообразные занятия.

   Как бы там ни было, время шло своим чередом: сестренка училась, а я с её помощью учился читать в свои четыре года.
Беда всегда приходит нежданно — моя сестра заболела плевритом, который довольно быстро переродился в открытую форму туберкулёза. Война, блокада и эвакуация не прошли даром. С лекарствами в то время было очень плохо, антибиотиков не достать днём с огнём, однако мама каким-то образом подсуетилась и смогла приобрести стрептомицин за огромные по тем временам деньги, что и спасло мою сестру, хотя семью это повергло в довольно серьёзную долговую яму. О разносолах пришлось забыть, и питались мы субпродуктами и картошкой. Но ничего, выстояли!

   Поскольку мы все жили вместе, сестринская чаша болезни меня не минула и тоже задела, хотя с краешка, но, тем не менее, пришлось и мне лечиться, лечиться и лечиться.

   Врачи посоветовали вывезти мальчонку на деревенский воздух, и мама поехала со мной в деревню на Волгу, где с апреля 1942 года была в эвакуации. Деревенское бытие повергло маленького мальчишку, если не в шок, то в диво дивное, ибо я ещё не видел в глаза коров, свиней, гусей и прочую живность, которые свободно гуляли по сельской улице и делали, что хотели. С нашей хозяйкой мама была очень дружна, если не сказать большего — были почти сестрами, которые всё делали вместе. Я тоже приобщился к различным деревенским бытовым хитростями типа помощи в выпекании хлеба, сбивании масла, получении сливок...
 
   Деревенская вольница, когда с утра до вечера носишься полуголым и босым в запуски с местными ребятишками, пошла мне на пользу, ибо позволила постепенно вывернуться из-под маминой юбки, а также в какой-то мере познать деревенскую жизнь со всей её сложностью и скромными радостями.
 
   Розовое моё детство омрачалось только одним — маминым импульсивным, иногда до жестокости характером. Мама почему-то считала меня упрямцем и, когда я пытался отстоять своё детское мнение, появлялся ремень, и производилось полирование заднего фасада, порой, даже до синяков. Частенько спасала меня сестрёнка, вырывая из рук остервеневшей женщины, запиралась со мной в соседнюю комнату, а оттуда кричала, что она не мать, а ведьма.

   В этом розовом возрасте я очень полюбил гостей, ибо, когда приходили мамины приятельницы (а они бывали довольно часто), то ей было не до меня, и возможные наказания пролетали мимо. Как-то, после очередной субботней экзекуции папа, приехав из Кронштадта, каким-то образом узнал о таких наказаниях и у них с мамой состоялся серьёзный разговор. Я не знаю и даже не могу предположить, какой разговор произошел у родителей, но после этого случая мама несколько умерила свой пыл, а с началом учёбы телесные наказания вообще канули в лету.
   
   Благодаря врачам, маме и деревне, к школе меня поставили на ноги, и в первый класс я пошёл мальчонкой здоровым, забыв о туберкулёзном диспансере.

   Домашние дети в школе болеют часто, и я не исключение — болел точно половину каждой четверти, пропуская занятия, однако, благодаря маминому усердию, которая устраивала мне дома чуть ли не бурсу, да ещё и с преподаванием иностранного языка, учиться в школе мне не представляло ни малейшего труда.

   В общем-то, рос я мальчишкой довольно смышлёным, поэтому основными игрушками были у меня всякого рода конструкторы, из которых я любил собирать разные замысловатые сооружения. К тому времени папу перевели из Таллинна в Кронштадт, так что в выходные дни, когда он не дежурил, мы с ним что-то мастерили, пилили, сверлили и даже паяли, несмотря на ворчание семейного адмирала.

   Зачастую, когда мы не слесарили, я с отцом гулял по Питеру, и он много рассказывал об исторических местах города, где прошла его юность — вот откуда я хорошо знаю и люблю Коломну, с её островами и мостами, дворцами вельмож и Никольским собором, Никольскими торговыми рядами и, конечно же, Новой Голландией.   
   Не скажу, что был я отличником, но в этот период учёба давалась легко, и оставалось много времени на всякое мастерение или чтение книг.

   В то время я пристрастился к чтению, особенно про всякие приключения типа «Одиссея капитана Блада», «Дети капитана Гранта», романы Жюля Верна или «Записки полярного лётчика» и тому подобное.  Я бредил авиацией и воображал себя полярным лётчиком, вроде Водопьянова, Коккинаки и других достойных пилотов. Эта любовь прошла через всю мою юность.

   Долго ли, коротко ли, но пятиклассное образование подошло к концу с хорошими успехами, хотя мой дружок Жека, с которым мы с первого класса сели за одну парту, даже выбился в отличники, но я не завидовал — у меня были иные интересы. Другу было проще, так как его отец (капитан второго ранга) был силён в математике и физике, а мой папа был больше практиком с золотыми руками.

   С Жекой мы были «не разлей вода» и даже влюблялись в одних и тех же девчонок, но кодекс чести офицеров (мы же собирались быть таковыми, он — морским, а я — авиационным) не позволял перебегать друг другу дорогу. И игры у нас были особенные, например, «морской бой», но это не тот, в который играли ребята на уроках, расчертив на листе квадратики десять на десять сантиметров, а бои на картах, сделанных на больших листах ватмана с береговыми рельефами местности, эскадрами кораблей и самолетами, с батареями береговой обороны… Так вот мы и жили, пока дружили!

   В шестом классе, когда начались серьёзные предметы, я понял, что науку с кондачка не возьмёшь, а надо садиться и с терпением разбираться, что такое сумма квадратов двух чисел и чем отличается она от квадрата суммы, не говоря уж о геометрии со своими теоремами всяких там Пифагоров и его штанами. Были трудные моменты, но ничего, с чужой помощью или без помощи преодолевались Эвересты наук, и седьмой класс был осилен, но, правда, не без нескольких трояков.

   Что всегда давалось легко, так это литература. Я всегда любил сочинения, причём не на конкретные темы, а свободные, где можно было бы «растечься мыслью по древу». За это надо сказать  огромное спасибо нашему учителю литературы Владимиру Николаевичу (фамилию уже запамятовал — склероз), который учил нас мыслить, а не заучивать догматы учебников. На уроках у нас разгорались настоящие диспуты, и можно было получить пятёрку за «отсебятину», в которой была искра твоей мысли и трояк за заученный книжный догмат. Потом, конечно, Владимир Николаевич объяснял, в чём наши заблуждения, но это не отбивало охоту к своему видению вопроса.

   После седьмого класса на семейном совете было решено, что надо поступать в какой-нибудь приличный техникум, потому как родители считали себя пожилыми и боялись не успеть меня выучить и дать серьёзную специальность. Сказано, — сделано,  и я подал документы в техникум Авиационного приборостроения. С авиацией в качестве лётчика пришлось завязать, ибо к тому времени зрение упало до величины, с которой в пилоты не берут, но, чтобы быть поближе к самолётам, я решил поступать именно в этот техникум.

   К сожалению, в моей голове ещё было достаточно детства, и к поступлению я отнесся легкомысленно, поехав летом на Чёрное море к бабушке, где и собирался готовиться к экзаменам. Однако южная природа, свобода сделали своё чёрное дело, и я с треском провалил вступительные экзамены, а посему пришлось мне возвращаться обратно в школу в восьмой класс.

   После восьмого класса, блестяще сдав вступительные экзамены в техникум, я не нашёл себя в списках студентов… Пришлось идти в приемную комиссию, где выяснилось, что, благодаря хорошим оценкам, меня зачислили на престижный радиолокационный факультет с повышенной стипендией.
 
   Когда начались занятия, сразу стало ясно, что это далеко не школа с няньками и мамками, здесь спрашивают с тебя, как со взрослого человека, пришедшего получать профессию. Наш техникум оказался одним из самых лучших учебных заведений не только в Ленинграде, но и в стране, поэтому с нас летела стружка, как с тех досок, которые предназначались для серьёзных работ.  На первом курсе, признаться, было тяжело, потому что читался ряд специальных предметов, включая и высшую математику, к чему я был не очень готов. «Но гору осилит идущий»!  Из заведения я не вылетел, хотя в последний день весенней сессии пришлось пересдавать пять двоек по одному предмету, причём, на все пятерки, так что преподаватель, почёсывая плешь, не знал, что ставить: пять не получается, три — мало, да и четыре — маловато, но сошлись на «хорошо».
Ура! Я на втором курсе!

   У каждого мальчишки есть свои влюблённости в девчонок. Поначалу это одноклассницы, которым можно было и по спине портфелем стукнуть, и конфетой или мороженным угостить и вообще, как у более усидчивых, попросить списать домашнее задание… Так было и у меня, мне даже казалось, что я очень непостоянный: сегодня одна нравится, завтра — другая, послезавтра — третья… Бабник, да и только! Но всё течёт, и всё изменяется!..

   В один прекрасный (а, может быть, совсем даже, как оказалось, не очень прекрасный) день мой приятель познакомил меня с девушкой, к которой я никак не решался подойти несколько недель — сказывались недостатки женского воспитания. Я прожужжал ему все уши про эту нимфу и, видимо, изрядно надоел, потому что однажды он взял меня за руку и подвёл к ней со словами: «Девушка, сделайте божескую милость, познакомьтесь с моим приятелем, а то он никак не может сделать сам!»

   Девушка была, как мне казалось, очень красивой, стройной, и просто само совершенство. От радости я чуть не сломал себе шею, прыгая через три ступеньки на лестнице.
 
   Мы стали встречаться: гуляли, иногда ходили  на концерты, бывали друг у друга дома и всё такое прочее, как, наверное, было у всех в то время. И вот тут я понял, что такое  любовь! Мне без неё нечем было дышать, а других девушек не существовало вовсе, она была светом в моём окне.

   Наши встречи продолжались довольно долго, но со временем я стал замечать, что моя зазноба стала избегать нашего общения и чем дальше, тем больше, притом без всяких объяснений причин. И однажды грянул гром — она ушла из техникума, сказав, что выходит замуж, и у неё будет ребёнок.

   Если сказать, что это был удар в спину, то это значит не сказать ничего!  По этой причине я чуть не вылетел из техникума, но обошлось — справился. Делать нечего, мы разбежались, и я думал, что навсегда! Однако через некоторое время моя любовь снова появилась на моём горизонте. Несмотря на то, что она была замужем, снова начались встречи (а муж был в армии) и даже мечты о будущем, пока волею случая мы не встретились втроём: она, я и её суженый, что и расставило все точки над «i». Выбор девушки был в пользу мужа… Всё порвалось-поломалось в одночасье, отношения прекратились, но любовь к ней жила в сердце, как заноза, ещё очень долго, что наложило свой отпечаток на долгие годы в отношениях с другими женщинами.

   Время шло, учёба брала своё, и я даже выбился в отличники с повышенной стипендией на уровне питерских вузов. Учиться было интересно, потому как радиотехника меня увлекла настолько, что я стал серьезно радиолюбительствовать, строя разные приёмники, усилители, ремонтируя телевизоры.

   Жека тоже после восьмого класса ушёл в другую, математическую школу. У меня и у него новые коллективы, новые знакомые, но как-то так получилось, что я вошёл через него в круг его новых друзей. Ребята были очень интересные, начитанные, умные, у них было чему поучиться, к чему приобщиться. Вот тут как раз мне повезло познакомиться с «кланом» «шестидесятников», с их движением и творчеством, чем горжусь до сих пор.
 
   В Ленинграде в шестидесятых годах в среднетехническом образовании  был поставлен эксперимент: на четвёртых курсах студенты прикреплялись к предприятиям для получения производственной практики. Практика длилась год, а продолжение образования делалось по образцу вечерних факультетов. Наверное, это было рационально, потому что техникумы выпускали уже специалистов, знакомых с разработкой приборов и их производством.

   Не повезло в любви, так повезёт в чём-нибудь другом! На  эту самую практику я попал в очень хорошие руки — в научно-исследовательский институт радиоаппаратуры, где меня с успехом «отформатировали» под нужды радиолокационной науки и техники, да так, что я блестяще защитил дипломный проект и получил дальнейшую путёвку в жизнь.

   Учёба учёбой, работа работой, но жизнь остаётся жизнью со своими законами. О чём это я?

   Как-то так получилось, что после разрыва с первой любовью, я стал через некоторое время ездить в техникум на трамвае с Театральной площади (тогда там ещё ходил трамвай), и, случайно, сел рядом с одной девушкой из нашего же техникума.
 
   Она читала какую-то книгу (уже не помню какую),  и мои глаза из любопытства стали заглядывать в текст. Так мы молча доехали до техникума и разошлись по аудиториям. На второй день повторилось то же самое, да и на третий также...

   Мы, кивнув друг другу, садились рядом и вместе читали… Если девушка дочитывала страницу быстрее меня, то ожидала, когда я дойду до конца, а дальше продолжалось совместное чтение на перевёрнутой странице.

   Ситуация, прямо скажем, забавная, но я понимал, что так долго продолжаться не может, паузы остаются за ней и надо, несмотря на мою стеснительность, что-то делать. Как-то утром на остановке трамвая я подошёл к ней и ничего не нашёл лучше, чем нахально задать дурацкий вопрос:
—  Девушка, Вам не надоело молча ездить рядом со мной и читать одни и те же книжки?
Девушка смерила меня взглядом своих карих, с пушистыми ресницами, глаз и коротко ответила:
— Мне нет, а Вам?

   Смутившись, я пробормотал, что-то, вроде того, что в одном заведении учимся и можно познакомиться, тем более ездим в одном транспорте...

       — Ладно! Будем считать это поводом для знакомства. Меня зовут Кларой! — лукаво улыбнулась девушка.
   Я, соответственно, представился тоже. Знакомство состоялось! Однако про себя отметил, что новая знакомая является тезкой моей прежней пассии. К добру ли это?!
 
   Вот так стали мы ездить вместе и осень, и зиму, и весну… Наверное, через месяц после начала совместных поездок моя новая знакомая поинтересовалась, куда делась та красивая девушка, с которой нас видел весь факультет. Пришлось в общих чертах удовлетворить женское любопытство и рассказать, как и что...

   Как ни странно, но моё откровение послужило началом более пристального внимания моей новой знакомицы, и я бы сказал, даже ненавязчивой женской  опеки.

   Получилось так, что мы начали сближаться, и стали проводить время вместе, даже в моей с Жекой компании «а ля шестидесятников» из математической школы, где её приняли, как свою. А как же было не принять, если девица была коммуникабельной, задорной, а ещё разбиралась в литературе, театре и даже писала стихи.

   Непроизвольно как-то получалось, что это существо небольшого росточка с внимательными карими глазами каким-то образом всегда оказывалось рядом даже тогда, когда я и не ожидал.  Как ни странно, но это меня не раздражало и даже стало восприниматься, как само собой разумеющееся, хотя нет-нет, но иногда тень моей  прежней любви вставала между нами.
   
   Прошло значительное время: может год, может полтора, и я почувствовал, что привык к этому приятелю в юбке, который пытается сделать всё, чтобы стать незаменимым. Привычка, переросла в привязанность, незаметно приведшая нас к тому, что бывает у молодых женщин с мужчинами, «пораженными» взаимной симпатией, хотя я и не чувствовал того трепета, что был раньше...

   В летнее, свободное от учёбы время, мы с друзьями лазали с рюкзаками по Карелии, кормили комаров у костра с гитарой, ходили по Вуоксе на байдарках, и везде с нами была моя подруга.

   После защиты наших дипломов в техникуме, меня тут же повязали и отправили в доблестную Советскую армию аж в самые Казахстанские степи со станцией Сары-Шаган, по имени которой значился на тогдашних секретных картах полигон ПВО Страны Советов.

   Служба по общим армейским понятиям была курортная: в пятнадцати километрах от казармы на отдельном объекте на берегу огромного озера Балхаш. Немаловажно отметить, что господа офицеры приезжали к нам на службу в девять утра, а в 17 часов покидали нашу площадку, успев хорошенько выкупаться и позагорать. А почему бы и нет?  Нас было всего пять-шесть человек на постоянной смене, все со среднетехническим образованием, что обеспечивало знание аппаратуры, службы тоже, так что нареканий на нас не было и у нас претензий к начальству тоже.

   Такой распорядок располагал и к некоторой вольнице: рядом Балхаш, и  в отсутствии офицеров как не покупаться и как не половить рыбку. В полутора километрах подсобное хозяйство, в котором по знакомству мы пробавлялись картошкой, луком, подсолнечным маслом, а иногда и «неучтёнными» куриными яйцами.
 
   Таким образом, мы не очень нуждались в солдатских харчах. Посидишь на берегу с удочкой час, — вот тебе и уха на обед, да и жареная рыбка на ужин. Не служба, а рай! Нет, конечно, бывали и разные курьёзы-проказы, попахивающие даже серьёзной «губой», но на то у нас была и дружная команда, чтобы сия неприятность пролетала мимо. 

   Как говорится, «солдат спит, а служба идёт», вот она, родимая, и шла, приближая моё пребывание в армии потихоньку к логическому окончанию.
 
   Армейские будни скрашивало обилие писем, которые я получал от родителей, сестрёнки, друга Жеки и, конечно же, от моей девушки, которая писала мне тёплые письма каждый или почти каждый день, что, конечно, привязывало меня к ней ещё больше, вызывая в душе  тёплое ответное чувство. Ещё на армейском пороге мы с ней решили пожениться, а в отдалении это решение ещё более окрепло — нам хорошо вместе, много общих интересов, друзей, а что ещё надо, думал я. От добра, добра не ищут! Но об этом несколько позже...

   Нет смысла описывать мою встречу на «дембеле» с родными — ведь все они: и папа с мамой, и сестра меня любили и переживали за меня, да и Клара встретила меня тепло и радушно, словом, всё, что было писано в письмах, параллельно переносилось в явь.

   По возвращению в Питер всё вернулось на круги своя, за исключением того, что среди нас не было Жеки, ибо он продолжал учебу в Москве.
   Хотя жизнь нас с другом и развела, мы по-прежнему дружили и встречались, когда он приезжал в Питер. В этом случае собиралась вся наша честная компания «а-ля шестидесятников», и под гитару дым шёл коромыслом. Иногда и я приезжал в командировку в Москву, и там собиралась компания курсантов-интеллектуалов из радиоразведки.

   Не успел я насладиться возвращением в отчий дом, как мой бывший начальник (а мы с ним переписывались тоже), заявился как-то вечером ко мне в гости и пригласил обратно во ВНИИ на работу с некоторым даже повышением. Я, конечно, согласился, ибо коллектив у нас был там молодой, задорный, да и начальство лояльно относилось к студентам вечерникам. Мысли мои ещё в армии утвердились в необходимости дальнейшей учёбы в вузе, но только на вечернем факультете. Вы, конечно, спросите, а почему на вечернем? Да потому, что у меня за плечами была годичная практика в техникуме, практика по специальности в армии, да и с Кларой мы решили связать свои судьбы штампами в паспорте.

   С подругой мы продолжали видеться почти каждый день: то гуляя, то в театре, то у моих закадычных друзей, которые нас давно уже считали мужем и женой.
 
   Девушка времени зря не теряла, пока я служил, и поступила в институт, да ни какой-нибудь, а в ВоенМех, что по тогдашней котировке считался не хуже московской Бауманки. Вот тебе и девчонка! Так что в таком раскладе мне никак нельзя было опростоволоситься.

   На работе меня «привязали» к интересной тематике — разработка опытного образца диспетчерского радиолокатора для нужд гражданской авиации. Трудов было много с интересными командировками, в одной из которых я познакомился с работой диспетчеров  аэропорта. До этого я прочитал только что книгу «Аэропорт» А. Хейли и меня поразила достоверность описания служб аэропорта и, в частности, диспетчеров уже почти с профессиональной точки зрения.

   Несмотря на загруженность по работе, мне удавалось заниматься и на подготовительных курсах в том же Военно-Механическом институте, где училась Клара. В нашем отделе  было много молодёжи, которые тоже готовились к поступлению в институты, а посему у нас возникло что-то вроде сообщества будущих абитуриентов, и мы помогали друг другу в разгадывании сложных ребусов по математики и физики даже из экзаменационных вариантов «Бауманки».

   Время летит незаметно, и вот наступили приёмные экзамены в ВоенМех! Ваш покорный слуга сумел сдать вступительные экзамены на «отлично» и стал студентом одного из лучших в стране вузов, в котором учились даже некоторые космонавты. УРА всем  студентам настоящим и будущим!

   После завершения обучения и получения офицерских погон, вернулся в Питер и Жека. Да не просто вернулся, а «откопал» уже дома своего «сорокового медведя» — яркую столичную красавицу-еврейку в качестве своей будущей жены.

   Почему, спросите вы «сорокового медведя»? Да потому, что друг мой был ещё тот бабник и до поры, до времени менял свои привязанности, словно те перчатки. Познакомить-то он её с нами познакомил, однако сблизиться не получалось, хотя мы старались новому человеку создать максимально комфортные условия входа в нашу когорту — как-никак, всё же девушка нашего закадычного друга. Не по нраву ей было наше тяготение к походам, кормёжке комаров у костра и пение «туристких» песен. 
 
   Мы даже почувствовали и мальчишки, и девчонки, что у Жеки как-то всё не так складывается с этой кралей. Он неоднократно прибегал к нам с подругой и советовался,  что ему делать со своей зазнобой, когда у них происходил очередной разлад. Какие же тут советы можно давать, тем более, что никто и никогда советов не слушает в сердечных делах.

   В конечном итоге друг мой всё-таки женился на своей красотке вопреки всем нашим советам. Всё бы ни чего, но она сумела разрушить и наши отношения, сплетя паутину, в которую умудрилась затянуть Жеку, меня и зачем-то ещё его маму. Из этой каши мы выпутались с ним, порвав напрочь, нашу почти двадцатилетнюю дружбу. Жаль, конечно, но жизнь расставляет всё по своим местам, правда, со следами наших же ошибок.

   Жаль, жаль, тем более, что, вскорости, их брак распался, а друг мой получил большущий «фитиль» за развод с отягчающим обстоятельством в виде задержки в присвоении следующего звания и «присвоении» алиментов на ребёнка, к которому он не имел никакого отношения. Однако наши отношения не выправились!
За сим, можно считать, что на этом юность наша и, моя в том числе, закончилась переходом в годы молодые...