Кочки-повесть о войне

Эта повесть, посвящена тем людям, которые могут рассчитывать на то, что их никогда не забудут следующие поколения! Именно благодаря этим людям мы до сих пор живём! Будем же им признательны на века! В наших устах они собраны в одном «ЗА НАШУ РОДИНУ! ЗА ПОБЕДУ!»

                КОЧКИ
                У каждого своё счастье…
               
                «…самые лучшие воспоминания у нас рождаются про молодость.
                И живут они с тобой, согревая, всю оставшуюся жизнь…»

   Ещё, казалось бы, вчера была школа, первое сентября. Поздравления, огромный букет цветов классной руководительнице Марине Степановне. Ещё вчера была линейка, где директор школы Семён Петрович Носов, статный, высокий аристократ в пенсне, как у Чехова, поздравляя нас, первоклассников, с приходом в свой первый в жизни класс, желал нам постигать науки и быть настоящими строителями коммунизма! А сейчас, смотришь в окно и уже пролетела вся школьная пора, промчались, как курьерский поезд, все школьные уроки, весёлая пора каникул и прозвенел последний звонок.
      Окончилась школа! Пора взрослеть! А так не хотелось быть большими… Всё это было так трогательно, мило и в то же время немного грустно. Грустно от того, что такого счастья, такой поры как детство, босоногое, счастливое и беззаботное детство, уже не будет! У всего есть свое начало и естественным образом всё заканчивается, оставляя после себя, в памяти, разные моменты, порой счастливые и яркие до, буквально физического, того, которое хочется потрогать рукой и вновь ощутить сегодня, по прошествии лет, ощущения холодной воды в пруду, во время первого утреннего купания у бабушки в деревне. Этих обжигающих брызг, когда ты разгорячённый, сломя голову, летишь в воду. И тело, которое казалось, только сняли со сковородки, вдруг, под твой же счастливый визг, погружается в эту благодатную прохладу и мгновенно остывая, начинает покалывать тебя, буквально во всех складочках и поворотах зажаренного солнцем организма, покрывается пупырышками «гусиной кожи». А бывают другие воспоминания, и они такие же внятные, ощутимые и можно сказать живые по эту секунду, когда ты приходишь с мороза, трескучего белорусского мороза и долгое время не можешь согреться, постоянно ища возле жаркой печки, местечка потеплее. Но потом, согревшись, начинаешь уже снимать с себя всю тёплую одежду, которая, лишь полчаса назад, тебе даже двигаться мешала, в такую-то холодрыгу-теперь, ты снимаешь её уже потому, что наконец-то мороз, пронизывавший тебя до этого, до каждой клеточки-отпустил, со словами: «Ладно, сдаюсь, раздевайся!»
    Всё это до сих пор помнится очень отчётливо. Все тёплые детские воспоминания, вся эта душевная восторженная радость, несмотря на прошедшее время, продолжают жить с тобой. В пылу быстрой, повседневной жизни их не видишь и не ощущаешь, но как только появляется минуточка отдыха, они вновь всплывают, как утренний туман над лесным озером. Правда уже только в памяти, но ощущения и чувства, которые ты испытываешь в этот момент, вспоминая минувшее-никуда не уходят. Они все время с тобой, они здесь! Это нечто сокровенное, интимное, никому не доступное! Это та хорошая, та добрая сущность нашей памяти, которая остаётся с тобой навсегда. Это то, что бывает, хранит твоё сознание в целостности и не даёт ему слететь с катушек, в минуты настоящего ада, в который ты нежданно-негаданно можешь угодить, сам того не желая. Именно эти воспоминания, именно эта тёплая память, о чём-то своём, добром, сердечном, затаённом, глубоком, интимно-дорогом могут давать такую жёсткую и вполне оправданную мотивацию, для совершения настоящих подвигов и поступков, о которых ты даже и не подозреваешь. Причём это у каждого своё! Вот и настаёт время этих самых поступков. Подвигов, о которых ты мог только слышать в детстве, а сейчас пришло твоё время их совершать. Совершать, не выдумывая обстоятельств. А потому что поступить по-другому просто нельзя. Здесь и долг, здесь и честь, здесь и память… За твоей спиной вся твоя родня, дом, все, кто тебе доверился, зная, что ты не уйдёшь со своего места …

                МЕСТО СИЛЫ

      Таня ничком лежала на жёсткой, крашеной в хаки, казённой кровати, в своей малюсенькой комнате, в служебном помещении «кочки». Так назывался маленький, сильно укреплённый и стоящий прямо в середине Ельнинского болота, гарнизончик. Лежала, уставившись в хорошо побеленный потолок, на котором от возраста просвечивали все предварительные побелки, трещины, подтёки и тщательно замазанные последующими слоями извести, изгибы поверхности. Но, даже несмотря на старость и ветхость потолка, он был всё-таки покрашен очень качественно и добросовестно. Из угла, над входной дверью, тянулась проводка на белых фаянсовых роликах, вся измазанная в побелке. По ней вяло полз паучок, который старательно обходя ролики, тащил свою паутинную веревочку, с явным намерением сплести сеть, чтобы с удовольствием поймать в неё, хоть какую-нибудь зазевавшуюся муху и позавтракать ею, а может быть поужинать… Как повезёт!
   Что касалось термина «гарнизончик», то его вообще трудно было назвать этим непонятным и труднопроизносимым умным военным словом. Площадью примерно 20 на 30 метров, прямо посреди болота, без подъездных путей, располагалась небольшая, на две трети врытая в землю, хорошо замаскированная, казарма. Окон в ней, почти не было, зато перед ними, перед этими единичными проёмами, в свет, стояли пулеметные гнёзда, которые были окружены ходами сообщения и при этом возвышался земляной вал, который, если смотреть со стороны болот, полностью скрывал от глаз и казарму, и помещение склада и места, где готовили пищу и маленькую, буквально 2 на 3 баньку, которая дверями своими, выходила прямо к небольшой, похожей на отпечаток косулиного копытца лужице, именуемой в гарнизоне строгим и по-военному чётким словом-озеро! Глубиной оно было от силы метра два. Но вода там была, как ни странно, здесь на болотах чистая, питьевая и ледяная, до ломоты в зубах. Видимо в этом «копытце» били очень сильные родники, совершенно не соединённые с болотом. Сюда, весь гарнизон, состоящий из 19 девчонок, окончивших школу и прошедших курсы ОСоАвиаХима, любили нырять после парилки, которую топили каждую неделю, все обитательницы этого затерянного на болотах места. Здесь они проходили практику. Здесь же обретали необходимые навыки выживания. Всё то, чему их учили на курсах в городе, они закрепляли здесь живьём, на своей «кочке». Их нахождение здесь, было задумкой военного командования Красной Армии, которое, разбросав по болотам Беларуси, множество таких вот «кочек», стремилось создать непроходимый для противника, но очень хорошо подготовленный для обороны, первый рубеж сопротивления захватчику. Конечно же, при наступлении холодов, эти «кочки» могли стать лёгкой добычей противника, но во времена, когда на улице был «плюс», пройти эти места, было очень и очень трудно. Именно для этого времени, для принятия первого удара в относительно тёплое время суток и были предназначены эти микрогарнизоны. А к зиме, к холодам, ожидалось, что подойдут регулярные части и выбьют врага с нашей земли.
      Как и почему здесь, в этой глуши, на отшибе, оказались только эти девчонки, вчерашние школьницы, никто не объяснил. Возглавлял этот гарнизон, старый красноармеец, ветеран Гражданской войны Павел Тимофеевич Обухов. Старый коммунист, в прошлом железнодорожник, а ныне опытный инструктор ОСоАвиаХима, но писать о нем не имеет смысла, так как все описываемые события, произошли без него. Его увезли в город в связи с заболеванием. У него, в самом начале их учёбы, обнаружился туберкулёз, который он приобрёл во время каторги в Нерчинском централе, что за Байкалом.  Командование, забрав его на лечение, фактически с середины срока его командировки на «кочку», пообещало через день-два прислать замену. Но прошла неделя, другая, а начальника к девочкам не присылали. Возможно, всех их собрали здесь, по ошибке какого-нибудь писаря, который не там поставил точку, а может это был, какой-то план? Трудно сказать, в нашей стране такие ляпы, порой, происходят сами собой и даже не обсуждаются, а потом и не анализируются. Ну, собрали там девок на отшибе и собрали. Они должны пройти практику-они и проходят! Конечно же с ними была связь, были и врачи, и командиры над ними, но для всех, это была такая весёлая, забавная игра в «войнушку», только во время их летних каникул. Их и не планировали держать там дольше 1 июля 1941 года. Затем их должна была поменять очередная группа ребят, тоже 19 человек, но уже мальчишек…и так до осени. Осенью туда прибывали тоже 19 человек, но из постоянного состава красноармейцев. Все «временные» разъезжались, а старики обживались до следующей весны. Заготавливали на зиму дрова. Кое-где уголь. Доставляли все это на болота с помощью техники - старенького снегоболотохода-на базе «полуторки», у которой вместо колес стояли широченные гусеницы, которыми она опиралась на мягкую трясину и кое-как пролезала по болоту. И то, проехать мог этот странный автомобиль по одной, совершенно незаметной простому глазу, скрытой под водой, тропке. Рядом с водителем, сидел проводник, старый дед Ермолай, который и показывал эту тропку. А деду этому, тропку, как водится, показывал его отец, старый охотник.
      Гарнизон этот жил, как, впрочем, и все остальные гарнизоны, своей скучной и однообразной жизнью. Подъём в 7 утра. Зарядка, умывание, приём пищи. Занятия: отработка защиты гарнизона от нападения, правила маскировки, затем обед, после обеда небольшой отдых, потом, кто заступает в караул, идёт готовиться к службе, а остальные отдыхают. Готовятся к завтрашнему дню, кто шьет, кто вяжет…В общем женский, комсомольский монастырь.
    Заступали в караул с оружием и несли службу по-взрослому, по уставу и круглые сутки. Дежурили практически все, кроме старшей по гарнизону Татьяне. Её изначально назначили еще в Минске старшей над этой группой курсантов, и она вжилась в эту роль на твёрдую «пятёрку». В любую секунду спроси ее, какое количество продовольствия осталось в гарнизоне-ответит. Сколько боеприпасов-ответит, какое состояние у больных в лазарете-маленьком помещении в торце казармы-тоже ответит. Расписание караула знает! В общем, не человек, а ходячая энциклопедия.
   Все заступающие на пост девчонки, относились к этому поручению, очень ответственно несмотря на то, что к «кочке», подобраться было практически невозможно. Болота тут были непроходимые и глубокие. Но служба, есть служба. Ночами Татьяна приходила с разводящим на посты и выборочно их проверяла. Всё по-взрослому, как в армии.
    Днем, оторванные от мира, гарнизонные служители, спасались от жары и мошкары, разводя костерок, дымили сухим торфом, которого здесь было вдоволь, несмотря на окружающую «кочку» водную гладь. Но всё было, как говорилось раньше, уныло и однообразно. Интересно было первую неделю, когда все знакомились с маленькой территорией. Обживались и привыкали. Иногда сверху пролетали наши самолёты, выполняя пируэты воздушного боя. Тогда все обитательницы гарнизона высыпали на небольшую площадку перед казармой и складами и задрав голову в небо смотрели вверх, восхищаясь мастерством пилота. До ближайшего населенного пункта было очень далеко и весь этот маленький коллектив знал, что в течение всего времени пребывания им предстоит жить и мириться со всеми характерами друг друга, не ссорясь и не обижая друг-друга. Вечерами, сидя на лавочке перед складами пели, смеялись и плакали, если песня была жалостливая. Звуки смеха и песен разносились далеко над болотами и терялись в ближайшем ельнике, на горизонте болот. В общем, жили дружно и слаженно.
    Начиная с середины июня, над ними стали появляться, нечасто конечно, но все-таки, пролетали большие, похожие на оконную раму, самолёты с крестами на крыльях, но пролетев какое-то расстояние в сторону Минска, они так же, как шмели, противно  жужжа моторами возвращались на Запад. Эти самолеты не выполняли никаких пируэтов, лениво летели и, казалось, присматривались к земле, что проплывала под ними. Услышав гул такого самолета, задолго до его появления над «кочкой», по гарнизону летела команда «воздух», и в течение нескольких минут, весь гарнизон, руками девушек, затягивался маскировочной сеткой и с воздуха, был практически не видим, превращаясь сверху, в небольшой фрагмент болота. По крайней мере, наблюдая сквозь сетку, часовые докладывали, что все самолеты летели, не снижая высоты и не кружась над местом гарнизона. А это доказывало то, что интереса к ним, не проявлялось никакого. Следовательно, они умело и правильно маскировались. Самолеты улетали назад, маскировка снималась. Жизнь продолжалась дальше, уныло и грустно. Болото, одним словом.
    Утром 17 июня, сменившийся караул доложил начальнику гарнизона, что с «материком» пропала связь. И устранить они это не могут, так как обрыв кабеля, судя по всему, в стороне суши. У них, насколько было видно из бинокля, никаких обрывов не виделось. Кабель если и был, то он находился в воде. Такие обрывы бывали и раньше и, как правило, их устраняли за сутки-двое. Пока там связисты найдут место обрыва, пока соединят… А тут, что-то больше недели полнейшее молчание. Татьяна уже начала нервничать. Стала запрашивать материк по рации, но и там все, как в рот воды набрали. Оставалось ждать и надеяться. «Скорее всего, не до нас», - думала она.

                ВОЙНА, ЭТО ДЕВОЧКИ ВОЙНА...

   То, что случилось на рассвете 22 июня, не происходило никогда раньше. Едва заслышав гул самолетов с Запада, после команды караула «воздух», все бойцы, в соответствии с боевым расчётом, выбежали со своих мест, время было раннее-кто в чём летел к масксетям, чтобы успеть. Гул был невообразимый. Как-будто в рой пчел или жуков засунули огромный микрофон, и он транслировал вокруг этот жуткий нарастающий вой. Все девчонки попрятались с целью камуфляжа в укромные места и наблюдали, как над их кочкой пролетали сравнительно не высоко,стройными рядами самолёты с крестами на крыльях. Все они были будто под завязку заполнены грузом. Урчащие моторы сильно гудели, трудясь над перелетом. Вначале пробовали считать количество перелетевших границу нарушителей, но потом устали и переговариваясь, стали придумывать версии, этого чудовищно-огромного перелёта немецких машин.  Кто-то говорил, что это учения, кто-то говорил, что летят и перевозят нам какие-то запчасти для тракторов, сеялок… по ранее заключенным договорам, ну и всё в таком же духе. И только одна из караульных, слушая гул над головами, поднявши взгляд на кресты самолетов в небе, вслух, но как-то очень осторожно, сдавленно-твёрдо сказала самое подходящее и самое страшное к этому моменту слово «Девочки! Это ВОЙНА!». Её тут же стали наперебой переубеждать, говорить, что этого не может быть, что все-таки подписан договор о ненападении, что наши с немцами в Бресте были на общем параде…Что-то про дружбу, про то, что мы дадим им отпор, если что. Что за нами не заржавеет! Но слово это, старались больше не повторять, пока вдали, в стороне Минска, вдруг не послышался гул, но гул совершенно другого свойства, гул от взрывов. Это были разрывы бомб, которые немецкие самолеты «разгружали» на советскую землю. Эти звуки ни с чем нельзя было сравнить. Это был рёв. Как раскаты грома, настолько многочисленные и гулкие, что спутать их действительно было нельзя ни с чем. Еще в прошлом году на курсах, на полигоне их обучали, как бросать гранаты, какие бывают взрывы, боеприпасы, тротил-динамит. И этот звук был очень похож на те, только далеко.
   Татьяна скомандовала общий сбор на плацу, когда все самолеты улетели в сторону востока. Распорядилась, чтобы маскировку не снимали, что с этой минуты, до полного выяснения обстановки, в гарнизоне вводится осадное положение. Распределила боевые расчеты по пулеметным гнездам. Караулы продолжали нести по-прежнему расписанию. Приказала установить контроль за питанием, патронами, чистой водой, медикаментами.  В конце своего выступления сказала, что видимо связь пропала не просто так и что надо быть готовыми ко всему.
      С этой минуты, гарнизон стал похож на маленького, но сильного ёжика, который ощетинившись всеми своими колючками, готов был к глухой обороне. Какой она будет, не знал никто.
     Наступило 23, затем 24 июня, самолеты со зловещими крестами на крыльях стали уже, не таясь летать над нашей территорией, как у себя дома. Появились разведчики, которые скрупулёзно, чуть ли не под лупой, рассматривали лежащие под ними болота. Но благодаря хорошей, правильной маскировке, на их кочку никто не обращал внимания. Бомбить их никто и не думал. «Кочку» бомбардировщики пролетали так же, как и 22 июня. Над ними никто не «разгружался»!
      Татьяна дала команду караулу, чтобы, как только увидят в бинокль, хоть какое-то движение на самом близком подступе к Кочке, к краю болота в ельнике, сразу давать ей знать и собирать, и докладывать ей сведения о количестве солдат, что за техника и вообще, что заметили при несении караула. Всё что происходило в гарнизоне, она подробно записывала, в своего рода, вахтенном журнале. Описывая и подсчитывая в нем количество продовольствия, патронов, медикаментов и общее настроение бойцов. То, что они стали бойцами, сами того не желая, уже никто не сомневался. Всем было без долгих объяснений понятно, что это война. В небе, уже, как у себя дома хозяйничали самолеты немцев. Иногда, завязывались бои с нашими «ястребками», но случаи эти хоть и стали появляться, и были не единичными, как правило, заканчивались тем, что наши самолетики горели, а парашютисты-лётчики, которые из них спасаясь, выпрыгивали, были тут же расстреляны немцами, как медленно падающие мишени. Девчонки, видя это стали требовать от Татьяны, стрелять по немцам из единственной имеющейся у них зенитки. Но она говорила, что еще не время. Мы еще не обнаружены противником и принесем больше пользы, если, оказавшись в непосредственной близости от «фрицев», нанесём ему бОльший урон. Правда в её словах была! Если бы они раньше времени обнаружили себя, то постоянно летящим над ними бомбёрам, по целеуказанию места, ничего не стоило одним ударом превратить «Кочку» в болото. Причем они даже не успели бы ни разу даже выстрелить по ненавистным фашистам. Плюс ко всему, на зенитку патронов было всего несколько тысяч, а пулемётных, винтовочных и для нагана, было значительно больше. Она рассудила так, что для их маленького гарнизона сражаться одной зениткой с тысячей самолётов было просто глупо и надо прежде всего понять, что за ситуация вокруг. Никто ведь ей не прояснил обстановку.  Началась война или нет, она не знала. Это могла быть очередная провокация немцев, которые в последнее время, случались постоянно. Поэтому она и приказала, не стрелять, не поддаваться психозу и выдержанно готовиться к предстоящей осаде. Хотя, конечно же, трудно было понять, как их будут осаждать наземные силы врага, если вокруг одни болота. Маскировку с этого дня снимать перестали, жили под сетью.
      Числа 30 июня часовой западного поста сообщила, ей в бинокль видно, что к краю болота подъехали несколько десятков вражеских машин, танков и огромное количество солдат. Но побарахтавшись в прибрежных водах, они с опаской, стали двигаться вдоль кромки болота, правее от часового, видимо пытаясь найти проход или дорожку в болоте. Несколько раз подъезжали машины с громкоговорителями и, разворачиваясь в их сторону, вглубь болота, на русском языке говорили, чтобы все, кто их слышит, сдавались немецким войскам. Всем сдавшимся будет сохранена жизнь и ждёт хорошая еда, чистое сухое белье и ночлег. Конечно же, со стороны болот было одно громкое молчание. Хотя все на «кочках», знали, что это передавалось персонально для них. Но никто и не думал поднимать руки и сдаваться немцам. Наоборот, на остальных «кочках» их начальники чудом успокаивали бойцов, чтобы те не начинали стрелять в ответ, таким образом, обозначая себя и своё местоположение.
    Такие трансляции происходили каждый день, на протяжении недели-двух. Но за все время никто из болот не подал никаких звуков. Ни стрельбы, ни сдачи в плен не было. Болота для немцев были мёртвыми. Не смотря на их разведданные о наличии на болотах укреплённых советских точек. Болота. Они и есть болота…
   Наконец в середине июля, со стороны немцев прекратились трансляции и часовые стали докладывать, что основные силы войск ушли вправо, огибая болота, а на край воды, подъехали машины с минометами. Неспешно разложив свои орудия, немцы начали планомерно, по квадратам, расстреливать болото, укладывая мины очень плотно и часто друг к другу. Девчонки, видя это, стали нервничать, ведь рано или поздно эти «шашки-шахматы» со стороны врага придут и к ним в гарнизон и никак от этого не спрятаться, не укрыться. Причём обстрелы немчура вела, как по расписанию. Два часа бомбят, потом перерыв час, видимо подвозят боеприпасы, потом еще два часа. И так до конца дня. Ночью не стреляли. Видно, уставали за день, суки!
     На всех «Кочках» был введён режим тишины и освещения. Если раньше, до войны, они могли послушать патефон, попеть песни, кое-где даже и под гитару или баян спеть-сплясать, сейчас все «Кочки» были просто мёртвым болотом. На какое-то время у немцев, даже закралось сомнение, а есть ли на болоте кто-то?
    Может быть, они просто так расходуют снаряды и выбивать из болот вообще некого? Но видимо командование фрицев, все-таки располагало какими-то сведениями о «Кочках» и поэтому методичное обстреливание минами продолжалось уже почти три дня. Мины прилетали уже в двадцати, тридцати метрах от позиций и секретов «Кочки». Каждый новый выстрел поднимал огромное количество болотной грязи и тины, кое-где даже долетающей до передовых караулов «кочки». Уже заступающие в караул девочки, уходя на пост днем прощались со всеми, как будто знали, что вот следующий прилёт этих поганых железяк, будет точно их. Приходя с поста, все бледные и в страхе, втихаря крестились и благодарили Бога, что дал ещё пожить и сберёг в это дежурство, хотя все были комсомолками и в Бога не верили. 
   Отступление. Как-то, ещё в мирные времена, на одном из комсомольских собраний, принимая очередную девушку в комсомол, секретарь организации, перед приёмом её в ряды КомСоМола, задал провокационный вопрос, верит ли она в Бога. Девчонка была бойкая и сходу выпалила, что, дескать Бога нет и она не верит. Секретарь напряженно выдохнула, с радостью, что на все вопросы ее подопечная ответила правильно, однако та, как ни странно, речь свою не окончила, а искренне призналась, что Бога нет, когда вокруг все хорошо, но если вдруг начнётся война, станут свистеть пули и снаряды, вот тогда большинство поймет и начнет просить у Бога пощады, чтобы он сберег им жизнь. И это при всём том, что перед этим все отрицали его существование. Эта речь произвела эффект разрыва гранаты в чане с лапшой! Все повскакивали с мест, стали ее стыдить, а секретарь организации спокойно так, сказала, что с такими взглядами в комсомол ей ещё рано. После собрания этого секретаря и прислали на «Кочку» к Татьяне. Девка была бойкая-«сорви голова».
        Всё это было до того момента, пока вокруг её поста не стали рваться мины и свистеть осколки. Она, придя с поста, упала на кровать и долго плакала и рыдая приговаривала, что она просто «дура-баба в Бога не верила, а он мне дал ещё один день пожить!»
   Наконец стали приходить сведения, что немцы напротив «Кочки», стали из брёвен возводить какое-то сооружение, типа фашин, чтобы по ним можно было идти, а лучше всего ехать в броневике. В изготовлении этих фашин они даже преуспели, сделав достаточно длинной дорожку вглубь болота, но при первом же въезде на этот плавучий мост мотоциклистов, они развернулись и вернулись на берег. Всё произошло видимо потому, что для езды поперек бревен нужна все-таки техника потяжелее, чтобы из зубов всех пассажиров, сидящих в броневике не сразу бы, вылетали все пломбы. Ехать на мотоцикле они не смогли и вернулись. Настала очередь бронетранспортёра. Загрузившись до отказа солдатами, броник с разгона вылетел на этот шаткий мост и доехав почти до его конца, стал соскальзывать на одну сторону брёвен, вода тому была в помощь и до небольшой промоины, которая им показалась с того берега островком суши, они не доехали каких-то десять метров и целиком соскользнули в воду, всем бронетранспортером с солдатами. Выскакивая уже на лету из этой железной коробки-гроба, немцы стремились не оказаться погребёнными под железным корпусом броника, который стал очень быстро погружаться, утаскивая за собой большинство солдат, которые не успели выпрыгнуть. Но и те, кто успел выскользнуть, как им казалось из лап смерти, оказавшись в воде, были мигом поглощены гостеприимным белорусским болотом. От мест их геройского погружения ещё долгое время шли пузыри. А болото долгое время еще «стонало», от немыслимой нагрузки, которая, как-то без приглашения, пришла сюда утонуть. С места утопления ещё некоторое время, шли какие-то булькающие звуки, а птицы, живущие на ветках, оставшихся от подтопленных деревьев, над местами утопления, продолжали долго сидеть глядя в воду и ждать поживы. 
   И, казалось бы, немчуре на этом надо бы успокоиться и перестать даже пытаться продвинуться вглубь болота, но нет же! Они с упорством маньяков, на следующее утро продолжили возводить плавучий мост, параллельно обстреливая «Кочку» из миномёта, не изменяя своей пунктуальности, во времени стрельбы и отдыха.
   На кочке царило напряжённое спокойствие. Причем если в начале обстрелов, все приходящие из секретов и постов были растерянными, то сейчас, обстрелы уже воспринимались, как нечто нормальное, само собой разумеющееся. Все уже при начале обстрела отрыли себе окопы, которые снабдили и местами для укрытия и даже щитами, которыми накрывались, чтобы вода с болота не летела за шиворот. Даже в этих смертельно опасных условиях, человек, стоящий вплотную к смерти и то, приспосабливался и свыкался с тем, что происходит вокруг. Уже никто не укорял этих молоденьких комсомолок в том, что они молились перед выходом на дежурство и по возвращении с него. Всем было просто не до политики. Выжил и …. слава Богу!
   Татьяну очень беспокоила попытка немцев, построить плавучий мост, в сторону её гарнизона. Явно было видно, что фрицы четко знали про них. Может быть, про точное количество бойцов они и не знали, но то, что там, в центре болота, стоит маленькая воинская часть, знали точно. И этого она больше всего боялась. Не того, что их обнаружат, рано или поздно это произойдет и наводчики рано или поздно приведут сюда бомбёров! Но очень не хотелось, вот так просто, без сдачи ненавистным фашистам, погибнуть, не оставив здесь хотя бы с десяток их паскудных душонок. И ей казалось очень странным, что их до сих пор не бомбят с воздуха, а утюжат с противоположного берега болота. «Почему они не присылают сюда разведку? У них самолётов-завались. Сверху, если присмотреться, можно очень хорошо различить нашу сетку и все строения. Или, может быть, они просто не берут нас в расчёт, ввиду очень маленькой численности?»
    Она, в который уже раз, накручивала ручку полевого телефона, пытаясь связаться с материком. В один раз ей будто бы удалось услышать отзыв, но потом она поняла, что это было ошибкой. У Татьяны была помощница, девушка из её группы-Лиза. Лиза прилежно училась всему, что ей преподавали и задавали на дом и это не прошло даром. Во времена занятий в школе ОСоАвиаХима, она очень внимательно изучила оборону подразделения и теперь, на практике, всё это осваивала, расставляя часовых и организовав доставку им пищи и боеприпасов прямо на посты, чтобы часовые не отвлекались и наблюдали за позициями врага. Именно Лиза предложила отправить, кого-нибудь из девочек, кто хорошо знает здешние болота, кто может знать тропинку, по которой дед Ермолай привозил им дрова, продовольствие и боеприпасы, в тыл, чтобы сообщить про то, что на их участке идет прокладка фашин к «Кочке», про примерное количество солдат противника и про то, что уже скоро неделю, идут миномётные обстрелы. И самое главное, надо было узнать, как действовать в этой ситуации и стоит ли ждать подмоги. А в идеале нужно было бы и проводную связь восстановить.
  Сказано-сделано. Нашли среди первого отделения, маленькую черноглазую Тамару, которая деду Ермолаю приходилась роднёй, чуть ли не внучкой, озадачили разведчицу и на закате, отправили в тыл, во время обстрела. Как раз в то время, когда с той стороны рвались мины, она и ушла в тыл. Малявку отправили в спортивном костюме, блузочке и кедах, которые с трудом нашли на складе. Татьяна предупредила разведчицу, что сейчас от неё зависят их жизни на «Кочке». Чтобы она, максимально быстро вернулась назад, но чтобы не привела за собой «хвост». Тамара, девчонка деревенская, боевая, задачу поняла сразу и, получив от Татьяны листочек бумаги, на котором было написано донесение, завернула его в какой-то пакетик, спрятала в укромное место и тут же устремилась под разрывы гранат, в сторону тыла.

                «ХОЛОДНАЯ ПРАВДА БЫТИЯ»

                «Неограниченная власть в руках ограниченных   людей,
                всегда приводит к жестокости»      
               
                А.Солженицын
               
    Гауптман Вилли Штейнбах, был командиром танкового батальона, приданного дивизии СС «Мёртвая голова», стоял навытяжку, высоко задрав подбородок, с опущенными глазами, перед начальником оперативного отдела дивизии и боялся пошевелиться. Тот был вне себя от того, что командир батальона не знал содержания третьей главы книги фюрера «Майн кампф». Об оберштурмбанфюрере Кёлере, об этом белолицем голубоглазом блондине, живом воплощении и полнейшем подтверждении расовой теории, ходили легенды. Легенды о его преданности фюреру, Германии и о его беспощадности к врагам рейха. Он был настолько убеждён в своей правоте, в своём стремлении идти вперёд и побеждать, что, по словам его товарищей из СС, не видел перед собой ничего, кроме врагов фюрера! Он мог, безо всякой причины остановить, где-нибудь на фронтовой дороге, машину, какого-нибудь генерала армии и начать требовать от него пересказа книги Гитлера «Майн кампф» и если генерал начинал возмущаться или сомневаться в словах Кёлера, который тут же цитировал фюрера назубок, генерал, буквально на следующий день вызывался в гестапо, по официальному рапорту оберштурмбанфюрера, который, не стесняясь в словах и выражениях, буквально смешивал генерала с грязью, стыдя того, за отсутствие знания главной партийной книги Германии. Про обычных офицеров и равных ему по званию из числа членов НСДАП в родной ему дивизии, речь даже не заходила. Они все прекрасно знали, что с Кёлером бесполезно спорить о нацизме, о расовой теории и вообще про любые политические темы-он был фанатиком. Его даже побаивались обычные офицеры, которые встречая его, где-нибудь в ресторане или кафе, старались обойти стороной, дабы не навлечь на себя гнев всевидящего фанатика, который, казалось, только и ищет измену и предательство в рядах военных.
   Вилли совершенно не интересовался ни книгами «бесноватого», ни содержанием идеологии. Он вообще был случайным человеком на войне. Сельский учитель химии, он был призван в армию по мобилизации и сразу же попал на Восточный фронт. То, что творилось здесь с июня 41 года, было для него крайне неприятно и всеми силами души он отторгал эту непонятную ему войну. Ему очень хотелось обо всём этом побыстрее позабыть и вернуться в свою деревню, под Куммерсдорфом, где он сравнительно недавно купил дом и жил там с молодой женой, которая перед самой отправкой его на Восточный фронт, родила ему маленького Курта. Малыш был очень похож на отца: такой же глазастый и кучерявый, синеглазый и все время улыбающийся. Они единогласно решили назвать его в честь отца Вилли, хозяина старого гаштета, Курта Штейнбаха, который был знаменитостью в их деревне-хозяйничал в единственном гаштете и мог на спор выпить три литра баварского, без остановки. Конечно же, у него были последователи, но они «ломались» на середине второго литра, начиная фыркать и ругаться, называя Курта, старым плутом потому, что тот имеет возможность пить баварское, сколько влезет, при этом не платить ни пфеннига, а значит параллельно с этим и тренироваться! Курт содержал гаштет сначала с сыном старосты, на паях, но тот работать не любил и, в один прекрасный день, предложил Курту, выкупить его долю. Курт с удовольствием это исполнил и с того времени в его семье стали водиться марки. Работал он очень долго и добросовестно. И вот однажды, это было году в 36-37-м, к нему в гаштет пришла шумная компания одетых в форму с горчичными рубашками, военных. Один из них был в цивильном платье и вёл себя очень скромно, в отличии от остальных. Курт пригласил их за стол и предложил покушать и выпить баварского. Среди них был будущий начальник службы имперской безопасности Рейнхард Гейдрих. Это потом, в 39-м он будет начальником Главного Управления Имперской Безопасности, а тогда, в тридцать пятом, это был худощавый, симпатичный и скромный мужчина, аккуратно подстриженный и причёсанный, одетый по последней моде. Остальные его спутники были одеты в одинаковую форму с горчичными рубашками и портупеями, с кобурами под пистолеты, на ремнях и в отлично начищенных сапогах. Они шумно расселись по стульям возле большого дубового стола и сразу заказали по две кружки баварского на человека, но с таким расчётом, чтобы хозяин подносил каждому вторую кружку, едва кончалась первая. Для Курта это было привычно и он, оглядывая зал, следя за другими посетителями, успевал обслуживать и этих шумных. Прошло некоторое время, и компания задумала спеть песню, затем под новую порцию пенного, ещё одну. Курта это забавляло. Ему нравилось, когда люди пили пиво и веселились, это и ему было приятно. В конце концов, они завтра опять придут к нему и снова закажут пива с сосисками и капустой, а это его прибыль. Он ведь для этого и работает! А значит, он сможет купить своей семье одежду на зиму, жене новые сапожки и вообще…
     Курт прекрасно видел, что эти шумные ребята были, как-будто в эйфории. Они всё время хвастались друг перед другом тем, что сегодня совершили настоящий подвиг. Каждый раз, чокаясь, они громко смеялись и неоднозначно поглядывая на своего цивильно одетого приятеля, подмигивали ему, как бы негласно беря его в свою компанию. Он особенно и не противился этому. Но когда те начинали шуметь и петь, морщился и улыбаясь отворачивался от них. Было видно, что такое афиширование своего присутствия, совершенно не входит в планы этого человека. В конце концов, доев свою порцию и выпив всё пиво, которое он заказал, этот мужчина встал и попрощавшись со всеми пошёл к выходу. Проходя мимо барной стойки, он встретился глазами с Куртом и приблизившись к нему вплотную, в полголоса сказал ему, чтобы он не обижал его друзей и угощал их пивом, как говориться, «от вольного», а потом, улыбнувшись, сказал: «Скоро у ног этих людей, будет лежать весь мир и Вы ещё, будете гордиться знакомством с ними!». Курт, улыбнувшись, кивнул головой и ответил, что «время покажет». Ему, если сказать честно, не очень верилось в то, что эти любители пенного, могут вообще чего-то добиться в своей жизни, кроме окрика от полицейского или ругани от жены. Но слова их вожака, как это показало время, скоро стали стремительно сбываться. По крайней мере всё, что потом произошло, носило холодный отблеск зловещего предсказания Гейдриха.
    Когда Курт пришёл домой, он рассказал обо всём жене, которая хлопотала по дому, растапливая печь для ужина. Он прошёл в гостиную, устало сел на стул, возле старого дубового стола, который он помнил ещё с детства и, откинувшись на спинку, стал молча смотреть за тем, как его жена, деловито растопив печь, сноровисто готовит ужин.
   Он не хотел есть и, несмотря на настойчивые предложения жены покушать, отказался, лишь пригубив глоток холодного, прямо из погреба, вина. Вино его освежило, просветлило ум и только сейчас Курт понял, чем он обеспокоен и что его так внутренне нервирует. Он вспомнил этих ребят в горчичных рубашках, которые были у него в гаштете. Его всё время не оставляла тревога. Он всё время задавал себе один и тот же вопрос и сколько бы ни старался, не мог ответить на него: что ему не нравилось, что его тревожило в этих разгульных людях в форме, со свастикой на повязках. Да они немцы, да они, судя по форме, военные. Но вот поведение, с которым они пришли в его гаштет, вся их нарочито открытая бравада и при этом всё их высокомерие, с которым они просили их обслужить, всё это говорило о том, что это не простые выпивохи и что это не какие-то обычные солдаты. Речь их изобиловала разговорами о расовом превосходстве немцев, над другими нациями и народами. Слишком часто у них в пьяной речи проскакивали слова «юде», многократно они вспоминали о каких-то походах без приглашения и прочих, не понятных уху обывателя терминах. Конечно же Курт понял, что означает слово «юде», только о каких непрошенных визитах без приглашения, они с таким восторгом и пиететом говорили?
   Некоторое время назад, до них стали доходить слухи, что в стране появилась националистическая рабочая партия, которая, по словам многих, выступает за создание в стране, проигравшей Первую Мировую войну, военных заводов и фабрик, предприятий по изготовлению оружия и боеприпасов. Что скоро будут большие стройки, а значит и так давно ожидаемые рабочие места. Страна уже достаточно долго жила в состоянии сплошной безработицы и некоего оскорблённого недоумения, после заключённого по окончании войны унизительного мира. По договору им, немцам, запрещалась любая армия, любое вооружение, любые регулярные войска численностью более 100 тысяч штыков, кроме полиции. Всё это, как никогда, унижало саму идею немецкого народа, идею народа победителя, народа-ария! По всем сторонам Германии, то здесь, то там начали появляться какие-то тайные общества, какие-то кружки и собрания. Полиция нещадно гоняла их участников, но от этих гонений, обществ и кружков не становилось меньше. Они, только что разогнанные, перебирались в другой гаштет, на другую поляну леса и всё время о чём-то спорили, мечтали. Строили планы и прожекты, явно ожидая, что они непременно сбудутся.
   Курт был очень далёк от политики. Он был обычным провинциалом. С большим трудом добившись в жизни, хоть какого-то достатка, он страшно боялся своими речами и поступками, хоть где-то пошатнуть, с таким трудом, заработанное благополучие. Поэтому, сколько бы его ни звали на всякие собрания, на разные сходки и демонстрации, он неизменно говорил, что занят и его это не касается. Может быть, это была и вполне оправданная позиция, да вот только политика пришла к нему в дом сама, не спросившись… Пришла в виде этих «весельчаков» в горчичных одеждах. Ну, вроде бы люди, как люди, но от них веяло такой холодной необузданной фанатичной мощью и стальным ужасом, что Курт для себя сделал один маленький, но тем не менее, очень важный вывод, который со временем перерос в полнейшую убеждённость, что с этой публикой лучше вообще не встречаться и не контактировать. Они внешне были приятными и обходительными, но жёсткая организованность, свойственная военным, бескомпромиссная убеждённость в своей правоте, делала из них ярых фанатиков. Фанатиков, готовых ради своих целей и идеалов, практически на всё. И это, именно это обстоятельство пугАло! Нет, они никак не проявляли к нему никакой агрессивности и не пытались задираться или хуже того, не платить за ужин (для Курта это было выше его понимания!), они всегда были очень чётко и грамотно организованны, но при внешней открытости и улыбчивости, в свой узкий круг, они не пропускали никого. Незнакомым людям они сразу указывали на дверь. Даже не разговаривая. Со стороны казалось, что это члены, какой-то очень военизированной и хорошо организованной секты. Среди них всегда один был за старшего, которого все слушались беспрекословно. А тому достаточно было взглядом показать, что-либо и первый увидевший, поймавший этот взгляд, тут же стремился исполнить поручение. И так было всегда и во всём. Дисциплина. Чинопочитание. Порядок. И это всё очень настораживало. Несмотря на то, что немцы и так очень дисциплинированный народ, готовый подчиняться порядку с самого детства, эти, в горчичной форме, были сверхдисциплинированными. Создавалось впечатление, что все они управлялись из одного невидимого центра и были связаны одной связью. Даже тогда, когда они отдыхали и были навеселе, распевая бравурные песни, под кружку баварского пива, даже тогда, чувствовалась их негласная сплочённость и одновременно напряжённость в готовности исполнить любой приказ или команду их старших.
  Курту, человеку глубоко гражданскому и совершенно не любящему муштру, всегда импонировали люди аккуратные, педантичные и вылощенные. Однако поведение этих «горчичников», всегда вызывало внутри него, какой-то внутренний необъяснимый протест, будто бы его, внешние обстоятельства принуждали к чему-то неприличному и гадкому, чего бы он в обычной своей жизни, никогда не принял и не исполнил. Однако под влиянием внешних, каких-либо сильных факторов, которые бы давили на него и именно эти факторы, заставляли поступить мерзко и гнусно и не по-совести, он смирялся и поступал, как, впрочем, и большинство остальных жителей Германии. Уже тогда, в те годы начала откровенного нацизма и антисемитизма, каждый здравомыслящий немец понимал, что с того момента, как Адольф Гитлер стал рейхсканцлером Германии и начались массовые изменения в экономике и хозяйстве страны, уже тогда было понятно, что эти ребята, эти «горчичники» или «наци», как они себя гордо звали, играют и ещё долго будут играть роль цепных собак, роль тех, кто всячески подавляет, уничтожает и распыляет по воздуху любые идеи, которые противоречат пропаганде слов и идей ставшего очень быстро «великим» фюрера немецкой нации. И горе было тому или тем, кто осмеливался, хоть как-то сопротивляться или противостоять этой горчично-коричневой чуме. Люди же, надевающие нацистскую форму, как по мановению волшебной палочки, вдруг становились антисемитами, обретали осанку и высокомерие победителей, в ещё не начавшихся войнах и вообще чувствовали себя некими глашатаями, чего-то нового и доселе неизведанного, того, что раньше было под запретом и тщательно скрывалось. Все интересовались новой расовой теорией, которую проповедовали «наци». И это новое течение, почему-то очень быстро начинало находить понимание у всей униженной проигрышем в первой мировой войне Германии. Жители были, как-будто ослеплены и лишены памяти, о недавно прогремевшей войне, когда вокруг был голод, смерть и страдания близких. Но вновь появившийся вождь-фюрер, своими очень экспрессивными и нервными речами, вселял в оскорблённую и униженную проигрышем нацию, уверенность в завтрашнем дне. Он давал надежду, что так бесславно окончившаяся война - это не конец, а наоборот это лишь только начало возрождения всего того, о чём мечтал каждый уважающий себя немец! Возрождение традиций, возрождение былой силы, возрождение надежд! И немудрено было видеть постоянное увеличение сторонников национал-социалистической партии, с которой уже все поголовно, связывали будущее страны, возрождение её силы, мощи, а значит и величия! Немцы стали более сдержанными, даже несколько надменными и смотрели свысока на другие национальности, живущие с ними бок-о бок в стране. Нацистам очень мешал «Рот фронт»- коммунисты во главе с Тельманом, которые практически перечёркивали своей активной политической агитацией, все потуги и стремления гитлеровцев. Очень часто бои политические переходили и в откровенно кровавые потасовки. Победа была с переменным успехом, то у одних, то у других. Со временем, это всё закончилось откровенной провокацией с поджогом Рейхстага и посадкой Тельмана в тюрьму. Нацисты тогда буквально воспарили над Германией. Они, фактически остались одни, на огромном политическом поле страны, униженной Версальским договором, с его запретами на всё и совершенно дикими репарациями.
      Курт старался не вмешиваться никуда, не интересовался политикой и не поддерживал никакие политические разговоры в гаштете, когда там возникали споры. А споры возникали постоянно. Причём по вопросам, которые в своём большинстве были спровоцированы людьми из гестапо, вновь созданной тайной политической полиции, которая такими разговорами и спорами провоцировала простых людей на откровения в отношении проводимой фюрером великой нации Адольфом Гитлером, политики. Вспоминались постоянно евреи, которые были виноваты во всём плохом, что творилось в Германии. Именно их в своих нервных и экзальтированных речах клеймил Гитлер в каждом выступлении. Курт стал замечать, что его гаштет перестали посещать старые завсегдатаи-евреи. Они опасались за свою жизнь. Именно этих несчастных, в один из декабрьских дней, наци вытащили на холодную улицу и предварительно избив и повалив на асфальт, помочились на них прилюдно! Стало понятно, что недалёк тот день и эти дорвавшиеся до власти негодяи, будут их убивать и грабить, а защиты у государства им ожидать не приходится. Это и была политика самого государства. Именно целая нация евреев, теперь была вне закона. Без всяких судов и без приговоров, просто за то, что они не такие, как большинство немцев.
 
   Курту это очень не нравилось, он всячески старался не обращать внимания на выходки напившихся наци, которые постоянно устраивали у него в гаштете провокации с потасовками, и он решил сходить к полицейскому начальнику, герру Люгге, который надзирал за порядком в их деревне. Курт пришёл к нему во второй половине дня, чтобы поскорее решить вопрос с присутствием в его гаштете полицейского и сразу же бежать на работу. Герра Люгге ждать пришлось около тридцати минут, он был занят и распекал кого-то из своих подчиненных за ротозейство и вышел к посетителю в очень скверном расположении духа, но увидев Курта, сменил гнев на милость и пригласил его к себе в кабинет, плотно закрыв дверь. Курт зашёл, поискал глазами стул, сел на краешек и дождавшись, пока Люгге сядет в своё огромное кожаное кресло, приступил к изложению своего вопроса. Здесь надо отметить, что Курт и Гюнтер Люгге учились в одном классе и были друзьями вне службы и иногда встречаясь в гаштете у Курта, перекидывались в карты, но с появлением в стране коричневорубашечников, встречи эти стали крайне редкими и работа поглотила буквально всё время, старых приятелей. Несмотря на то, что они были знакомы и даже были дружны, Курт начал изложение своего вопроса со строго официального обращения, ведь перед ним сидел не его друг и приятель, а представитель власти, полицейский начальник! Услышав строго официальный тон, Люгге поморщился и сказал Курту, чтобы тот оставил для своих гостей этот подходец и излагал всё коротко и без обиняков. Курт даже выдохнул облегчённо. Да, действительно, их старые отношения позволяли так общаться, но он решил всё-таки несколько перестраховаться, обращаясь официально. Тем не менее проблема, с которой он пришёл просить помощи у старого товарища, не терпела никакого отлагательства-поступки «геноссе», которые сопровождались постоянными пьянками и дебошами, которые были просто невообразимы в начале этого коричневого движения, стали повторяться с завидным постоянством. Никакие уговоры и увещевания на них не действовали и не имели практически никакого результата. Курту, только и оставалось, что терпеть убытки и оскорбления. И, если сравнивать их поведение до того момента, когда к власти пришёл их «фюрер» и нынешнее положение, сравнение было в пользу старой доброй традиционной кайзеровской Германии. А вот нынешние молодые поросли т.н. нацизма, обычному немецкому обывателю, ничего хорошего не давали.
 -Гюнтер, я почему к тебе пришёл? Почему стал вести разговор в строго официальном тоне? Чтобы ты, как представитель власти понял, что люди, которые посещают моё заведение, просто бесчинствуют и унижают моих посетителей. Недавно они, буквально целый час унижали старого Исаака, который, убегая от них по улице, заскочил в мой гаштет, в попытке спрятаться от толпы пьяных хулиганов, но был вытащен за волосы из угла и избит неизвестно за что, прямо в центре моего заведения! Я пытался всё это прекратить и в стремлении получить хотя бы какое-то объяснение причины побоев, задал вопрос –за что его бьют, получил ответ, «за то, что он «юде»! Я понимаю, что может существовать, какая-то неприязнь к тому, что большинство евреев, зажиточные люди, но так беззастенчиво лупить Исаака за то, что он еврей, просто за это…?? Для меня это дико! Скажи, Гюнтер, это хоть как-то можно пресечь? Ты ведь власть!», - Курт застыл, после окончания своей пламенной речи, с немым вопросом в глазах «Ты, что это не замечаешь, дружище?»
-Старина Курт! Я был бы рад тебе помочь и всецело разделяю твою озабоченность тем, что творится вокруг! Мне также противно то, что творят наши «наци», однако, если ты заметил, это позиция всех наших политиков. Я не властен над ними! В этом большом и отлаженном механизме, я лишь ничтожная, маленькая пылинка, от которой порой, совершенно ничего не зависит! Не буду темнить старина, но придётся некоторое время потерпеть! У русских есть такая пословица - «Плетью обуха не перешибёшь!»  Она очень подходит для твоего, да чего греха таить, для нашего общего положения! Боюсь, что всё это коричневое стадо, это очень надолго и хлебать нам их фокусы будет от них, не нахлебаться. То, что с твоим завсегдатаем так обошлись, это скоро нам покажется простой забавой напившихся школьников. Замах там, боюсь значительно, более сильный и ужасный! Поэтому, мой тебе дружеский совет, старина, не вмешивайся и старайся не связываться с этой публикой!
- Да! Озадачил ты меня, Гюнтер! Очень озадачил! Получается, что государство у нас самостоятельно и совершенно добровольно отдаёт власть кучке авантюристов и откровенных идиотов, если даже не стремится навести порядок у себя дома? Так?
- Курт, я тебе говорю, не надо никому ничего доказывать и кого-либо защищать! Это тебе может дорого обойтись! - Гюнтер обречённо махнул рукой в полном бессилии, замотав головой, как-будто отгонял муху.
  Курт что-то ещё хотел спросить, но, посмотрев на пребывавшего в полнейшем смятении начальника полиции понял, что тот ему больше ничего полезного и вразумительного не скажет. Попрощался и вышел из здания полиции.
   Да! Совсем недавно Гитлера выборным путём избрали на должность канцлера и сразу после этого начались очень сильные и серьёзные изменения во всей Германии. Действительно, непонятно откуда взялись деньги, начали работать заводы, фабрики и прочие заведения. Некоторым даже казалось, что это и было спасение целой нации от того позора, от подписанного Версальского мира, при котором Германия теряла всё! И, как ни странно, большинство немцев стали тянуться к этому новому мессии, стали поглядывать с интересом на факельные шествия, на речи Гитлера и его участие во всевозможных парадах, встречах и прочих массовых и людных сборищах. Причём, надо было отметить, что Гитлер, не стесняясь в выражениях, на всех своих выступлениях, очень чётко расставлял акценты и тем самым льстил обычным немцам, говоря им, что время позора и унижений завершено. Наступил час немцев, в котором нация должна показать и поднять знамя национальной гордости. В ряды национал-социалистов, даже засобирались кое-какие знакомые Курта, которые интуитивно чувствовали, что с приходом к власти нацистов, может кардинально поменяться и экономика в отдельно взятой немецкой семье. Все ожидания, которыми жила Германия последние годы, начинали сбываться.
   Если же посмотреть на то, что творилось вокруг всех этих нацистских сборищ и митингов, то без труда можно было увидеть, что все те, кто не вступил в НСДАП, все так называемые сочувствующие или зеваки-обыватели, которые всё ещё побаивались, но с интересом смотрели на необычные марши и походы, иногда были разбавлены весьма стойкими и упорными людьми, которые представляли сторонников Эрнста Тельмана. Это были коммунисты. Это были самые заклятые враги Гитлера и его сподвижников. Очень часто, после таких сборищ и шествий в воздухе просто стояла напряжённость, которая то и дело разряжалась разного рода стычками нацистов с коммунистами. Но из-за того, что первые производили более сильное впечатление на зевак и колеблющихся, своими эффектными зрелищами и парадами, которые обязательно дополнялись зажигательными, экспрессивными речами их фюрера, были более сильные впечатления от увиденного, именно это «болото» и побеждало в сознании забитых немецких обывателей, натерпевшихся в своей жизни унижений и позора. В любых стычках между коммунистами и нацистами, большой перевес был на стороне именно сторонников Гитлера, который, чувствуя этот перевес, шёл напролом и не терпел никаких компромиссов и возражений! У него теперь было всё, для формирования в стране, в ЕГО Германии! того строя, той власти, которую он хотел создать. И этой властью была нацистская диктатура. Гитлеру вторило всё его окружение. Страна стала разделяться на арийцев-«юберменьшей», людей с нордическими данными строения тела, черепа, мускулатуры и цвета волос и других людей, которые в соответствии с новой расовой теорией, считались неполноценными-«унтерменьшей», а значит и не имеющими полного списка прав, настоящего немца подлежащими уничтожению. Общество в страхе замерло и стало на глазах делиться на самом низком уровне. На уровне деревень, общин, костёлов, не говоря уже об уровне районов и муниципалитетов городов. Бывшие друзья и соседи, стали косо посматривать друг на друга, вглядываться, стараясь высмотреть в своих бывших друзьях и соотечественниках, какие-либо изъяны и сразу же сообщить о них, с немецкой пунктуальностью и в соответствии с требованием госпрограммы-Т-4, в непонятно откуда появившиеся управления СС по проверке расовой чистоты. Люди стали бояться попасть в категорию «унтерменьшей» так, как в соответствии с этой ГОСУДАРСТВЕННОЙ программой Т-4, они все подвергались стерилизации, а в дальнейшем и физическому уничтожению, как не подходящие под понятия программы «Чистой расы».
 
    Страной, буквально на глазах стал овладевать липкий, физический, истеричный страх-психоз. Это было чувство, когда, выйдя из дома за хлебом или попить пива, в ближайший гаштет, ты мог домой уже не вернуться.
    Курт это всё видел! Видел, как на глазах разрушаются все добрые и правильные обещанные начинания, превращаясь в страшную гримасу средневековья. Происходящие события вызывали ощущение возврата во времена инквизиции. И что самое страшное. С каждым днём эта чума разрасталась и заполняла, помимо огромных площадей и земель страны, залезала в головы немцев, которые в стремлении выжить, шли на любые ухищрения, лишь бы их не коснулась эта инфекция.
      Призыв его сына на службу в вермахт, Курт воспринял буквально, как спасение его от всех этих ужасов расовой войны. Он справедливо подумал, что Вилли парень умный и начитанный, что раз у него хватило ума выучиться на учителя химии, а потом преподавать её в школе, значит и должно его хватить выжить в армии, которая по размышлениям старика, просто не должна была быть подвержена этому бреду. Забегая вперёд скажем, что Карл очень сильно ошибался.
   Вилли, как уже имеющий образование, прошёл дополнительное обучение на офицерских курсах и вскоре стал офицером вермахта в должности командира подразделения танкистов. И всё было хорошо в армии и паёк, и форма, и порядок, но только одно его мучило-что он делал здесь, будучи человеком сугубо гражданским. Но при всём этом, Вилли никогда не спорил с коллегами, не вступал ни в какие дискуссии и споры, а всегда слыл в окружении своих коллег и командиров сдержанным, начитанным и вполне лояльным государству офицером. Он сильно не раскрывался перед кем-либо. Жил спокойно и тихо, несмотря на боевые условия. Больше того, после одного из так называемых «сражений» во Франции, он даже сумел выделиться на поле боя, выведя свой танк из дымовой завесы прямо в тыл врага. Выстрелив, но не попав в цель. Тем самым напугав «лягушатников» и распылив таким образом всю их оборону. За что был представлен командиром к ордену, как ему показалось совершенно не заслуженному, явно в пропагандистских целях! Но он же был сугубо гражданским человеком, учителем химии… И это было чертовски приятно, что и он приобщился к битвам и даже отмечен наградой.
 Ему стали нравиться такие лёгкие победы, когда пройдя маршами по Франции, они вдруг осознали, что воевать с ними, фактически никто не хочет. Просто поднимают руки, в надежде, что победитель их помилует. В молодом воображении стали появляться строчки писем, которые он стал играючи писать жене с фронта, как они с удовольствием едут по Парижу. Как их встречают с цветами и всё прочее. Ему стало казаться, что вся война, которой все так боялись, будет именно такой лёгкой прогулкой, которую они в шутку звали «странной войной». Странной, потому что, побывав в большинстве стран Европы, их встречали везде с улыбками и радостью. Порой казалось, что весь этот военный шум и гам, были созданы исключительно для того, чтобы создать вид военной компании и не больше. Офицеры, сидя за столами в ресторанах французских городов, в своих беседах, с удовольствием пользовались услугами фотографов, снимающих, тут же, армию-победительницу. Фото из кафешантанов, с бравурными надписями на обороте, тут же отправляли в Германию, в свои семьи. Примерно такая же обстановка неуловимого счастья от лёгких побед их родственников, испытывали и члены семей этих солдат, подспудно думая, что любая война, рано или поздно сводится к победе или в крайнем случае сдаче в плен, а там и благополучного возвращения домой после этого самого плена…  Постепенно забывались ужасы и беды Первой Мировой войны, когда с фронта потоком шли эшелоны с убитыми и ранеными. Когда в каждой семье ожидали если не окончания войны, то уж точно не гибели своих родных, хотя вероятность такового была весьма очевидна. Все молили бога о возвращении домой своих солдат.
  Память человеческая такая хитрая и в то же время коварная штука. Что она всегда нам подсовывает мысли о победе. Когда мы легко побеждаем, но в то же время, когда победы сменяются поражениями, та же самая память, безо всякого сомнения подсовывает самые. Что ни на есть страшные и жуткие воспоминания и ужасы и буквально заполняет этими страхами всё твоё сознание. Очень трудно этому противостоять. Это ведь твоя память! И события, которые вспоминаются, происходили именно с тобой!
  И вот пришёл приказ: воинской части, в которой служил Вилли, срочно предписывалось переместиться на Восточный фронт. Времена были военные и о весёлых путешествиях по Парижам, которые больше походили на прогулку, приходилось забывать.

                «ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА СО СМЕРТЬЮ»

                «Пути Господни неисповедимы..»

Она шла по лесу, одиноко и с опаской озираясь по сторонам. Задачу, которую ей поставила старшая «Кочки», была не просто сложная, а казалось невыполнимая, как ей виделось. Надо было разузнать, что происходило у них в тылу. Как далеко немчура продвинулась по нашей земле и самое главное, надо было найти своих и доложить командирам про то, что их «Кочка» живёт и готова сопротивляться, несмотря ни на что. Надо было обязательно рассказать, как все восприняли нападение, как тихо, как мыши, сидели на месте и не открывали огонь по фашистам, дабы не выдать своего расположения. Многое надо было рассказать. Но кому и как? Она прошла без проблем по одной ей известной тропке по болоту. Вокруг была сплошная зелень, идти ей, деревенской девушке, было легко и спокойно-она эти места знала с детства. Вот сейчас один-два поворота дороги и будет опушка леса, дальше надо брать левее, чтобы потом, дойдя до старого дуба, расколотого молнией, с дуплом посредине, повернуть направо к реке. Так она существенно сокращала дорогу.
   Птицы щебетали так, что казалось весь этот концерт, давался исключительно для неё. Девушка невольно мило улыбнулась. Вспомнились школьные деньки, когда они с ребятами из класса, вот также летом бегали в лес за грибами-ягодами, в свободные от помощи взрослым, минутки. Благо машино-тракторная станция находилась в каких-то полутора километрах от леса. И в редкие минуты отдыха, как правило в обед, они все бегали быстренько в лес и набирали всякого добра для пропитания-малины, земляники, а после дождя иногда удавалось и грибочками разжиться. Воспоминания, воспоминания. Она не заметила, как миновала все повороты и оказалась возле дуба. Здесь надо повернуть и спуститься вниз, к реке. Она потихоньку стала спускаться по едва заметной, уже почти заросшей тропинке и вдруг впереди, со стороны реки, послышались какие-то разговоры на немецком языке. Немецкий язык, лающий, всегда ей не нравился и вот и сейчас, она даже поморщилась от того, что ей представилось, что она может у себя в лесу увидеть немцев, которые говорят на неприятном языке и неизвестно, чего от них гадов, ещё ждать. Недолго думая, бесшумно прыгнув в кусты, она затаилась. Немцы приближались, о чём-то своём, чирикая и совершенно не обращая внимания на окружающий лес. Вскоре они показались из-за излучины тропинки. Это были два здоровенных детины, с совершенно безразличными лицами, белыми бровями, ресницами и какими-то серо-безликими выражениями на физиономии, в чёрной форме, с засученными рукавами на кителях, автоматами на шее и в таких же черных пилотках, с черепами на лбу. «Припёрлись, сволочи! И кто вас сюда звал?»-она невольно напряглась. Замерла, стоя без движения... Они были уже совсем рядом. Казалось, протяни руку и можно дотянуться. Боясь пошевелиться, девушка не дышала. Немчура, не обращая никакого внимания вокруг, шла и гоготала, над какой-то своей, очевидно глупой сальной шуткой. Шли они небыстро, но уверенно, чувствовалось, что они здесь уже бывали.
        Наконец они скрылись в стороне расщеплённого дуба и можно было уже идти, с опасением, конечно же, но все-таки идти! Она, послушав ещё пару минут, когда шаги и голоса недругов удалятся, потихонечку выбралась на тропинку. Оглянувшись, опасливо решила идти осторожнее, сюрпризы сейчас ей были ни к чему. Пройдя метров триста по тропинке, она увидела просвет в лесу и смело пошла по ней, понимая, что сейчас даже если её кто-то и услышит, то она уже почти пришла и может бегом добежать до первых домов в деревне, ну а там уже есть, где спрятаться! Прибавив шагу, она почти бегом вышла на опушку леса, прямо перед деревней. Пока шла всё время смотрела под ноги, боясь не увидеть в траве препятствие или ямку, чтобы не упасть и не наделать шума. И вот когда по просвету в кронах деревьев увидела. Что вышла на окраину леса, притормозив, подняла глаза, в надежде отыскать свой дом. То что она увидела, повергло её в шок. Деревни, её любимой Вохринки, не было. Не было ни домов, ни улиц, ни клуба, ни Правления, ничего. Была пустыня с торчащими трубами печей и завалившимися на бок от пожара, не сгоревшими сырыми брёвнами старого амбара. Всю деревню, можно было увидеть одним взглядом, с угла на угол. А ведь в мирное время здесь было почти сто дворов и даже стоя на прямой линии центральной улицы, окончания её видно не было из-за домов и садовых деревьев. Запаха беды она не почувствовала. Ветер был от неё и видимо достаточно долго- дым от пожарища шёл до видимого горизонта, объединяясь вдали с другими дымами. А дымы шли с тех мест, где были Матвеевка, Росинка и Береговое.
      От неожиданности она встала и вскрикнула. Ей показалось, что достаточно громко, но ветер унёс её голос-хрип в сторону пепелищ. «А где мама, отец, дедушка и баба Нюра? Где Андрейка и Волечка? Где они все?» Заплетающимися ногами она полунеслась –полубежала на то место, где был её дом. Ориентируясь по трубам и вытоптанной тропке, в глине обожжённой земли. Кое-как долетев до того места, где был дом, угадав его по оставшейся трубе печи, (они как-то летом, с братьями залезли на крышу и нарисовали красной краской, на верхней кладке трубы большую звезду). Сейчас эта звезда на фоне чёрной копоти была чёрной, но всё-таки отличала эту трубу от остальных. Резко остановившись напротив предполагаемого своего бывшего дома, а ныне пепелища, девушка всплеснула руками и горько зарыдала, открыто, не таясь по-бабьи запричитала. Плакала от безысходности и ощущения одиночества. Слёзы текли сами, голос вначале был похож на стоны, но потом перешёл в какой-то хрип и наконец она затихла. Силы покинули её. Она почувствовала, что лежит на закопчённой земле и истошно бьёт кулаками землю.  Вокруг была одна угольная пыль от пожарища. Ни души. Птицы молчали, ветер, казалось, точно также скорбит вместе с ней. Немного успокоившись, она встрепенулась от какого-то гула, который, как ей показалось, доносился у неё из-за спины. Оглядевшись, она увидела, что по дороге, ведущей к её деревне, в обход леса, едет кипельно-белый открытый автомобиль, который двигался на достаточно большой скорости в её сторону. Вот он стал ещё ближе и сквозь гул мотора она уже слышала голоса, на этом ужасном тявкающем языке, который она уже ненавидела всем своим существом. Машина была достаточно далеко и из-за поднятой пыли заслоняла количество людей в ней сидевших. Но то, что их было больше двух и с ними была женщина, стало понятно по какому-то остервенелому хохоту, который то и дело доносился с той стороны. Машина быстро приближалась по пыльной дороге к пепелищу деревни.
   «Времени совсем мало, но куда спрятаться? Где-то здесь, почти на входе был зимник, там мы хранили квашеную капусту и огурцы в бочках…» Оглядевшись, она мигом нашла место, где на месте дверей зимника уже лежала груда обгорелых головешек. Но вход внутрь был свободен и не засыпан. Подобно маленькой змейке, она под прикрытием пыли, которая неслась от ветра в её сторону, буквально юркнула в спасительное убежище и затаилась в ожидании, когда проедут фашисты. Машина приближалась к ней, очень быстро и в тот момент, когда они поравнялись с её убежищем, вдруг грянул один выстрел, затем другой, потом очередь, и всё это стало настолько быстро и близко происходить у неё на глазах, что она даже не успела понять, как всё так же стремительно и закончилось. Пыль рассеялась, машина, только что летевшая на всех парах мимо её дома, стояла уткнувшись в трубу остова печи соседей-Марьиных. В машине сидело пять человек. Водитель, с ним ещё трое и женщина. Все были в форме, даже она. Эта фифа. Женщина в черной форме откинувшись полулежала с простреленной головой на заднем сиденье. Сквозь белокурые волосы из ровного отверстия от пули вытекала струйка крови. Лицо убитой было симпатично из-за хорошо накрашенных ярко-красных губ и очень чётко прорисованных бровей. И если бы не её форма, гримаса предсмертной муки и неудачное положение убитой, то можно было бы сказать, что это был кадр из кино, которое остановилось в самый неожиданный момент.
    Тот, кто сидел рядом с водителем, уцелевший, был ранен в правое плечо и стонал. Остальные были убиты. Вид этот был настолько ошеломляющим для девушки, что она, затаившись в своём убежище, не сразу услышала над своей головой голос, который принадлежал молодому светловолосому пареньку, держащему в левой руке автомат, а правой вытирающему пот со лба. Голова, лицо и руки его были в саже и, вытирая пот со лба, он её размазал, от этого вмиг став похожим на трубочиста. Белыми были только зубы и глаза, всё остальное, чёрное, как ночь. Он подошёл к Тамаре и, окликнув её сверху, спросил: «Что, жива? Не зацепили мы тебя?» Она подняла на него глаза и, смутившись его видом-трубочиста, помотала головой, вдруг горько заплакала. Вся её одежда, светлая блузка, спортивные штаны и тапочки были в саже. Удивительно было видеть и сподвижников парня, которые устроили засаду на немцев. Они были одеты в разную гражданскую одежду, но точно так же были все чумазые от сгоревшего до угля дерева.
  «Ну не плачь, успокойся! Всё уже кончилось! Не бойся! Тебя как зовут?» - всё это парень сказал быстро выговорив слова и протянув Тамаре руку, помогая вылезти из зимника.
  «Я и не боюсь!»- тихо сказала девушка, всхлипнув, но плакать не перестала. «Это моя деревня, вот это мой дом был, это зимник…Я не знаю, где мои родные, понимаешь? Ничего не осталось! Всё сожгли! Зачем? За что?» Она, горько всхлипнув, подняла полные слёз глаза на парня. Тот не нашёлся, что ответить и решил, что уже достаточно ей помог, пошёл от Тамары в сторону подбитой машины к пленённому офицеру, который сидя на кожаном сиденье, стонал и на ломаном русском языке сбивчиво говорил, путая русские и немецкие слова, что он пленный и ему должны оказать помощь. Он ранен. Все те, кто участвовал в засаде, а их было аж семь человек, чуть не растоптали этого умника, который, как оказалось, был пьяным и похоже до конца не очень понимал, где и в каком положении он оказался, в самом начале их победоносной войны. Он стонал, сидя в кресле машины и смотрел всё время на свои сапоги, как-то по-бабьи причитая, что он пленный. Его изумлению и ужасу не было предела, и он даже заорал, что-то на немецком, когда, подняв глаза на голоса ребят, увидел их лица и внушающий ужас вид трубочистов.  Парни, увидев такую реакцию дали ему пощёчину и стремясь отрезвить его, на чистом немецком языке спросили: кто он, откуда и из какой части и кто у него командир. Тамара, которая уже стояла возле своих освободителей, молча слушала разговор и очень удивилась, когда молодой, судя по голосу парень, стал разговаривать с немцем на его родном языке. Она внутренне напряглась, хотя не могла дать объяснения, почему этот парень, так легко говорит на языке врагов.
  Немец что-то долго и путано рассказывал, дрожа всем телом, что он из танкового подразделения, что они стоят за лесом, возле начала болот, что он не воевал ещё и готов помогать русским, лишь бы его не убили и не покалечили. Сообщил, что он учитель химии из небольшого села, что он гауптман Вилли Штейнбах. И если ему окажут медицинскую помощь, он сможет ещё быть полезным взявшим его в плен русским солдатам. Затем бормоча что-то на немецком, полез к себе в карман и достал фото женщины с ребёнком на руках, всё время твердя, что он мирный военный и на войну попал случайно. Парень, который с ним разговаривал всё это время, услышав, что этот фашист ещё и мирным прикинулся, вскипел от негодования и как следует дал фрицу по морде, сказав на русском, что тот «Сука, мирный убийца! Что здесь, была деревня и мирными были люди, которых они убили, а деревню сожгли!» Тут же перезарядив пистолет приставил его к голове немца и спустил курок. Но пистолет дал осечку, вернее там не было патронов. Фашист от испуга и ожидания расправы заорал изо всех сил и обмочился, на виду у всех, упав с сиденья на колени и стал молить о пощаде.  Старший из ребят, резко крикнул: «Отставить! Прекратить истерику!» Отвёл от головы немца уже другой прижатый ствол и спокойным, но твёрдым голосом сказал: «Поведём его с собой, к нашим!». «Да, на кой чёрт он нам сдался, он же раненый! Кокнуть его и к стороне. Они, твари нас не жалеют! А мы ему ещё и медпомощь окажем?» Володя, это он вытаскивал Тамару из укрытия, он же был старшим у всех этих ребят, ответил, что надо будет, ещё и понесём этого гада к нашим потому, что это офицер и он готов нам помогать. По его словам, он не хотел идти на войну, но попал по призыву.
   Тамара недоумевала. «Кто эти люди? Сначала они расстреливают машину с пьяными офицерами, потом спасают её. Один из этих партизан говорит на языке врага, но при этом готов этого врага растерзать. Старший, конечно самый хладнокровный, у него видимо всё по полочкам… Может быть ему рассказать про «кочку»?». Она стояла среди этих ребят и недоумевала-рассказать им про себя или рано и лучше смолчать, пока не встретилась со своими? «А они, эти смелые пацаны, они что, не свои?»
   Немца перевязали, рана оказалась неглубокой. Пока ему оказывали помощь, Володя стал расспрашивать у Тамары, кто она. Откуда и вообще обо всём. Тамара сказала, что она из этой деревни, когда немцы пришли её не было дома, она была в городе у деда, а приехав с оказией сюда, увидела всё это и тут же попала под засаду ребят. Володя слушал долго и не перебивал, а потом сказал, что всё сказанное Тамарой он проверит, а пока она поступает в его распоряжение, до того момента, пока не выйдут к своим или не наладят связь. Тамара раздумывала, рассказать ли Володе про «кочку», может быть сейчас самое время, чтобы и он, и ребята знали, что здесь недалеко целый маленький гарнизон, готовый бить врага прямо с болот. Но что-то её останавливало. То ли сильная молодость всех ребят, то ли очень короткий срок их знакомства, которое состоялось в таких странных условиях. Наконец она решила немножко обождать, решив, что утро вечера мудренее, а значит ещё есть время.
     Знала ли она, что, уходя с «кочки» на «материк», попадёт в такую историю и что совершенно не факт, что ей эти боевые «трубочисты» дадут возможность помочь своим, оставшимся там, на болотах девчонкам, сообщить о гарнизончике в болотах. А ей это было просто необходимо. На неё все надежды. Она была готова рассказать ребятам, для чего она здесь оказалась… И что по воле случая они её спасли, было великой удачей, но задание, с которым её отправили, до сих пор было не выполнено. 

                «СУРОВЫЕ БУДНИ НЕМЕЦКОГО СОЛДАТА»

     Пропажу гауптмана Штейнбаха, машины с водителем, ещё двух офицеров и женщины, обнаружили не сразу. Прошло какое-то время, пока командир части не хватился своего бравого капитана, известного ему ещё с Франции. И всё бы ничего. Ну, подумаешь, загулял, пьянствует, развлекается, если бы не то, что таких, было ещё трое и с ними была ещё шифровальщица штаба дивизии. Это-то сразу и всполошило командира. Пропали они все разом, в одно время и уже больше шести часов не выходят на связь! Он немедленно дал распоряжение о поиске. Тут же подключилась вся розыскная служба СС. Но пропавших не было. Доложили генералу, что четверо офицеров, водитель и машина- исчезли.  Генерал, впрочем, как и все генералы, наорал на командира части и сказал найти немедленно и сразу же доложить. По тревоге был поднят дежурный взвод СС, который на своей машине поехал сначала по оставшимся, не сожжённым деревням (да были и такие!), но проехав три деревни в которых были люди, выяснили, что машина с военными проезжала, но это было утром и она, не останавливаясь умчалась в сторону другой деревни. Так, двигаясь от деревни к деревне, кое-где от деревень до пепелищ, немецкая машина с бравыми эсэсовцами приехала на место, где были обнаружены, два убитых офицера, водитель и женщина. Были и следы пребывания ещё каких-то людей. Всё стало ясно. Солдаты в бессильной злобе, для острастки постреляли по трубам сгоревшей деревни, поругались в воздух, переложили в машину тела погибших и, развернувшись, поехали в сторону части. По дороге назад, время от времени постреливали по кустарникам и норам в земле. И, несмотря на наличие с ними в кузове четырёх покойников, весело переговаривались и гоготали над своими тупыми армейскими шутками, которые они отпускали то в адрес плохой дороги, то доставалось птичкам, а то стали смеяться друг над другом. Сзади, весь в пыли плёлся открытый легковой автомобиль, за рулём которого, ругаясь на ужасную пыль, ехал капрал Миллер. Приехав в часть, старший группы обер-штурмфюрер СС, командир взвода штурмовиков СС, Лидтке доложил своему командиру об увиденном, о погибших и что гауптмана, судя по всему, взяли в плен. Этим он вызвал вполне предсказуемый взрыв негодования у своего генерала. Тот назвал его олухом, недотёпой и приказал немедленно, в составе двух рот, выдвигаться на место гибели и прочесать там всё! Лидтке пытался возражать, показав на часы, уже смеркалось и приехав на место они попадут уже на ночь глядя, но генерал, брызжа слюной, потребовал от Лидтке, чтобы тот немедленно выдвигался к указанному месту. Эсэсовец только щёлкнул своими лаковыми сапогами и развернувшись ушёл. С генералом было спорить бесполезно. Тот если принял решение, пусть и не самое разумное и взвешенное, никогда его не отменял. Старый служака, он привык идти только вперёд, напролом! И не имело значения, что при таких походах могут погибнуть его люди, его солдаты! Главное выполнить приказ! Вот и сейчас произошло то же самое. Отдав этот приказ, генерал ожидал, что сможет поймать тех, кто убил его офицеров и женщину и надеялся, что сможет выдернуть из предполагаемого плена и этого гуляку, гауптмана Штейнбаха, с которым они воевали вместе во Франции. Решение это было так себе. Генерал прекрасно понимал, что по горячему уже ничего не получится! Тот кто напал на его подчинённых, уже давным-давно испарился с этого места, не ожидая, что за ними приедут. Но всё-таки надежда оставалась хоть как-то попытаться выручить гауптмана, пока тот не успел рассказать русским про стоящую на отдыхе дивизию.
    Генерал стоял возле окна в большом, крепком деревянном доме старосты и тревожно размышлял. «Этот проклятый отдых! Ну зачем в Берлине дали им три дня отдыхать, а не приказали сразу наступать, дальше? Вперёд, пока враг не очухался и не смог сколотить более-менее серьёзную оборону! Здесь каждая минутка на вес золота!» Сразу после начала вторжения, они прошли каких-нибудь десять километров, и, совершенно не ожидая этого от русских, наткнулись на казалось бы лёгкую преграду, небольшой мост, но русские его держали в обороне почти четыре дня и до тех пор, пока он не дал команду нанести удар из пушек по расчёту, оборонявшему этот неказистый с виду мостик, до этой поры, оборонявшиеся там бойцы-красноармейцы бились насмерть. Генерал очень хотел взять этих несчастных в плен и потом показывать их своим солдатам, как пример настоящих солдат, с которыми они борются, но никакие обстрелы, ни открытое столкновение не дали результата. И до тех пор, пока его «Тигры» не сравняли с землёй всю сопротивляющуюся огневую точку, бой не прекращался. Генерал уже тогда стал сомневаться в боевом духе своих солдат, которые три или четыре раза пытались пойти в атаку, но этот маленький форпост русских, укладывал их штабелями, лишь только они поднимались из окопов.  Обойти этот мосток ни слева, ни справа было невозможно, кругом были болота, причём такие, что малейшее отклонение от дороги, грозило немедленной гибелью. «Как они здесь живут? Как движутся, по эти зыбким, непрочным и совершенно неприспособленным дорогам?». Немцы, устав штурмовать эту маленькую точку стали роптать, говоря, что они все здесь подохнут, но не пройдут через этот сраный нарыв. Генерал прекрасно видел, что этот маленький гарнизончик, очень хорошо держит оборону и при этом точно знает, что стрелять из танков по ним не будут зная, что это единственный мост во всей округе и разрушать его нельзя. Но к исходу третьего дня, у русских видимо закончились патроны и на призыв эсэсовцев по радио, сдаваться, они ответили лишь отдельными выстрелами, но это оказалось обманчивым, когда немчура ничего не опасаясь, не прячась, с некоторой ленцой пошла в полный рост в атаку, с той стороны пулемёт выкосил ещё двадцать человек. Оказывается, всё это было заманухой! И тогда генерал, на свой страх и риск дал команду своим танкистам лупить по русским прямой наводкой, на что в ответ получил два подбитых танка и очередную порцию покойников. Но с третьего выстрела эту огневую точку им всё-таки удалось подавить. Каково же было их удивление, когда, войдя в место боя, уже не сопротивлявшихся русских они насчитали всего шестерых бойцов ВОХРа, которые охраняли мост. Всё это при том, что первых троих видимо убили давно т.к. их тела аккуратно лежали в углу прикрытые брезентом! А те, кого разбили буквально несколько минут назад, валялись разорванными в окопе на линии огня. Картина была ужасающая. Одному, видимо стрелявшему из пулемёта, разрывом оторвало руку и снесло часть головы. Остекленевшие глаза, вылетевшие от этого разрыва, висели на каких-то ниточках. Но смотрели они настолько живо и осмысленно, что, посмотрев на картину этого боя несколько эсэсовцев убежали подальше от окопа, освобождать свой желудок. Их беспрестанно рвало от этого ужасного вида смерти.
   Второй боец, которого осколок, очевидно поймал уже на излёте, сидел уткнувшись в землю лицом в стенку окопа. В голове, чуть пониже темечка, торчал огромный металлический осколок, который видимо и завершил его жизнь, перебив позвоночник.
   Третий лежал на дне окопа, слегка согнувшись в поясе. Внешних видимых ранений у него не было, только обе его руки были положены под живот и казалось, что его поза показывает, что он сейчас сбегает «до ветру» и встанет, как ни в чём не бывало. Один из молодых борзых эсэсовцев, цинично улыбаясь полез по брюкам мёртвого солдата и, очевидно, чтобы залезть во внутренние карманы, перевернул того на спину. В тесной тишине окопа, послышались два характерных щелчка замедлителя взрывателя гранаты, немец в страхе попятился назад, вскрикнув, прикрывая лицо рукой, с завёрнутыми рукавами своего кителя и в этот момент грянул взрыв. Он был такой силы, что все находящиеся в окопе, были мгновенно поражены осколками. Погибший солдат, которого переворачивал мародёр, лежал на ящике с противотанковыми гранатами, а в тесноте окопа этого видно не было.
   Генерал, вызвал всех офицеров дивизии к себе и долго, методично унижая и оскорбляя их, называя бездарностями, идиотами, придурками и ослами, людьми, которые из прошедшего военного времени не сделали никаких выводов и ничему не научились вообще, растолковывал, что, прежде чем наступать на каком-либо направлении, надо высылать разведку. Тут же генерал воскликнул и топнув ногой произнёс: «Россия, это страна варварская, которая воюет не по правилам, а по своему животному инстинктивному понятию. Русские звериным чутьём понимают наши следующие шаги и ставят в этом месте засаду. А с людьми непредсказуемыми невозможно играть по правилам! Они дикари! По дороге на Москву у нас будет ещё не одна сотня мостов и, если оставлять ранеными и погибшими такое количество наших солдат, их лимит будет исчерпан задолго до победного парада в Москве! Требую, чтобы офицеры научили своих кретинов-солдат, не трогать и не переворачивать трупы противника, не поднимать с земли неизвестных предметов, и чтобы их подчинённые берегли свою жизнь! Они нужны Великой Германии, как победители, а не как покойники!»
   Офицеры стояли, молча склонив головы. Они прекрасно понимали, что в России, воевать как во Франции с ними никто не будет! И этому был отличный пример! Генерал был прав во всём! Они расслабились, привыкли, что их везде, как во Франции, будут встречать, как победителей и поэтому произошло самоуспокоение, а отсюда полная потеря бдительности! А генерал тоже хорош, когда ему доложили про этот проклятый мост, он весело сказал, «возьмите его слёту!» А теперь мы виноваты…Хорошо, что русские в этой суматохе не отправили бомбардировщики, к этому месту. А то от дивизии остались бы рожки да ножки!
    Разнос был окончен. Ругать надо было только себя! Это он не выслал разведку, сказав своим подчинённым взять мост слёту! Вот он и «слёт». Горько было думать о своей глупости и самонадеянности. Фюрер его за это по головке не погладит! А столько было планов на это лето…

                «ДОРОГА ПОЛНА НЕОЖИДАННОСТЕЙ»

   Тамара с ребятами и пленным фрицем, уже третий час шли по непролазному лесу, как казалось девушке, хотя шедший впереди с маленьким фонариком-динамо, Володя, шёл более, чем уверенно. Как ребята ориентировались в лесу ей было совершенно непонятно. Но шли они уверенно на юго-восток. Девушка хорошо знала эти места, но ночью она ни разу не ходила по лесу, оттого и шла, спотыкаясь о корни и кочки, которые, казалось, специально были разбросаны по дороге. Она шла вместе с ребятами, двигаясь шаг за шагом, в их маленькой колонне предпоследней. Перед ней вели немца, у которого был завязан рот с туго забитым в него кляпом. Руки фашиста тоже были крепко связаны за спиной и, когда он, преодолевая очередной скрытый бугорок, споткнулся, то упал со всего своего роста прямо на торчащий из земли корень огромного дуба. Боясь, что их услышат, как фриц стал громко стонать, его конвоир резко дал тычка ногой немцу по печени и зашипел на него, сжатыми зубами – «Молчии, ссука!»
     Немец, вначале давший было волю своим эмоциям, громким стоном от боли вызванной ударом о корень, был резко остановлен тычком ноги и уже, оказавшись на земле, корчась от дикой боли, замолчал, задыхаясь.  Конвоир подошёл ближе и ловко поднял фрица за шиворот его френча. Поставил на ноги и, поднеся к залитой кровью опухшей физиономии офицера кулак, больше похожий на пивную кружку, сказал со злобой, заглянув тому прямо в душу: «Ещё один звук и ты сдохнешь, тварь! Ты меня понял?» Немец, который к этому моменту ещё не отдышался, сразу понял, что ему угрожают, стал резко мотать головой вверх-вниз и всем своим видом показывать, что всё понял, перевода и повторения экзекуции не требуется. Фриц не понял ничего по-русски, но сила внушения своей мысли русским, даже и не требовала перевода.  Молчи и будешь жить…
    Так они прошли достаточное расстояние, чтобы Тамара поняла, что впереди них оказалась опушка, со стороны которой был виден едва брезжащий свет и какие-то звуки, которые в тишине леса, казались гулом, но не очень сильным и различимым. Володя дал команду на привал и все в изнеможении сели на том месте, где стояли. Немец, какое-то время продолжал стоять, озираясь, но это длилось несколько секунд-его конвоир со всей силы дал ему оплеуху и тот слегка качнувшись осел в высокую траву. «Слышь, ты, гадина немецкая! Я что тебе в служанки нанимался?» Володя обернулся и сказал: «Никита, да успокойся ты! Он нам живой нужен! Что толку будет, если ты его покалечишь и мы всё это время потратили зря, а он не сможет дальше идти? На себе эту гниду тащить, что ли?» Никита опять заскрипел зубами и промолвил, что лучше бы его там, на месте грохнуть, чем тащить эту тварь с собой. На что Володя лишь покачал головой и, озираясь по сторонам, стал усиленно искать ориентиры.
     Светало. Стали просыпаться первые птицы. Где-то рядом, весело жужжа крыльями пролетела какая-то козявка. Ветерок еле колыхал траву на опушке леса. Потихонечку лес оживал, стряхивая с первыми лучами солнца томную негу ночи. Природа, для которой война, окружавшая её вокруг, не была чем-то ужасным, начинала новый июльский день. Это люди, которые всё время друг другу что-то доказывали и развязывали войны, пожары и убийства должны были остерегаться друг друга, а для всех этих козявок, птичек, жучков и паучков, этот восходящий день был точно таким же, как и десятки, и сотни лет назад-июльский день!
   Тамара привела себя в порядок. Насколько ей могли помочь обстоятельства. У кого-то из ребят случайно оказалось маленькое зеркальце, и молоденькая красотка стала прихорашиваясь, стрелять глазками в своих товарищей. Они все сейчас были уже умывшимися (на прошлом привале возле ручья в глухом лесу они все, как один искупались в чистой родниковой воде, а оттого замёрзли все. Тамаре тоже выделили время и возможность умыться. Она правда не стала купаться, а лишь умылась студёной водой и причесалась. Гребешок у неё был в волосах.) Все ребята выглядели очень привлекательно, даже несмотря на то, что, измазавшись в саже на пепелище, обрели вид камуфляжный, но, тем не менее, вид был хоть и усталый, но привлекательный. Одним тёмно-серым пятном, на фоне этой чистой картины. Был фашист, который был одет в серый френч, у которого был оторван рукав и на его месте была повязка, пропитанная его кровью. Морда этого кренделя была буквально сине-коричневого цвета. Синяя от синяка, вызванного падением на корни дерева ночью и коричневой от запёкшейся крови. Умывать его никто не подумал. И поэтому вся эта ужасная картина уже высохшей крови и бланша, который расползся от глаза на нос и часть верхней губы, дополнялась огромным кляпом, который буквально забили ему в рот, чтобы не питюкал. Замызганный и окровавленный немец представлял из себя ужасное зрелище: опухшие, едва шевелящиеся губы над кляпом, что-то пытались сказать. Выпученные глаза молили о пощаде и смотрели очень ясно и осмысленно, не смотря на огромный бланш. Мычать и издавать хоть какие-то звуки, фриц боялся. На пользу пошли пинки в печень. И именно поэтому кричали одни его глаза. Голубые и ясные.
    Тамара обратилась к Володе сказав тихо, что надо поговорить. Володя отдал распоряжение, чтобы третий парень по имени Степан, занял позицию в наблюдении и молча кивнув Тамаре, встал и пошёл в самую чащу леса. Отойдя метров на двадцать-тридцать, Володя остановился в ожидании девушки. Она, подойдя следом, соблюдая меры предосторожности, стала, оглядываясь рассказывать ему шёпотом о той цели, с какой она была отправлена со своего гарнизона. Она рассказала, что гарнизончик её ещё не рассекречен фашистами, что все её подруги очень надеются на её помощь и спросила его совета, как поступить? Володя, внимательно выслушав девушку, сел на корточки и через некоторое время сказал: «Да! Озадачила ты меня, подруга! Озадачила! Ну, всё равно надо наших искать, всё равно фрица сдать в НКВД и про твоё задание рассказать».
     Вернувшись к своим, Тамара увидела молящие глаза немца и предложила Володе, что может быть его развязать и дать ему умыться? Тот сказал Никите, чтобы они вдвоём с немцем и ещё одним товарищем скрытно сходили к ручью, который был метрах в пятидесяти позади них и привели фашиста в порядок.  Потом отвёл Никиту в сторону и сказал ему, чтобы он следил за фрицем, чтобы тот не дал какого-нибудь знака, и после умывания, опять его связал и заткнул ему кляпом рот. И чтоб не сильно мутузил пленного, им предстояло ещё идти ночью.
    Развязав фрица, они двинулись втроём к ручью, по дороге дав ему сходить по своим делам и после этого позволили ему умыться и привести себя в порядок. Немец не произносил ни одного мало-мальски различимого звука. Только один раз на берегу ручья, он неловко наступил сапогом на край камня в воде и поскользнувшись на водорослях, полетел в ледяную воду. Все ожидали, что он после падения начнёт кричать, но немец только сильно поморщился и тихо застонал. Второй его конвоир сказал, по-немецки, чтобы он был осторожен и не издавал никаких звуков. Немец, только поморщившись, кивнул и вылез из воды, весь мокрый. Когда утренний туалет был окончен, все трое вернулись на место.
   Весь день они по очереди спали, набираясь сил. Примерно часам к девяти вечера Володя достал из вещмешка, две пачки галет и банку тушёнки, приказал всем перекусить и через час они двинулись вперёд.
   Дорога предстояла не очень дальняя. По предположениям командира, им предстояло пройти по тылам немцев, километров двадцать-двадцать пять. Всё осложнялось тем, что никто не мог знать о дневных перемещениях врага и можно запросто было выйти прямо в место их нахождения. Поэтому вперёд был выслан дозор, который проходил метров триста-четыреста, потом условным птичьим свистом давал знать, что путь свободен. Затем все начинали двигаться уже к дозору с проверками по дороге, нет ли чего-либо, не замеченного дозорным. За ночь они прошли километров пятнадцать-семнадцать. Светало. Они остановились у излучины небольшой реки, где с их берега было очень хорошо видно, как на другом берегу стояла огромная колонна немцев, которая очевидно совсем недавно преодолела полуразрушенный мост. Бинокля не было, но даже отсюда, с достаточно большого расстояния было отлично видно, что перед самым мостом, стояли и дымились несколько машин, которые уткнувшись друг в друга, догорали на дороге. Секрет, который стоял прямо на входе на территорию моста был разнесён в пух и прах. Он тоже дымился. Но движение по мосту было свободным и никто не мешал технике двигаться туда-назад. Очевидно, что мост защищали, но силы были не равны и превосходящий в оружейной мощи танковый кулак, разнёс всю защитную структуру.
    Ребята решили не пробираться по-светлому, а перейти на ту сторону, когда стемнеет. Старший скомандовал привал и все с удовольствием уселись, кто куда. Тут же вернулся дозорный, который доложил, что есть спуск к реке, ближе к мосту, но там стоит немчура, которая очень хорошо просматривает подходы к мосту.
    Достали две банки тушёнки, половинку хлеба и несколько луковиц. Быстро поели, потом закопали все отходы и рассосались по кустам, чтобы не было видно с тропинки.
  С немцем остался его конвоир, который, не сомкнув глаз, сидел напротив него и держал того на «мушке». Немец особенно и не стремился куда-то улизнуть-тут же улёгся под кустом и даже будучи связанным и с кляпом во рту, мирно захрапел. Долгий переход, дал о себе знать! Устали все.
  Тамара кое-как угнездилась под огромным деревом, опершись спиной на гладкую кору и закрыв глаза, мгновенно провалилась в сон. Не спали только двое-конвоир и Володя, который тоже валился с ног, но силой воли держался очень стойко. Примерно в районе полудня, Володя разбудил одного из ребят и сказал, чтобы тот подменил конвоира и разбудил ещё одного, спавшего тут же паренька. Ребята встали, как ему показалось даже не проснувшись толком. Он дождался полного пробуждения и объяснил, откуда и что может их насторожить и при каких случаях и какими сигналами нужно давать оповещение всей группы.  И только после этого, слегка расслабившись, присел спиной к дереву и позволил себе задремать. Несмотря на то, что он спал, мозг его всё время был настороже и то, что через некоторое время он стал отчётливо слышать в той стороне, которую они покинули сегодня ночью, отдалённый лай собак и какой-то гул, мгновенно его разбудило. Звуки раздавались метрах в четырёхстах-пятистах от них, несколько в стороне. Он потихонечку осознал, что за ними шёл отряд преследователей. Причём они шли долго, они шли всю ту дорогу, почти 20 километров, что и они, пробирались теми же тропинками, что и его группа. «Но как? Как преследователи могли выйти на след? Потом, они же преодолевали несколько раз водные преграды, ручьи, даже кое-где перебирались по воде вброд? Как? Откуда они могли встать на наш след?», - мысль о том, что кто-то из ребят может быть провокатором или специально наводит на его группу немцев, сделала его движения и работу мозга крайне собранной. Мысли в голове встали в чёткую линию. «Итак, собаки идут на запах. Мои ребята все искупались, и вся одежда побывала в воде. Кто не купался целиком? Девчонка и немец. Девчонка пока отпадает, она сама чуть не попала под расправу. Остаётся фашист.»
Володя мгновенно понял, как поступить. Он резко скомандовал всем ближним, почти шёпотом: «Подъём, приготовиться к бою! Немцы на подходе»
  Пока все достаточно быстро просыпались, он достал из вещмешка, солидный мешочек с махоркой, которую они взяли по дороге к сожжённой деревне, в которой жила Тамара, и бросился к лежащему на земле, просыпающемуся немецкому пленному. Тот не ожидал никаких действий, выпучив глаза, пытался вырваться из верёвок и стал дёргаться и в ожидании смерти. Стал вопить через кляп, мычать и биться. Володя дал ему крепкую оплеуху и прошипел, чтобы он заткнулся. Затем поднял фрица и, взяв в ладонь большущую горку самосада-махорки, стал натирать фрица махрой с ног до головы. Усиленно втирая самосад в несвежую ткань одежды. Затем позвал своего приятеля и сказал ему, чтобы он взял из мешочка с самосадом солидную горсть махорки и осторожненько бежал в сторону звуков собачьего лая и начал рассыпать махру по тропинке, которая вела к ним сейчас. Подозвав второго парня, сказал ему, чтобы тот брал у него остатки махорки и натирал фрица без пропусков, чтобы вся одежда у него была пропитана этим запахом.  А сам смотрел по карте, куда они могут двинуться немедленно, чтобы запутать следы. Развернув карту, он понял, что спасением их может быть только дорожка, которая будет через метров тридцать впереди, которая уйдёт в тыл, навстречу преследующим их немцам, но на большом расстоянии в стороне. Быстро показав по карте куда двигаться Тамаре, она была здесь же, рядом, он сказал, чтобы все шли за ней, передвижение только скрытно и показал ей место на карте, где они должны встретиться через пару часов, если удастся обмануть немчуру. Тамару он поставил на поиск дороги, т.к. она была местной. Что знает эти места. Остальные же были не отсюда и могли заплутать-уже темнело. Немца приказал вести вторым, за Тамарой, чтобы в случае его попыток, хоть как-то выдать себя, просто грохнуть его, но попросил, до последнего беречь этого гада, чтобы хоть что-то рассказать нашим.
   Отправив ребят в путь, Володя почти бегом бросился в сторону лая собак, который уже был очень хорошо слышен, но пробежав метров пятьдесят, встретил своего приятеля, который буквально летел по дороге ему навстречу и знаками показывал, чтобы тот прятался. Встретившись, они оба юркнули в тень леса и стали ждать погоню, но собаки видимо попав под дух солдатского самосада-махорки вдруг резко остановились и стали лаять. При этом приближения лая и голосов не было. Стало очевидным, что махорка, рассыпанная парнем, отправленным навстречу немцам, подействовала. И, несмотря на грозные крики проводников, на раздающиеся крики командиров и приближающуюся ночь, погоня была завершена. Немцы ещё какое-то время походили по тропинке, поводили собак, давая им принюхаться, постреляв для острастки по лесу, засобирались назад. Буквально через пятнадцать-двадцать минут голоса собак и фрицев стали удаляться и вскоре совсем пропали.
Володя сел у дерева и только сейчас понял, как они ушли от преследования. Какое было счастье, что кто-то из ребят сказал, чтобы взяли мешок махорки с собой. Как же она их сейчас выручила!!!
  Передохнув несколько минут, Володя с напарником быстро пошли догонять своих. Тамара не могла их увести далеко т.к. времени прошло совсем немного и почти стемнело.
По еле заметной тропинке они шли примерно минут тридцать, пока вдалеке не заметили, вернее пока не услышали какие-то звуки, которые напоминали громкий шёпот вперемежку с жужжанием. Как будто кто-то брал и резко крутил педаль от велосипеда. (Потом, когда ребята подошли ближе стало понятно, что это жужжание издавал ручной фонарик-динамо. При нажатии на ручки которого, с помощью встроенных механизмов, маленькая динамо-машина вырабатывала ток и фонарик, на короткое время загорался и вполне сносно освещал дорогу). Потихонечку приблизившись к источнику этих звуков, Володя с напарником поняли, что это не Тамара с ребятами и пленным немцем, а совершенно другие люди. Это его несколько озадачило. С одной стороны большое количество людей, давало более широкие возможности и разведки и, если вдруг встретятся фашисты и  завяжется бой, оказать сопротивление, но, размышляя логически, он понял, что людей этих не знает, конечно же женщин с детьми и старых мужиков, которых  они увидели на небольшой полянке, подойдя поближе, трудно заподозрить в разведке, но видно было, что все они, за исключением некоторых, были уже не боевые единицы для того, чтобы рассчитывать на них в бою! Это, скорее всего, больше можно было бы назвать обозом. Все эти люди, а их было человек двадцать, были очень сплочены и беспрекословно слушались высокого здоровенного бородатого мужика, которого они называли Батей. Мужик был высоченного роста, под два метра, одет в рубаху навыпуск, пиджак, в темноте было видно плохо, можно было понять только, что он был тёмный. Сапог и штанов видно не было.
«Беженцы наверное, надо будет, как своих догоним, их с собой вести к нашим, советские же люди! Не бросать же их здесь!», - шёпотом сказал Володя.
Володя с напарником затаились на тропинке и наблюдали, как все эти люди тоже остановились. Очевидно, на привал. Собрались вокруг Бати, который перестал жужжать фонариком и спокойно, и деловито, полушёпотом стал объяснять, что времени на отдых у них мало, надо, пока темно идти в сторону Лугового, там была ещё наша территория, по крайней мере, до вчерашнего вечера, оттуда не было слышно раскатов боя.
-Поэтому, бабы, кормите своих мужей и детишек и готовьтесь к переходу. Идти будем с небольшими перерывами. До Лугового тридцать с небольшим километров. И это по дороге. Сколько мы будем идти по этим буеракам, одному богу известно! Может сорок, может и больше. Всем поправить одежду и обувь, чтобы ничего не звенело в тишине. Обувь проверьте, у кого она есть, чтобы не тёрла и не давила. Идти долго и остановки смерти подобны. Помните, в лесу собаки были? Они за кем-то гнались. И Василий докладывал, что видел издалека каких-то людей, в прогалах между деревьями, не исключено, что не одни мы в этом лесу, а что за люди и почему за ними такая ватага фрицев с собаками… Но в любом случае, это наши люди. Поэтому, - Батя обратился в темноте к Василию, - Если увидишь чужих, возможно тех, кого раньше видел в лесу, не спеши их убивать, возможно, это такие же горемыки, как и мы, и фашисты за ними в погоню подались не случайно. Но и ухо держи востро, люд разный бывает. Что у тебя по дороге вперёд, выставлены караулы? - Батя с ним разговаривал в кромешной темноте, но было понятно, что Василий слушает его внимательно и в ходе разговора понимает свои задачи.
«Вот это да! Ты тут собирался их к себе в обоз брать и вести к своим, а оказалось, что это они нас с собой заберут!», - шёпотом усмехнулся Володин напарник.
-Все по местам. По мере движения смотрим вперёд метров на пятьдесят, больше не можем определиться, - ответил из темноты Василий.
-Ну тогда…. Володя с напарником дальнейших слов не услышали потому, как в спину им упёрлись холодные стволы оружия. Это было так неожиданно, что сердце у них забилось, как после большой и долгой пробежки. Володя хотел повернуться, но ствол больно впился в лопатку.
-Спокойно паря, не шуми. Я ведь пальну и отнесут тебя такого молодого на погост и отпеть не успеют! - молвил густой сочный бас у Володи за спиной. Тому осталось только повиноваться.
- Батя! Получай лазутчиков. Поймали мы их милых! А ты всё спрашивал меня, не идёт ли кто за нами! Идут! Два соколика, пока ты тут перед народом выступал, они стояли и слушали! - в спину вновь упёрся ствол, как бы приглашая двинуться вперёд. Вновь зажужжал фонарик. Теперь он был направлен ребятам прямо в глаза.
- Кто такие?
- А вы кто такие, если шатаетесь ночью со скарбом по лесам с бабами и детьми малыми? - спросил в ответ Володя. – Мы-то, знамо дело с Вохринки, да сжёг её немец два дня назад. Всех, кто был по домам, кого расстреляли, если недовольны были, а остальных в машину загрузили и увезли куда-то. А мы, кто-куда попрятался, поразбежались, а сейчас вот по лесу блуждаем…
-Ну, так уж и блуждаете, - усмехнулся Володя, который пришёл в себя и стоял сейчас напротив Бати, уверенный в том, что это не диверсанты, а такие же советские люди, только в бОльшем количестве.
- Владимир!- он протянул руку навстречу светившему ему в лицо фонарику. С той стороны её крепко пожали.
-Мы тоже от немцев уходим! Я секретарь комсомольской организации школы им. Коминтерна, напарника зовут Леонид, мой одноклассник. Только никуда мы не поступили, видите, как всё обернулось, фашист пришёл! Вы тут говорили, что собак слышали и погоню, это за нами…
Батя опустил фонарик и в кромешной темноте стал расспрашивать ребят про то, где они были и что видели-где стоит немец? Его беспокоило, чтобы он свой небольшой отряд не привёл прямо к немчуре, на постой. Володя всё подробно описал, где, сколько видел техники, про мост, про сожжённые машины, про погибших бойцов. Может быть, и было это излишним, так подробно всё рассказывать первым встречным, но он понял по разговору, что это люди, которые спасаются точно так же от немцев, как и они, только у Бати ответственности больше - за баб, детишек…
 На поляну зашёл ещё кто-то.
-Батя! – тихо позвали в темноту.
-Ну, чего орёшь? - Батя, тихо прошипев, подал голос.
- Там фонарик по лесу идёт, видно ещё кто-то за нами увязался!
Батя тут же дал команду всем попрятаться и сидеть не шевелясь. Тотчас стало слышно, как по траве в разные стороны расходятся звуки уходящих людей.
- Ну давай и мы тоже спрячемся…Ты только Ермолай берданку наготове держи. Но не стреляй сразу-тихо сказал Батя.- И вы ребятки тоже отойдите отседова.
 На поляну, очень тихо вышли: Тамара, немец с заткнутым ртом, которого вёл, упираясь стволом в спину Никита и все остальные ребята.
«Ээх! Ну что же вы без дозора-то», - прошептал Володя. Батя ответил, что этому видно их никто не научил. 
Увидев, что кроме вышедших на поляну никого и опасности соответственно тоже нет, Батя, не сговариваясь с Василием и ребятами вышли навстречу Тамаре. У той был выключен фонарик и в тот момент, когда Батя зажужжал своим и направил его луч в глаза девушке, та от неожиданности вскрикнула. То же самое произошло и с Батей. «Дочка!» - прохрипел Батя. Они мгновение стояли в оцепенении, а потом отец бросился обнимать дочку, которую уже для себя похоронил, думая, что она погибла. Все стоявшие рядом, остолбенели, понимая, что произошло чудо! Но это чудо происходило потом со многими людьми, кто на войне терял и вновь находил своих родных и близких. И счастью нового обретения своих матерей, сыновей, жён и прочих, не было предела!
   Пока светили фонарики отец с дочкой стояли обнявшись. Было видно, что оба, очень растроганы встречей.

                «НАШ ЧЕЛОВЕК-ОН БОГОМ ЛЮБИМ!»
               
     Татьяна, отправляя Тамару на «материк» ожидала, что та вернётся, как минимум через четыре –пять дней, но прошла неделя, затем ещё одна… Она уже начала подумывать о том, что надо отправлять ещё кого-то, чтобы хоть как-то сообщить нашим, про её девочек и про то, что гарнизон ещё не вступал в бой и ждёт момента, для отражения атак фрицев. Но всё дело было в том, что выхода из трясины не знал никто, кроме деда Ермолая, а его уже три недели, как не было. И вывести новую посыльную было некому. Несколько девчонок, услышав, что нужны добровольцы на поиск своих, готовы были идти, но всех без исключения останавливало то, что болото не прощает ошибок. Татьяна сама в период, когда фрицы не обстреливали кочку, пробовала выйти за пределы «кочки» хотя бы недалеко и попробовать грунт, но чуть не утонула. Хорошо, что пошла не одна и напарница Лиза Воронина вовремя подоспела на помощь и вытащила её.  Что было делать, Татьяна не знала, а рисковать своими девочками она не могла.
     Тем временем обстрелы из миномёта приближались к «кочке» всё ближе. Стали поступать уже даже легко раненые. Одной из пулемётчиц во время обстрела, осколок пробил ухо. Кровищи было…. Но она стойко перенесла перевязку и даже шутила, что она теперь помеченная и её более крупные снаряды не возьмут.
   В один из дней, когда у фрицев видимо был обед или может быть они просто устали лупить бесцельно в болота, с их стороны в громкоговоритель вдруг запели голосом певицы из Уральского хора, которые перед самой войной приезжали к ним с концертом.  Повеяло такой смертной тоской. Тоской от того, что всё происходящее сейчас на этих болотах, казалось каким-то диким, ужасным и тоскливым в своей безысходности сном. Девочки послушав пение , которое на болотах разносилось с какой-то особой , щемящей глубиной, стали по одной, по две садиться в окопах, на местах караулов и просто тихо плакать от звуков такой родной и недосягаемой музыки, которая проводила очень чёткую грань, между тёплым и радостным детским «вчера» и абсолютно непредсказуемым злым  и взрослым «сегодня». Моральный дух защитниц «кочки» стал таять, как мороженое в жару. Татьяна это увидела сразу. Она тоже была на грани слезотечения, как и все остальные. И не было бы у неё таких мыслей, если бы была хоть какая-то надежда на то, что завтра придут наши и силой своего оружия выкинут проклятых фашистов с родной земли. Но впереди была одна неизвестность. Чёрное нутро которой, поддерживалось и очень тщательно усиливалось фашистской машиной с динамиком.  «Вот сволочи, а! Ведь долгое время не было этого патефона и вот опять привезли», - зло думала она про пропагандистский динамик.  Надо было что-то делать. Боевой дух на войне города берёт, не то, что какие-то фашистские провокации.
   Вечером Татьяна собрала всех не занятых в карауле девочек и, встав перед ними в полный рост сказала, что несмотря на то, что от Тамары нет вестей, они просто обязаны держаться до подхода наших. Речь эта не возымела действия, откуда-то из угла донеслось очередное всхлипывание, которое, чуть не превратилось в паническую арию плачущих девиц. Татьяна поняла. Что надо срочно хоть как-то изменить настроение людей. И тут вдруг она, сама того не желая взяла и рассказала анекдот. Да причём такой, какой ни за что не позволила себе произнести в другое время. Все взорвались тихим нервным хохотом. Обстановка резко изменилась. Переход от слёз к смеху, понятное дело не прошёл зря. Лица девочек разгладились, слёзы вытерлись и потихонечку в разговор стали проникать ещё анекдоты и смешные истории.  С упадком и тоской было покончено!
    Утром следующего дня, немчура, поменяла тактику, если раньше они били по квадратам, то сейчас, почти на самых подступах к «кочке», решили стрелять продольными выстрелами укладывая одну мину за другой на расстоянии 5-10 метров с удалением в глубину. Что послужило толчком к такой смене тактики, сказать трудно, но она была очень некстати для обитателей гарнизона. Пока мины летели слева, проходя мимо, и удаляясь в глубину болота и дальше, беспокоиться было не о чем, но по мере приближения к нашим позициям, стало очевидным, что ещё час-полтора и станут лупить и главное точно станут попадать уже в саму «кочку». Надо было что-то придумывать, причём срочно…
   Татьяна вызвала двух девочек. Которые у неё отвечали за боеприпасы и медицину и сказала, чтобы они разделили всё своё имущество и боеприпасы на несколько частей, чтобы разом не утратить всё, в случае попадания. Затем, поговорив с теми, кто только сменился с караула, выяснила насколько немцы точно бьют, укладывая снаряды друг от друга в глубину и как бы провела меридиан, где может начаться следующий обстрел.  Получилось, что «кочку» при такой системе обстрела, могут и не задеть. Потому, что она оказывалась, как раз по середине этих «меридианов», и попадание может быть только случайным. Но немцы, хорошие, пунктуальные солдаты, вряд ли у них могут быть ошибки. Оставалось только ждать и надеяться на то, что Бог им поможет.
   Вновь начался обстрел. Фашисты стали бить, в соответствии с новой тактикой, укладывая мины одну за другой именно в том направлении, как Татьяна и предполагала. Мины падали аккурат в те места, которые были совершенно безопасны для девочек в гарнизоне. Обстрел шёл часа полтора и ни одна мина не прилетела в гарнизон! Хотя страху натерпелись все. Бог спас, в очередной раз наших девчат от гибели. Теперь уже все, как одна, кроме татарочки Гули, каждое утро молились. Поверили! У Гули были свои ритуалы и молитвы. Христианам они не понятны. Но никто ни взглядом, ни жестом не посмел усомниться или посмеяться над молодой девчонкой –комсомолкой, которая по-мусульмански молится. У всех мигом пришло осознание того, что «ВСЕ ПОД БОГОМ ХОДИМ!» и под каким бы Богом ни ходили, кому бы ни молились, все просили одного- спастись и жить!
   После прошедшего сильного обстрела, который чудесным образом не принёс ни одного ранения или царапины, девчонки уже даже не пытались в своём тоскливом настроении плакать или выражать нотки безысходности! А произошедшее недоразумение с массовым плачем, все считали давно забытым! На «кочку», несмотря на то что вокруг шла война, которая их ещё не коснулась в полной мере, вернулась былая уверенность, спокойствие и нормальная обстановка. Караулы менялись, повара готовили пищу, часовые стояли и вели доклады. А обстрелы всё так же продолжались, но теперь уже сместившись далеко вправо от наших позиций! Жизнь продолжалась!
   Так прошла ещё одна неделя. Немцы, казалось, уже устали бесполезно уничтожать снаряды, загоняя их в болота, но с упорством маньяков продолжали методично утюжить всю территорию, видимо надеясь хоть где-то на бескрайних полях белорусских болот найти хоть одну мишень для своих упражнений.
  Наконец это занятие прекратилось. Видимо им пришла сверху команда больше не тратить снаряды и оставаться возле кромки ещё какое-то время. Это было не очень хорошим знаком. Девочкам требовалось усилить меры маскировки и передвижения по гарнизону. Все хозработы они стали проводить в три раза скрытнее и тише.
  Через некоторое время, одна из караульных, по пришествии со смены доложила, что у немчуры заметила отблески смотрящих на «кочку» биноклей, но по отсутствию обстрелов и по тому факту, что немчура вообще ничего не делала, было понятно, что либо наблюдатели там никудышные, либо «кочку» ещё не расшифровали и им надо продолжать себя очень скрытно вести. Это радовало, но вынужденное бездействие и отсутствие какой-либо информации с «материка» очень злило Татьяну. Получалось, что страна уже воюет, а они, как мыши сидят и ждут своего момента? Она была по-другому воспитана.
   Как-то вечером она собрала совет всех причастных к управлению гарнизоном девочек. Надо сказать, что лидеры среди всего маленького населения «кочки» появились и проявились сразу. Татьяна решила в целях разумного распределения обязанностей не мешать им управлять. Было решено разбиться на маленькие группы по 3-4 человека во главе которых стояли эти лидеры, которые отвечали за определённые виды деятельности. Одни за провиант, другие за патроны, которых было ещё в достатке, третьи за бытовые обязанности. Как-то так распределившись, все согласились с этой схемой работы и при малейшей необходимости, Татьяна собирала свой военный совет, приглашая старших этих групп. Последнее слово было естественно за ней, с этим не спорил никто, но высказаться имела право любая из присутствующих. Советы эти были не часто, так как жизнь на «кочке» протекала достаточно вяло и монотонно. Но иногда собирались….
  И вот сейчас, позвав своих девчонок на совет, Татьяна хотела у них узнать мнение о том, как им дальше себя вести. Хотела услышать мнение о том, что происходит, как они видят дальнейшее своё поведение. Конечно же вступать в бой с немцами в их положении было бы помимо самоубийства, ещё и глупостью, но сидеть сложа руки, они, комсомолки, не привыкли.
  Татьяна сидела в центре помещения, за столом и держа перед собой чистый лист бумаги, готова была записать, что ей скажут девочки. Предложений было не много. Кто-то хотел попробовать двигаться через трясину к своим, кто-то предлагал дать знать, что они живые, пустив ракету (что было равносильно самоубийству). Татьяна всем рассказала, что она пробовала выйти на тропинку без проводника и чуть не погибла. Поэтому вариант движения по трясине без человека, который знает проход, был отметён сразу. Общим решением было принято, что необходимо, как минимум продержаться до холодов, когда начнёт подмерзать вода в болотах и тогда появится возможность хоть какого-то манёвра. Татьяна распорядилась экономить продукты, уменьшить суточную норму еды. Предстояло до холодов растянуть весь остаток питания, чтобы продержаться, до начала выхода к нашим. Вначале не было никаких соображений об отходе, но, чтобы громить врага, нужна была хоть какая-то маневренность. Сейчас они были, как в мышеловке и то, что враг не смог их обнаружить до сих пор, была великая удача и везение. На том и порешили. Разошлись все по своим местам.
    Прошло уже два месяца с небольшим, с того момента, как Тамара ушла на «материк». Татьяна уже мысленно с ней попрощалась, не ожидая никакой поддержки наших.  Рассчитывать приходилось видимо только на себя.
   Немчура на окраине болота, жила своей весёлой пьяной, а зачастую и скандальной дерущейся жизнью. На этом большом пространстве, звуки их перебранок и пьяных выкриков были далеко слышны, чуть ли не ежедневно. Да и чем им было заниматься, сидя здесь перед огромными просторами болот, в которые они никак не могли зайти. Изготовление фашин, для того чтобы продвинуться хоть как-то вглубь, затихло. Уже не стучали топоры и не доносилась их поганая, гавкающая речь над тихой гладью воды. Угомонились супостаты, утихомирились. Сидя возле болот, они, как солдаты, как воины, медленно и неуклонно приходили в негодность. А в тяжёлой и непримиримой войне с алкоголем, победа всегда была у шнапса! Где они его брали, не знал никто, но пьянки и драки были постоянно. Ожидание в пьяном угаре длилось уже более месяца. Видимо тоже чего-то ждали! А от того, что была война и всё это неизбежно вело к могиле, страх свой они просто заливали алкоголем, совершенно не заботясь о завтрашнем дне! И куда девалась немецкая чистота и порядок? Куда подевались эти опрятные в прошлом бюргеры и аккуратные горожане, которые чопорно, словно на картинках средневековых книг, ходили по своим городам и чинно здоровались друг с другом, снимая шляпы. Теперь это были обычные пьяницы в серых солдатских шинелях или мундирах, покусанные комарами и опухшие от беспробудного пьянства! Да! На этих болотах, мог выжить только местный человек, для которого мошка и комары всего лишь попутчики, а трясина, как германский автобан!

                "ИУДА"

                «И вовеки веков, и во все времена
                Трус, предатель-всегда презираем,
                Враг есть враг, и война есть война….»
                В.Высоцкий

           Командир взвода штурмовиков обер-штурмфюрер СС  Лидтке  после приезда на базу, доложил генералу, что поиск гауптмана Вилли Штейнбаха, который пропал в сожжённой деревне, ничего не дал. Доложив обстоятельства розыска, офицер не забыл сказать начальнику, что они пешком прошли несколько километров по лесу. Шли с собаками, которые сначала было взяли след, но затем он резко оборвался.  Эти соображения очень не понравились генералу, который стал кричать на Лидтке, называя его идиотом, что он не повёл отряд дальше по тропе, возможно, что след опять бы был взят. Затем генерал резкими шагами подошёл к карте, висящей на стене и откинув шторку, подозвал офицера с предложением показать ему, где собаки потеряли след. Лидтке подошёл и уверенно ткнул пальцем в лесной массив, который трудно было спутать с чем-либо т.к. на карте он заполнял практически всю площадь. Генерал покосился на него и попросил уточнить, точно ли он показал. В ответ на это, Лидтке достал из планшета свою карту и на ней показал отмеченный кружком район, где они потеряли беглецов с точкой, в том месте, где собаки потеряли след. Генерал, сравнив две карты, понял, что офицер не ошибся и внутренне посетовал на свою несдержанность, пожалел, что наорал на Лидтке, но виду не подал, сев в кресло, закурил и глубоко затянулся.
-Садитесь обер-штурмфюрер, закуривайте,  - генерал смягчился, предложив офицеру сесть напротив. Но тот, вопреки предложению, стоя по стойке «смирно», даже не пошевелился, ловя каждый взгляд генерала.
 «Вот это выучка!Сейчас таких редко сыщешь!»- с удовлетворением подумал генерал.
-- Ваши соображения? Что предлагаете делать?
-- С рассветом, узнав сводки о местонахождении русских, предлагаю перекрыть все выходы из леса в квадратах 8,9 и 12. Там наиболее вероятно их появление. По крайней мере, там есть дороги, ведущие в тыл к русским. Потребуется ещё подкрепление. Расстояния по всем дорогам от 10 до 15 километров между собой. Я своими людьми не перекрою такую площадь. Потребуются машины, мотогруппы, проводники с собаками.
--Возьмёте себе в помощь, комендантский взвод на их машинах. На рассвете быть на месте!
 Лидтке щёлкнул каблуками, вскинул правую руку в приветствии, воскликнув «Хайль Гитлер», чётко развернулся и вышел, плотно закрыв за собой дверь.
   Когда офицер вышел, генерал, этот старый вояка, посвятивший службе в армии всю жизнь подумал, что благодаря таким, как этот крепкий обер-штурмфюрер, его армия будет непререкаемо сильна и непобедима! И, не смотря на то, что Лидтке был фактически из другого ведомства, генералу стало очень приятно, что они служат вместе.
     До места на карте было километров пятьдесят, плюс лес. В лесу беглецов было бесполезно искать-они все дома и спрячутся за милую душу, оставалось только ждать их на выходе из чащи, но дорог, которые шли в разные стороны было, как минимум, три. Ему было понятно, что преследуемые им русские, будут пробиваться к своим, но свежих сведений о местонахождении Красной армии ему ещё не давали, доклады были только в четыре часа утра. «Молодец, Лидтке, всё учёл! И сводку проверить и количество людей…» Генерал цокнул языком и прищурился, как бы вглядываясь вдаль.  Затем устало откинулся в кресле. Скоро рассвет. А у него пропала шифровальщица и офицер-танкист. Генерал не мог даже подумать о предательстве Штейнбаха. Они были хорошо знакомы. Гауптман производил очень хорошее впечатление. И за всю кампанию не было ни одного вопроса к нему и его подчинённым. «Значит, его взяли в плен и ведут в тыл к русским!» От этого умозаключения ему легче не стало. Одна мысль о том, что у него в тылу, какие-то люди взяли в плен его штатного офицера и очень мастерски ушли от погони, бросала его в пот! Плюс ко всему убили шифровальщицу. И угораздило же эту девчонку поехать кататься… Ну ей-то замену нашли, а вот Штейнбах! Лучше бы его убили там же. Ему было бы сейчас спокойнее. Вдруг проговорился гауптман? Эту мысль генерал гнал от себя, гнал, как самую страшную, которая сразу же следовала за этим! Ведь Штейнбах знает все их планы в той мере, в какой был допущен. Планы наступления, планы действий и разворачивания для расширения фронта. Знал позывные, знал маршруты…
   Генерал поморщился, как от зубной боли и позвонил маленьким колокольчиком, который стоял здесь же, на столе. Тотчас скрипнула половица. Затем с таким же скрипом открылась дверь. На пороге вырос его адъютант Пауль Хоффман. Он всегда был выбрит, осанист, голубые глаза отливали сталью и выдавали в нём истинного арийца. Светлые волосы гладко зачёсаны назад. Высокий лоб. Твёрдый взгляд. Не адъютант, а красивейший арийский образцовый, как с плаката, самец!
- Пауль, скажите, Вы сегодня спали?
- Так точно, герр генерал. Два часа.
- А я не спал. Трудно вот так без сна, коротать ночи….Проклятая война! Ну, да ладно. Скажите, была хоть какая-нибудь информация от разведки-где русские? Не поменялась картина?
- Есть сведения, что они отошли восточнее деревни Зарубино, это в 50 километрах восточнее нас. Но отошли в два потока. Оставили заслоны, а основные силы перегруппировались юго-восточнее, перекрывая нам проход в сторону Киева. По докладам разведки –окапываются.
- Вызовите мне оберста Кляйнера, с картами и шифровальщицу.
-Ja, mein General!,-щёлкнув каблуками рявкнул Хоффман и развернувшись вышел из кабинета.
Генерал, не ожидая такой прыти, вздрогнул, а потом, поморщившись, поёжился в кресле.
   Прошло минут пять и в его кабинет вошёл начальник штаба, оберст Ханс Кляйнер, высокий худощавый гигант, что явно не соответствовало его фамилии (klein-маленький). Тем не менее, его движения, его мужская стать были безупречно отточенными, как у персонажа оперы «Кольцо Нибелунга» Зигфрида.
  «Вот откуда эти красавцы появились здесь, на этой чёртовой войне? Им бы дома детей производить, настоящих арийцев, а они по этим болотам и лесам гоняют большевиков!»- с досадой подумал генерал. А сам, вставая с кресла, показал вошедшим рукой на стол, приглашая развернуть карты, для обозрения.
   Подойдя к столу с уже развёрнутыми картами, генерал, окинув общим взглядом стол, произнёс: «Итак, господа, давайте посмотрим наши слабые и сильные стороны! Где мы можем быть в выигрыше, а где нам могут дать сдачи?», взяв в руку красный карандаш, он, прищурив один глаз, нацелил его на Киев и, ведя им по карте вдоль нанесённых на схеме дорог, произнёс: «И откуда взялись здесь эти народные мстители? Воинских частей нет, гарнизоны рассеяны, до Киева, по словам разведки, где собраны основные отступившие силы, километров сто пятьдесят. Не иначе, это какие-то диверсанты или отбившиеся от своих, бойцы. Но, как они профессионально «сбросили хвост», удивительно! Да! Многое мне в этой варварской стране предстоит ещё открыть, многое!». А затем, обращаясь к Кляйнеру он спросил: « Скажите, оберст, а каково Ваше мнение, как могло случиться, что в чистом поле, достаточно далеко от леса, в сожжённой нами деревне, вдруг откуда ни возьмись, появилась группа противника, которая расстреляла, причём совершенно безнаказанно, нашу машину с офицерами и оставшегося в живых гауптмана, взяла в плен и провела пешком, у нас под носом, почти пятьдесят километров и в тот момент, когда мы, по горячим следам почти догнали, вышли на них, с помощью собак, они буквально растворились в лесу, «сбросив хвост», как заправские следопыты и диверсанты? Вы верите, что это было случайно? Я не верю! Значит, получается, они могут с таким же успехом, оказаться незамеченными в нашем тылу, перед нашими частями и вообще в нашем расположении, а мы как-то безучастно к этому относимся? Так получается? Отвечайте же, оберст!»
-Господин генерал! Я неоднократно предупреждал офицеров, чтобы они выезжали за пределы расположения части исключительно в сопровождении комендантского взвода, но то, что случилось … У меня нет слов. Я не знаю, что Вам ответить! Все меры, направленные на поиск большевиков, приняты, но мы же на их территории. Для нас эти леса непроходимые чащи, а они здесь жили! Я понимаю, что мои слова абсолютно  неубедительны, однако, думаю, что в течение завтрашнего дня, многое разрешится. По всем возможным дорогам будут расставлены наши патрули с собаками. Больше того, дальше для них начинаются самая сложна дорога- голые поля. В поле поймать одного человека легче, а уж группу, это можно сказать-дело времени!
-Послушайте, Кляйнер! Мы пришли сюда не для того, чтобы гоняться за какими-то недобитыми варварами! Меня больше интересует, как получилось, что эти мерзавцы, перестреляли в чистом поле наших офицеров, одного из них взяли в плен и совершенно беспрепятственно прошли мимо наших поисковых отрядов! Дело для некоторых попахивает трибуналом, не находите? - сказал генерал, повысив голос. Затем продолжил: «Мы с Вами не должны забывать, что это всего-лишь проходящее событие, но основное дело у нас заключается в наступлении, в немедленном наступлении на Киев. Мы с Вами сейчас будем об этом говорить, не забывая, что у нас в тылу находятся эти очень хитрые большевики!».
   В дверь постучали. Все повернули лица в сторону звука. Тотчас же дверь открылась, на пороге стоял Хоффман. Вскинув руку в приветствии, Хоффман кратко доложил, что возле их расположения задержали украинского мужика, который будучи в доску пьяным, хочет встретиться с самым главным начальником, орёт на всех и, буквально, требует встречи, говорит, что у него есть для Вас важное дело.
-Выведите его и расстреляйте, - нервно сказал генерал. - Ещё не хватало мне, со всякими варварами разговаривать…
- Простите меня, герр генерал, позвольте мне с ним поговорить, - неожиданно встрепенулся Кляйнер.
- Вы думаете из этого будет какой-то прок, оберст? - генерал кивнул головой в сторону Хоффмана и вновь углубился в изучение карты, -Идите, говорите с этими дикарями, может и выгорит что! –сказал он выходящему из помещения Кляйнеру. - Если не будет толку, скажите комендатуре, чтобы расстреляли мерзавца, - крикнул генерал вдогонку вышедшему за Хоффманом оберсту.
   Кляйнер вышел на улицу. Возле порога в сопровождении двух автоматчиков стоял здоровенный детина, небритый и вусмерть пьяный. От него шёл запах чеснока и перегара. Да он особенно и не прятался. Стоял и покачивался, глядя на дом, из которого только что вышел оберст.  Автоматчики, увидев начальника, резко вытянулись, щёлкнув каблуками. Пьяный мужик, медленно перевёл глаза на вышедшего Кляйнера и пробормотал, что-то себе под нос. Кляйнер был с ним примерно одного роста и, подойдя поближе, наотмашь съездил здоровяку по морде, приводя того в сознание. Оплеуха возымела действие. Стоявший ранее в неуверенной позе украинец, внутренне собрал последние силы и что есть мочи заорал на украинском языке: «Маю, що казати високому пану генералу з приводу їхнього офіцера, якого взяли з собою більшовики-москалі!»
   Кляйнер поморщился и обернувшись к Хоффману, который стоял тут же, сказал: «Что говорит этот пьяный идиот?» Хоффман, на свою беду, тоже не знал украинского и поэтому тут же рявкнул на одного из автоматчиков, приказав ему привести переводчика. Тот мигом убежал.
    Украинец стоял по стойке смирно, не шевелясь. Под глазом у него набухал неплохой бордово-красный бланш, губа стала сплошным синяком, из под пшеничных усов здоровяка-украинца, вяло текла струйка крови. Но он боялся пошевелиться, чтобы не вызвать гнев начальника. Кляйнер рассматривал этого здорового и на вид крепкого мужика, с нескрываемой брезгливостью. Льняная вышиванка, была далеко не первой свежести. Широкие штаны были заправлены в кирзовые сапоги, которые никогда не видели ничего, кроме грязи и навоза. На коленях старых холщовых штанов были огромные пузыри, которые блестели и лоснились от долгого ношения. От мужика пахло навозом, чесноком и перегаром. Вид его был настолько противным, что Кляйнер отошёл от него на несколько шагов, чтобы не нюхать этого непривычного амбрэ, исходящего от местного жителя.
   Наконец привели какого-то переводчика, который с большим трудом перевёл тот бравый монолог, который произнёс украинец после хорошей оплеухи. Дословно, переводчик перевёл: «Имею, что сказать высокому пану генералу по поводу их офицера, которого взяли с собой большевики-москали!»
  Кляйнер чуть не вскрикнул от неожиданного сообщения. Он, на самом деле не знал, что делать с поиском гауптмана Штейнбаха. И когда Хоффман пришёл с известием о том, что поймали, какого-то местного, у оберста где-то далеко в мозгу шевельнулась спасительная мысль, что он возможно узнает что-то о том, куда делся этот гауптман через местного. Чем чёрт не шутит! И тут ему само провидение приводит прямо в кабинет этого грязного батрака. Который с первых слов заявляет о том, что может помочь в поиске немецкого офицера!
   Кляйнер резко обернулся и сказал переводчику, чтобы тот спросил, кто такой этот украинец. Почему он сам пришёл к ним в часть и что может сообщить про немецкого офицера.  Переводчик перевёл. Пленный вдруг стал креститься и причитать, через слово говоря, что он совершает большой грех. Кляйнер, не понимая, что вызвало такую странную реакцию украинца, резко спросил у переводчика: «Что случилось?» Тот ответил, что пленный просит прощения у Бога за своё предательство и сейчас всё расскажет.
  -Я, Вещелюк Сашко, син місцевого мельника. Коли прийшли комуняки, мене з Моїм Батьком розкуркулили. Вони все наше майно забрали і змусили працювати в колгоспі, на босоту горбатитися. Будинок відібрали, зробили правлінням. Млин зробили колгоспної, животину в загальне стадо відігнали. Прошу мене вибачити, у пана генерала, прошу мене пробачити, але я недавно був біля того села, де була розстріляна ваша машина, з Панами офіцерами. Прошу пробачити мене, але там були відомі мені особистості, які і вбили німецьких офіцерів. Я готовий розповісти про цих людей. Вони всі комса, ну тобто комсомольці. Вони всі маленькі більшовики, по-вашому. З ними була ще дівка, вона зі спаленого села. Як вона там виявилася, не знаю, але з комсою вони знайомі не були. Коли розстріляли машину, побачили, що один з офіцерів живий. Вони його побили і стали розпитувати, хто він такий. Той хто з ним говорив, розмовляв німецькою мовою і після розпитувань ,офіцера зв'язали.
Переводчик, дословно перевёл: «Я, Вещелюк Сашко, сын местного мельника. Когда пришли коммуняки, меня с моим отцом раскулачили. Они всё наше имущество забрали и заставили работать в колхозе, на босоту горбатиться. Дом отобрали, сделали правлением. Мельницу сделали колхозной, животину в общее стадо отогнали.  Прошу меня извинить, у господина генерала, прошу меня простить, но я недавно был возле той деревни, где была расстреляна Ваша машина, с господами офицерами. Прошу простить меня, но там были известные мне личности, которые и убили немецких офицеров. Я готов рассказать про этих людей. Они все комса, ну то есть комсомольцы. Они все маленькие большевики, по-вашему. С ними была ещё девка, она из сожжённой деревни. Как она там оказалась, не знаю, но с комсой они знакомы не были. Когда расстреляли машину, увидели, что один из офицеров живой. Они его избили и стали расспрашивать, кто он такой. Тот, кто с ним говорил, разговаривал на немецком языке и после расспросов, офицера связали.»
  Клейнер всё понял. Они катались на машине и, случайно заехав в сожжённую ранее деревню, напоролись на местных коммунистов, которые их и расстреляли.
-Спроси, сколько было стрелявших, как они были одеты и не слышал ли он о планах, куда те пойдут дальше?- сказал оберст, переводчику. Тот спросил Вещелюка и тот с готовностью стал рассказывать.
- Кількість їх він не може сказати тому, що боявся поворухнутися зі свого укриття він бачив тільки трьох і дівку. Чи був хтось ще виразно сказати не може. Одягнені були в усі різне, але мабуть були на згарищі і тому стали всі чорними, як сажа, тому нічого путнього сказати не можу. Про плани своїх не говорили, вірніше після стрілянини вони пішли до машини, а звідти, де він ховався, чути було тільки опитування офіцера, навіть відповіді не було чутно. Здалеку він розчув тільки, що збираються йти до "наших". Він нижче просить у пана німецького генерала, щоб його доблесні солдати повернули відібрану у нього комуняками худобу і млин його батька, законному власнику. тобто йому. І ще, він хотів би за повідомлену корисну інформацію, отримати з німецького генерала хоч якусь винагороду, не дарма ж він прийшов і розповів все?Інакше він буде скаржитися головному фюреру Великої Німеччини Адольфу Гітлеру!
Переводчик, который уже стал побаиваться гнева начальства, со страхом дословно перевёл: «Количество их он не может сказать потому, что боялся пошевелиться из своего укрытия, он видел только трёх и девку. Был ли кто-то ещё, определённо сказать не может. Одеты были во всё разное, но видимо были на пожарище и поэтому стали все чёрными, как сажа, поэтому ничего путного сказать не могу. О планах своих не говорили, вернее после стрельбы они пошли к машине, а оттуда, где он прятался, слышен был только опрос офицера, даже ответа не было слышно. Издалека он расслышал только, что собираются идти к "нашим". Он нижайше просит у господина немецкого генерала, чтобы его доблестные солдаты вернули отнятую у него коммуняками скотину и мельницу его отца, законному владельцу, то есть ему. И ещё, он хотел бы за сообщённую полезную информацию, получить с немецкого генерала, хоть какое-то вознаграждение, не даром же он пришёл и рассказал всё? Иначе он будет жаловаться главному фюреру Великой Германии Адольфу Гитлеру!»
- Посмотри, каков наглец! - Кляйнер буквально вскипел от негодования и безапелляционной наглости Вещелюка, - Ещё не сделав ничего для нас, уже требует вознаграждения и ещё фюреру жаловаться хочет! Кляйнер повернулся было сказать,  чтобы этого наглеца увели и расстреляли, но вовремя сказал переводчику: « Не надо это ему переводить!» Он кивнул автоматчикам и коротко приказал им «Увести!»
  Сашко ничего не понял по-немецки, но ему стало ясно, что мельницу ему не вернут, скот не отдадут и грошей, доблестная немецкая армия, тоже не отвалит. «Ноги бы унести!». Он шёл в какое-то здание, вернее в подвал какого-то дома, подтыкаемый в спину холодными и острыми стволами автоматов. Будущее его было более чем призрачным. «И чего я им поверил и рассказал о своих? Зачем? Чую получу только пулю!» Уже подходя к дому, одиноко стоящему на краю деревни, он, улучив момент, резко остановился и, пропустив своих конвоиров чуть вперёд, схватил их за шеи и со всей силы ударил друг о друга, отчего те, не успев даже понять, что произошло, тут же рухнули на землю. Он тут же сдёрнул с шеи одного из них автомат и на ходу, тут же передёрнув его, резко петляя, побежал в сторону леса, ожидая погони и стрельбы, но, как ни странно, его исчезновения никто не заметил. Может быть они понадеялись, что он пришёл сам, а значит и не побежит никуда. А может в надежде на своих солдат, которые, на деле, оказались совсем не «ах!». Одним словом петляя, как заяц, Сашко сбежал в такой родной и в то же время уже чужой лес. Прощения он уже не получит нигде. Русских он сдал фрицам, ну а немцы не оценили его поступка, не вернули ему отобранное Советской властью, а значит и они тоже, точно такие же, как и коммуняки, а значит с ними тоже надо бороться.
  Вот так, петляя и прижимаясь к земле, Сашко пробежал в страхе может два, а может и все пять километров. Подсчитать было трудно. Ясно было только одно, что он далеко отбежал от места, откуда сбежал уже достаточно, чтобы перейти на быстрый шаг, пополам с бегом. Но страх гнал его всё дальше.
 Пробегая мимо ручья, он поскользнулся на камне и со всего размаху плюхнулся в воду.  Холодный ручей мигом остудил его пыл и, вылезая из студёной воды, он услышал разговоры, в той стороне, куда собирался дальше идти. Решил себя не выдавать и тихонечко, назерком, лёг в траву и затаился. К нему приближались два человека. У обоих на шее были автоматы, но формы на них не было. Да и выправки тоже никакой. «Такие же, как и я беженцы! Наверняка дозор!»-подумал Сашко. И хотел было уже встать, чтобы направиться к ним, но в этот момент, чуть поодаль, сразу за спинами этих двух дозорных, вдруг раздалась очередь из автомата. Дозорные мигом упали в траву и затаились. На вид вышли два немецких солдата, которые шли по лесу и беспорядочно стреляли из своего оружия по веткам, по птицам и вообще от нечего делать развлекались. Упавшие в траву, замерли и не двигались. Немцы шли прямо на них. Сашко был в стороне, буквально метрах в пяти - семи левее. В тот момент, когда один из стрелявших перезаряжал магазин, Сашко встал и с колена уложил обоих, очередью из своего «шмайсера».  Затем, буквально, в два прыжка, оказался рядом с совершенно ошалевшими от такого везения дозорными, шёпотом крикнул им, чтобы они убирались отсюда, вернулся к убитым немцам, забрал их магазины и, теперь уже спокойно, не спеша пошёл в лес, думая и отмечая про себя, что у одних он пощаду уже вымолил и теперь в случае чего сможет рассказать, как было дело. А про его предательство, дай бог никто не узнает! Попадать в лапы немцев, в лапы этих неблагодарных тварей, Сашко уже не хотел. «А ещё говорят, что они европейцы… Быдло, жадное и скаредное быдло, как и коммуняки! Нет вам больше веры!»- размышлял он про себя. Теперь, при нынешнем раскладе, ему предстояло выбирать между позором и войной. Но при всём этом, желания проливать свою кровь за москалей, которые отобрали у него всё, не было. Но сейчас он, волею судьбы, был именно с ними. А дальше, поживём, увидим!
-Братишка! Братишкаааа!, - услышал Сашко за спиной тихий крик одного из дозорных.
 Он повернулся, хотя был уже на достаточно большом расстоянии. Хотел ответить, но лишь махнул рукой и продолжил путь от этого злосчастного места. Ему было не по пути ни с теми, ни с другими. Он так и решил, что если будет воевать, то только за своё: за СВОЕГО кабанчика, за СВОЮ мельницу, за СВОЙ дом. Его так учил отец. Что за СВОЁ надо биться до конца. А что немец, что москаль, это не его выбор.
  Дозорные, в полнейшем недоумении, откуда здесь взялись сначала эти два немца, а потом и вдруг объявился, какой-то непонятный народный мститель, который решил остаться неизвестным, со всеми предосторожностями двинулись вперёд. Очевидно, что основная масса людей, впереди которых они шли, остановилась и приняла круговую оборону. Они, услышав первые очереди немецких солдат, стрелявших просто так для разминки, приняли эти очереди за обнаружение дозора, а затем, услышав, что прозвучала ещё одна очередь, пришли в полное непонимание. Если дозор уничтожен, то кто же стрелял в ответ? И почему не было длительного боя. Ведь то, что дозор останется целым и сдастся без боя, не верил никто, да и как в это можно поверить, когда идёт война! И основной отряд сразу же залёг, в ожидании противника, но прошло пять, десять, двадцать минут и …. Никаких движений. Наконец к отряду вышел один из дозорных, который доложил про всё случившееся.  Его опять отправили к своему напарнику и отряд вновь двинулся вперёд. Идти оставалось недолго, каких-нибудь 40-50 км. И они, судя по расчётам, должны были оказаться, как раз на линии отступления, а там уже, как получится…
               
                "МЫ РУССКИЕ..."
               
                «Русский не тот, кто носит русскую фамилию,               
                а тот, кто любит Россию и считает её своим               
                Отечеством»               
                А.Деникин
               
   Наступал август, потом сентябрь. Немецкие вояки, никуда не уходили со своих позиций и время от времени лениво, для острастки постреливали из миномёта. Каждодневно обитатели «кочки» слышали пьяные разборки и звуки криков с драками. Понять, что там происходит было трудно, но явно обитателям этой немецкой части была не очень приятна атмосфера тоски и окружение сплошных болот вокруг. Время от времени над болотами летали самолёты, которые, не кружась над каким-то одним местом, летели на восток. Очевидно, с бомбами. Потому, что некоторое время спустя, дрожала земля и были слышны очень далёкие, едва доносившиеся сюда разрывы. Наши отступали. С явной очевидностью можно было понять, что помощи «кочке» ждать было неоткуда. Татьяна несколько раз пыталась проверить, нет ли на соседних кочках «жизни», но в эфире полного молчания, в полнейшей тишине и с таким эхом, о котором могли бы только мечтать музыканты и вокалисты, этого сделать было практически невозможно. Казалось, что они были просто вычеркнуты из жизни. Да видимо так, в военное время о них и можно было судить. Ведь фронт ушёл уже за сотни километров, и они со своим минигарнизоном оказались в глубоком тылу немцев, до сих пор не обнаруженные врагом.
  Вечерами, все свободные от караула, собирались в спальне и вполголоса рассказывали всякие истории. Сначала были про любовь (Ну, а о чём же могут говорить одиноко высаженные в болота девчонки, когда перспектива здесь же и пропасть весьма очевидна, а вот о счастливом спасении, никто и не мог помышлять, отлично понимая, что это островок ИХ ЖИЗНИ. А за ним, только смерть.) Вот и развлекали себя на ночь глядя, рассказами о несбывшейся любви и смертной тоске по их мальчишкам. Питались сейчас уже по уменьшенной норме. Еды оставалось уже совсем мало. А сколько им здесь сидеть, неизвестно. Были и срывы. Были слёзы, истерики. Но все соблюдали закон-всё должно делаться только молча. Не звучало ни слова. Которое могло улететь за пределы гарнизона. И если глядеть со стороны, то женское горе было в их глазах безмерным и страшным, когда та или иная молодая защитница своей земли вдруг ни с того ни с сего начинала горько всхлипывать. А потом по её юному лицу начинали течь большие горькие слёзы, но при этом, всё это происходило в абсолютной тишине, молча. И если в обычной, той прошлой жизни, любая из них могла дать волю своим чувствам и реветь взахлёб и громко причитать, как это водится у баб, то в нынешнем положении этого они сделать не могли и любые проявления горечи и печали были крайне неразумны. А всё то нервное напряжение, которое было вызвано постоянным сидением в болотной глуши, в окружении врага и выливалось в такие вот молчаливые и тихие слёзы. Слёзы тоски и отчаяния. Они, как-то за эти несколько месяцев, ожидания непонятно чего, резко повзрослели. Со временем пропали весёлый щебет юных болтушек просто так, трепавшихся ни о чём, просто так, развлекавшихся самим звучанием своих голосов! Сейчас, все буквально перешли на молчание или на тихие отрывистые доклады или получение команд и всё! Всё теперь было подчинено одному-выжить! И о какой болтовне и щебетании просто так могла идти речь? Всё! Юность кончилась! Выжить….
   Потом пришёл октябрь. Стало холодать. На немецкой стороне стало ощущаться движение. Фашисты стали собирать дрова и топить свои походные печи, плюс жечь костры. Нашим это делать было противопоказано. Даже запах папиросы, непонятно как улетевший в сторону врага, от малейшего дуновения ветра, мог привести к непоправимому. Говорить о горячей пище не приходилось. Вокруг была сплошная зябкая, пробирающая до самых костей влажность, а отсюда и полезли болячки. Не дай бог ты порежешься или обдерёшься где-то, всё, считай, имеешь долго не проходящий нарыв. Половина девочек страдали от изобилия ссадин и мелких порезов, которые не излечивались очень-очень долго. Да и иммунитет бойцов, сидящих на сухом пайке уже несколько месяцев, был почти на нуле. Моральный дух двумя руками держался за тот стержень, который в народе зовётся «воля в кулаке». Было очень тяжело. Очень!
  Стало сильно холодать вечерами и девчонки, не занятые в карауле, ложились в казарме, плотно укрытой масксетями. Они сдвинули свои топчаны, на которых спали, в середину помещения и ложились спать все вместе, одетыми, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Никогда, в прежней жизни, они не могли себе представить, что хоть в каком-то ужасном сне, хоть наяву, они будут вот так существовать.
    Наступало утро. Проснувшись, выползали из этого сырого и холодного барака и выйдя на улицу, начинали себя приводить в порядок. Умывались, кто-то делал зарядку, кто-то причёсывался, в общем жизнь продолжалась. Но продолжалась она в сплошной тишине. Научились разговаривать одними глазами.  И продолжалась она в сплошном холоде и промозглой сырости. Стали часто идти дожди. Одежда на всех была уже давно волглая и непросушенная. Было полное ощущение нахождения в воде с утра и до вечера. Баню и вообще огонь не разводили уже несколько месяцев. Жили, как очень удачно высказалась одна из девчонок, «как мышь под веником»!
   Весь гарнизон болел. Но кашель, это было нечто лёгкое, нечто, вроде лёгкого дуновения ветерка. А вот воспаление лёгких, с которым добрая половина болевших лежала в импровизированном лазарете. И болели, лёжа просто от изнеможения. Просто так. Лекарства давно закончились и единственным лечением, если это можно было так назвать, была двойная пайка еды, которую им отдавали, несмотря на очень ограниченные запасы остающихся припасов. Хотя есть больным не хотелось от слова совсем. Все тихо и обречённо надеялись на свой врождённый иммунитет.
   Татьяна продолжала стойко командовать своим маленьким гарнизончиком. От ежедневного, раз и навсегда установленного расписания, не отходили ни на шаг. Точно такие же инструктажи, проверки, сверки и всё, как в мирное время.  В один из таких дней, поступил доклад, что завелись вши. Это было страшным бедствием. Чесалось всё! Покусанные этими паразитами девочки одна за другой начали стричься налысо. Но мытьё в холодной воде не сильно уменьшало поголовье этих тварей. Наоборот, находясь в сырости и холоде, они мигом находили на всё ещё тёплом женском теле места где согреться и буквально обживали одну девушку за другой. Боролись с этими насекомыми и керосином, но его запах боялись, что донесётся до фрицев. Гарнизон стал похож на пахнущего керосином и немытыми телами солдата. И это несмотря на ежедневные процедуры по умыванию и приведению себя в порядок. 
   Время шло. Ночами стали появляться заморозки. Девочки на постах стали, буквально, коченеть в секретах. Смены стали делать короче, давая друг другу время согреваться в холодном бараке, друг о друга. Шинели и ватники, были промозгло-влажными и давали вместо ожидаемого тепла, лишь вес, который на хрупких девичьих плечах удавалось носить не всем. Наконец, где-то к середине ноября, в один из ранних утренних подъёмов, с караула не пришла одна из часовых. Её нашли в окопе за бруствером, замёрзшей. Тихо свернувшись калачиком на дне окопа, она лежала в обнимку со своей винтовкой и, казалось, спала. Но, пришедшая менять её Лина Перина, высокая статная украинка, сначала не поняла, что её сменщица уже ничего не ответит. Подойдя к окопу, она шёпотом позвала часовую, в надежде, что в сумерках раннего утра та притаилась, где-то на краю, но окоп был настолько мал и неглубок, а смертельная тишина из него была просто удручающей. Лина пролезла ближе к месту дежурства и увидела страшную картину. Сначала подумала, что её сменщица спит и даже попробовала её потрясти за плечо, но та, не откликалась и по сжатому в последнем предсмертном сокращении всего девичьего тела, которое замёрзло в позе спящего-калачиком, отозвалось только тупым падением всей девушки, с высоты лежащего на боку тела. Она так и упала на дно, скрутившись, колесом. Часовая была уже окоченевшая и на дно окопа упала одним единым целым, не разбрасывая в падении ни рук и ни ног. Так и лежала, большим и в то же время маленьким несчастным, замороженным комочком, на дне окопа. Буквально из середины всего этого нелепого и страшного «сооружения» торчала старенькая винтовка, которую умершая не выпустила из рук, даже перед смертью. Страшная картина тихой и ужасной смерти, на мгновение сковали Лину, которая уже раскрыла рот, чтобы в ужасе закричать, но вовремя закрыла его ладонью и только промычала, как бы простонав. Никого рядом не было и она, взяв на ремень свою винтовку, попыталась вытащить умершую из окопа. Но это было очень тяжёлым делом- смерть сделала погибшую, несмотря на её небольшой рост и худобу, просто неподъёмной. Надо было звать на помощь. Территория «кочки» была маленькой, и Лина стремглав добежала до Татьяны-старшей гарнизона и впопыхах доложила ей «что и как». Для неё это был удар! Услышав о смерти часовой на посту, о том, что она замёрзла прямо в окопе, она не смогла удержать слёз и тут же беззвучно разрыдалась, не таясь и не стесняясь пришедшей с докладом Лины. Слёзы текли по лицу большими едкими солёными каплями, тело содрогалось в конвульсиях от случившегося несчастья. Она очень хорошо знала погибшую. Звали её Катя Ремезова. Они учились с ней в одном классе, потом вместе пошли на курсы ОСОАВИАХИМА, потом приехали сюда. Они были подругами. «Катюша! Да как же так? Как же это…Почему? Зачем?»- в полголоса причитала Татьяна. Ей было искренне жаль одноклассницу. 
   Они вышли с почерневшими от горя лицами, заплаканными из помещения. На улице уже стало значительно светлей, хотя и не рассвело полностью. С неба начинали падать первые «белые мухи». Подморозило. Вода в их озерце покрылась тонким ледком, который принимал «белых мух» на своё полотно, сообщая всем обитателям «кочки» о том, что зима уже не за горами….
   Девушки, выйдя из помещения, нашли ещё двух помощниц и вчетвером скрытно двинулись в сторону поста с умершей. Подойдя вплотную к месту гибели стали тихо обсуждать, что делать. Вытащить её было непросто. Настроение было очень подавленное, но поделать ничего уже было нельзя. Таня отправила одну из девчонок в казарму за носилками. Кое-как вытянули погибшую из окопа. Она лежала на носилках, как маленький съёжившийся воробушек, несчастная, посиневшая и застывшая словно каменная. Девочки стояли возле умершей и тихо МОЛЧА плакали, давая волю чувствам. Никто из присутствующих не мог даже предположить или подумать, что такое возможно! Скорбь, безмерная скорбь овладела всем этим малюсеньким гарнизончиком. Все прекрасно знали её. А за время этого вынужденного заточения сдружились и прониклись тёплыми человеческими чувствами друг к другу.
  Похоронили Катю соответственно моменту, в том месте, где позволили обстоятельства-возле озерца. Поставили табличку на которой написали, что боец красной армии Екатерина Ремезова погибла на боевом посту- и годы рождения и смерти. Так закончила свой короткий, но очень почётный своей преданностью путь Катя Ремезова-комсомолка. Боец и просто милая и добрая девочка.
  Потеря одного из бойцов, тем более ТАКАЯ потеря, очень сильно повлияла на всех! Одно дело гибель в бою, как говорят на миру и смерть красна, а, другое дело, вот так, тихо замёрзнуть на посту. Всё чаще девчонки впадали в прострацию или наоборот истерили. Над всем гарнизоном, незримо витала тоска и безысходность. Шутки, любые попытки хоть как-то изменить эту тяжёлую ситуацию с любой стороны, никак не изменяли её в сторону просветления. Холод, влажность, голод заставляли думать о самом плохом-о неминуемой гибели либо от голода, либо от мороза.
               
               
                "ВЫ НИЧЕГО С НИМИ НЕ ПОДЕЛАЕТЕ, БЕЗУМЦЫ…"

                «Русский поднимется из грязи, из   
                мрака, из ада.И вы ничего с этим
                поделать не  сможете потому,
                что сами русские ничего с этим не       
                могут поделать  не одну               
                тысячу лет…»               
                С.Климкович

  - Гюнтер! Гюнтер! Открой глаза! Не засыпай, Гюнтер!- ефрейтор Карл Лаунберг, тряс своего земляка-одноклассника за плечо, за голову и стремился, хоть как-то вытрясти из него, угасающее на глазах, сознание. А Гюнтер, его старинный друг, с которым они учились, а потом попали в армию и вместе прошли уже Францию, Бельгию, и вот теперь попали на Восточный фронт-В ЭТУ ПРОКЛЯТУЮ Россию…, упал, как подкошенный. Сознание, то приходило, то покидало его. Казалось, он всё время находился в полудрёме, хотя только что бежал вместе со всеми наступающими, на какую-то небольшую возвышенность, буквально-кочку, посреди замерзающего болота. По краям, слева и справа от него, были всё ещё не замёрзшие проталины воды, а они, наступающие солдаты, небольшими группами, пытались штурмовать, причём совершенно безрезультатно, эту маленькую кочку, которая насмерть стояла, уже почти неделю, одна, в заледенелой снежной пустыне болота. Все стоящие в болоте деревья, давно облетели и кочка эта, которую они многократно видели в бинокль с берега, казалась такой же абсолютно безжизненной, как и сотни других в округе, но неделю назад, оттуда, со стороны кочки потянуло дымком, как будто, кто-то очень осторожно, таясь, развёл костёр. Дежуривший в карауле ефрейтор Лаунберг, тут же сообщил своему командиру, что учуял запах костра. Его командир, старый опытный охотник, обер-лейтенант Пауль Ширер примчался на позицию и тоже, поводив носом, почувствовал запах горелого дерева.  Присмотревшись в бинокль, они поняли, что кочка эта, явно обитаема и что там кто-то есть. «Но кто там мог быть? Всю эту площадь, мы некоторое время назад, очень хорошо обработали минами! Там ничего живого быть не могло, если только они пришли вчера-сегодня по льду? Но лёд встал буквально день назад и если бы противник двигался по нему, было бы слышно и видно! А тишину этого мёртвого болота ничего не нарушало!»-в своих солдатах он был уверен! Вон, какие вояки, запах учуяли и сразу сообщили! Хоть и любят пить шнапс и драться, но службу знают! Нет! Скорей всего, там обитаемая территория. Никто не знает, насколько эта кочка вглубь протянется, может быть там дальше вглубь идёт тропа? Да нет, разведчики с самолётов говорили, что заболоченная пустыня, что никаких признаков жизни там нет! Какой-то необитаемый островок, каких в округе неисчислимое количество. Островок, совершенно не отличающийся от сотен других таких, разбросанных в округе. «Эх, сейчас бы миномётом накрыть этот пупок! Горестно подумал обер-лейтенант, но приданную им миномётную батарею, миномётов, две недели назад, по приказу командования, перевели на северо-восток, ближе к наступающей армии, а их, по совершенно непонятным причинам, оставили здесь, гнить в этих проклятых болотах. - Идиоты, вот и пригодился бы здесь миномёт-другой! Зачем было так спешить? Всё равно ведь встали на фронте!». Пауль плюнул себе под ноги и уже вслух сказал часовому, чтобы тот не сводил глаз с этого невзрачного участка земли, впереди по курсу и о малейших изменениях, докладывал ему лично. Часовой понял задачу, а Ширер вернулся в свою палатку. Там он поделился своими соображениями в отношение услышанного на кочке запаха дыма со своим командиром, высказав опасения, что там, на этой кочке, русские могли либо оставить засаду ещё летом, когда они подошли сюда на берег болота, либо пробраться по появившемуся льду, совсем недавно. Первый вариант выглядел совсем абсурдно-за всё это время, за те месяцы, прошедшие со времени их появления на берегу. Этого проклятого болота, потом тогда, когда они пытались его преодолеть, когда погубили и технику и людей, с этой проклятой кочки не донеслось не то, что голосов или движений, не проявилось вообще никаких признаков жизни! И совершенно невероятным казалось появление именно сейчас, в начинающуюся зиму, там признаков обитания, в виде запахов горящего костра! 
  Командир, сидящий в штабной палатке, за столом с рюмкой коньяка, внимательно выслушал Ширера. Но отнёсся к его словам, с некоторой долей скепсиса. «Пауль! Старина! Не кажется ли Вам, что Вы поддались на видения и слова замерзающего на посту солдата, которому мог просто почудиться запах костра, тепла и вообще ему захотелось домой? Вы всерьёз думаете, что после того, как мы вдоль и поперёк забросали минами всё это адское место, на нём хоть кто-то мог остаться в живых? Да и если этот гипотетический кто-то пусть и выжил, но как, - скажите мне Пауль, КАК ОН МОГ ВЫЖИТЬ В ТАКОМ ХОЛОДЕ? Сейчас же не лето, когда можно было в майке и трусах идти! Подумайте, как следует! А впрочем, чтобы успокоить Вас и отмести все опасения, можете отправить пару человек в сторону этого островка, но так, чтобы они засветло вернулись!». Командир, лениво вытянул ноги в сапогах и, потянувшись от души, выпил оставшийся коньяк, с удовольствием цокнув языком, смакуя остаточное послевкусие.
-- Хороший коньяк, жаль кончается! Я с этой проклятой войной перестану отличать коньяк от бренди… Чёрт побери, Пауль, не теряйте время, давайте распоряжения и приходите сюда, я с удовольствием обыграю Вас в скат, чтобы поднять Вам настроение! Итак, я вас жду, обер-лейтенант! - командир опять потянулся и сел за стол, наполнив себе рюмку всё тем же тягучим коньяком.  Ширер, щёлкнув каблуками, развернулся и вышел из палатки. На улице уже темнело. Холодный воздух обжигал лицо. Выйдя из тёплой прогретой палатки, он подумал: «А может быть он прав, может быть мне всё это показалось? Нет, надо всё-таки проверить!» - решил Пауль и поспешил в разведвзвод. На входе его встретил старый капрал Отто Кауфманн. Он стоял, курил сигарету и увидев офицера вытянулся и начал было доклад, но Ширер махнул рукой и приказал выделить ему двух своих разведчиков, проверить, нет ли на той кочке, что стояла напротив их лагеря, на болотах обитателей. До неё было не так много метров, поэтому на выполнение задачи он поставил тридцать минут и ожидал от них доклада по возвращении. Кауфманн кивнув, в знак того, что всё понял, повернулся и зашёл в палатку. Через некоторое время оттуда вышли два заспанных небритых солдата. С автоматами наперевес и медленно, как бы просыпаясь на ходу, подошли к обер-лейтенанту. Ширер осмотрев их, заставил повернуться возле себя, вокруг своей оси и попрыгать на месте. Посторонних звуков не было. Затем точно обрисовал задачу-куда надо сходить, цель и время. Проснувшиеся солдаты с полным пониманием задачи кивнули и направились в сторону болота. Уже темнело и Ширер думал, что через двадцать минут, эти разведчики уже вернутся. Но прошло двадцать, тридцать, сорок минут. Час, полтора, а их всё не было. Командиры уже стали бить тревогу, два разведчика, уйдя на болота, просто исчезли. Ни слуху, ни духу… Включили аэродромные прожектора и стали освещать дорогу по льду, в том направлении, куда они ушли. Прожектор светил исправно, но не добивал окончание следов разведчиков. Они сливались на фоне шедшего снега. Тогда командир дал приказ, собрать резервный взвод и, светя им в спины, отправил его на поиски пропавших. Взвод вышел на лёд. Рассредоточился и пошёл, где это возможно, цепью в сторону кочки, в надежде, что всё это очень скоро завершится. Но, пройдя метров пятьдесят-семьдесят, со стороны этой проклятой земли, к которой был выслан дозор и там же сгинувший, раздалась достаточно слаженная и точная, несмотря на светящий и слепящий свет прожектора, огонь. Да причём такой, что половина взвода, который практически весь оказался на льду. Их потери уже составляли человек девять-десять. Это как минимум! Мигом все остальные попадали на лёд и стали беспорядочно отстреливаться в сторону кочки, даже не зная куда и по кому они стреляют. Слышались крики и стоны раненых. Убитые, не двигаясь, создавали естественное препятствие, для отстреливающихся и уже отползающих солдат.
-- Вот это дааа! - протянул лежащий на земле Ширер. Надо было мне туда весь взвод отправлять, на разведку. Как же так? Что же там произошло? Почему пропавшие, даже не издали ни одного звука? Пауль спрятался за колесо машины, к которой он перебежал,  и начал лихорадочно соображать. Что же сейчас предпринять? Явно это был его промах! И людей он мало отправил и сейчас, светил в спины тем, кто пришёл им на помощь, тоже зря! Они из-за прожектора, были как на ладони и в тире-мишени. Поэтому такие потери… «Что же сделать сейчас? Обойти не удастся. Миномёты мы отправили, возвратить их вряд ли удастся. Генерал не любит таких вещей, сначала заберите, потом верните назад. То есть придётся своими силами прорываться туда. Но совершенно неизвестно, сколько их там. И если бы не оплошность врага, который видимо сильно замёрз и разжигая костёр сильно себя демаскировал, то мы бы в жизни не узнали, что в нашем тылу, вообще кто-то есть. И этот кто-то, очевидно, очень хорошо и метко стреляет, ориентируется, маскируется! И не вызовешь авиацию, чтобы разбомбили всё к чёртовой матери. Они как минимум нам всё это болото превратят в месиво так, что и мы не подберёмся к ним… Что же делать?»-Пауль уже стоял, прячась за машину и нервно курил. Что он скажет командиру? Ведь это была его затея пойти и проверить…эту проклятую кочку!»
  Тем временем стрельба окончилась и прожектор, который в самом начале очень мешал отражать атаку, внезапно потух. Сначала все подумали, что его специально отключили, чтобы не освещать своих солдат, но подойдя ближе к машине, на которой стояла установка, стало понятно почему он потух-зеркало и стекло прожектора было разбиты, а прожекторист Миллер - молодой 18-летний парень из Ганновера, лежал в кузове с простреленной головой. Вот и весь итог победоносного наступления!
   В подразделении, куда вернулись уцелевшие остатки разведвзвода, подсчитали убитых и раненых-13 человек убитых, 8 раненых. Остался цел и невредим только Кауфманн, который шёл сзади всех остальных, подгоняя. Пауль зашёл к командиру с докладом. От его былой вальяжности и ленивой неги не было и следа. Перед Ширером стоял, уже протрезвевший и одетый по полной боевой выкладке командир, который принимал доклад уже стоя и рассматривая карту, на которой была уже очерчена эта кочка. Ширер подошёл, щелкнув каблуками начал докладывать, но командир его оборвал и сказал: «Это потом. Что планируете делать? Про убитых и раненых знаю!»
--Начинать надо утром. Сейчас не видно ничего, а прожектор, сделал своё чёрное дело и выставил всех, как в тире, в качестве отличных мишеней, - сокрушённо сказал обер-лейтенант. По его тону было слышно смятение и некоторая неуверенность в голосе. Они действительно, что называется «проморгали» противника. Понадеявшись на холод, болото и зиму.

             "ОЖИДАТЬ, ЧТО РУССКИХ МОЖНО ПОБЕДИТЬ, ОГРОМНАЯ ОШИБКА."
               
                «Я хочу воевать с врагами моего Отечества,               
                хочу отдать себя всего, святому делу               
                защиты чести моей Родины.»               
                Л.Чарская
   Наступило утро. Едва забрезжил рассвет, немцы попробовали ступить на кромку льда, которая возле края все-таки была толще, ввиду мороза, поэтому первые шаги наступающие пошли в полный рост не пригибаясь, как говорится, психически атакуя. Всем своим видом показывая, что, несмотря на ночные события, они мигом сейчас преодолеют эту мёрзлую поверхность и, как заправские unbesiegbare Soldaten des F;hrers (непобедимые солдаты фюрера), получат в свои руки поверженного врага.  Но, пройдя каких-то двадцать-сорок метров, со стороны болота полился такой ураганный огонь, что вся цепь бравых нацистов, смело плюхнулась на лёд. Болото уже замерзало, но узкий проход изо льда, который естественным путём соединял твёрдый берег этого болота и эту проклятую кочку, на которой точно, теперь уже со всей очевидностью, были русские, шёл как хрупкий мостик, посреди замерзающего безбрежья тухлой, вонючей бурой болотной жижи. Вода вокруг этого естественного ледяного мостика была коричнево-зелёной и всё время двигалась, не давая морозу сдавить всю поверхность льдом. Поэтому-то и оставался маленький узкий, шириной может быть метров двадцать ледяной мостик, по краям отороченный разрывающимися от родников льдинками. Видимо глубина там была сравнительно небольшая, а оттого и замерзало это место быстрей.
  Карл изо всех сил тряс своего товарища, но в промозглой ледяной влажности, у того стали покрываться инеем сначала ресницы, потом брови, ….Глаза смотрящие время от времени, когда он приходил в сознание, приоткрывались и ничего не выражали, только веки дрожали от набегающих слёз. Карл попробовал оттащить своего друга в сторону расположения взвода, поближе к земле, со льда, но сил у него не хватало. Встать в полный рост, чтобы взвалить его на плечи он не мог, со стороны осаждённого островка, всё время бил снайпер и буквально не давал поднять головы.
-- Lauenberg, was sch;ttelst du ihn? Er wird Gott seine Seele geben! Wenn er verletzt ist, bring ihn zum Ufer! Idiot!-( Лаунберг, что ты его трясёшь? Он вот -вот душу богу отдаст! Если он ранен, тащи его к берегу! Идиот!)-заорал, что есть мочи обер-лейтенант Шварцкопф, обращаясь к лежащему рядом с раненым, Лаунбергу.
-- Verdammt! Er schie;t wie ein Schuss, er kann die K;pfe nicht heben, verdammter Iwan!( Вот чёрт! Стреляет, как в тире, головы не поднять, проклятый Иван!)-Карл опять, с удвоенной силой, потянул своего приятеля в сторону берега и в тот момент, когда ему показалось, что у него получилось и он сдвинул его, в эту самую секунду свет в его сознании погас. Пуля прошла, как раз между каской и воротником, сильно вывернув на противоположной стороне головы скулу, зубы и кусок щеки. Карл мгновенно погиб, так и не сдвинув своего товарища, который был ещё жив, но по состоянию, у него начиналась агония. Кончики пальцев на замёрзшей руке, одетой в перчатку стал подрагивать, дыхание участилось. Ноги в коленях стали несильно сокращаться, отчего казалось, что Гюнтер лежит на льду и пританцовывает. Это была жуткая картина. Вокруг, мгновенно умершего Карла, растекалась бурое пятно горячей дымящейся крови, а Гюнтер уходил с этого света на тот, в отличие от Карла, медленно агонистически пританцовывая. Из приоткрытого рта потекла, пузырясь и брызгая, струйка бурой крови, которая, стекая по щеке, капала на лёд причудливыми каплями и от каждого конвульсивного движения Гюнтера попадала каждый раз в новое место, отчего казалось, что он рисует своей оставшейся ещё на чуть-чуть кровью замысловатый узор. Рисунок смерти был не ахти какой красивый, больше того, его тотчас заносило налетающим снежком, но эти последние мгновения жизни для Гюнтера были, как само время: долгими, мутными и философски отстроенными. Он, прощаясь с жизнью, то приходя в сознание, то теряя его, старался собрать все мысли в одно место, как-то разделить их, разложить и… Дальше он терял сознание, и приходя вновь в этот мир, начинал всё сызнова раскладывать, припоминать и …опять терялся в беспамятстве…
   Стрельба резко оборвалась, как и послышались команды на стороне наступающих. Они спешно, полулёжа ретировались с поля брани. Всем, кто находился на льду, сейчас очень хотелось, любыми доступными способами, как можно быстрее уйти из этого ада. Но в наступившей, бело-серой мгле стали отчётливо видны все, кто лежал на льду. Они были, как мишени на поле тира. Единственное, почему в них уже никто не стрелял, так это было то, что все прекрасно знали, что они уже никогда не встанут и не пойдут в атаку и не будут уже никому угрожать.  Их жизненный путь был окончен. Оставалось их только убрать с пути вновь собирающихся идти в атаку солдат. Убрать, как мешающие камни, как предметы, через которые хоть и можно переступить, но они всё равно будут мешать. Погибшие, как всё на войне, перешли в категорию «предметов», и навсегда ушли из категории людей, воинов, солдат, живой силы. Их трупы подлежали уборке. Уборке, как ненужный и мешающий ходу наступления инвентарь, как мусор. Да, почётный, да, скорбный, но тем не менее отработанный в бою мусор, мешающий дальнейшему успешному продвижению вперёд! Цинизм? Да! Но в условиях войны, это скорее констатация скорбной действительности и прагматизма.
   Гюнтер почувствовал, как его тащат за ногу в сторону расположения части. Сказать, что ему было больно, он не мог, он все время, то терял сознание, то вновь приходил в него. Ему казалось, что в те минуты, когда он приходит в сознание, он что-то кричал своим однополчанам, объяснял, рассказывал, но это было только видением, это было страстным желанием его мозга не умирать, не быть списанным на боевые потери.  Ему, его мозгу, совсем не хотелось уходить из этого израненного тела просто так, сдавшись на милость вражеской пули. Нет, он готов был ещё побрыкаться, поерепениться, побарахтаться… Но те мизерные связи, те маленькие цепочки и нервики, которыми он раньше управлял, те дорожки, по которым он осуществлял свою командную деятельность в этом недюжинном теле, сейчас они не действовали, они не хотели подчиняться и слушаться его! Причём всячески отлынивали от чётких властных распоряжений главного! Ему казалось, что, отдавая распоряжения держаться, не терять сознание, пошевелить тем или иным органом, казалось, что его слышат, понимают , но просто ленятся… На самом деле, организм раненного Гюнтера уже был не способен, чисто физически, действовать и сопротивлялся уже больше по инерции, нежели сознательно.
   Собрав всех погибших в большой ряд и сложив их в линию, похоронная команда приступила к их опознанию.
Вокруг стояла ужасно противная погода. С одной стороны, туман скрывал всех присутствующих и значит можно было не опасаться снайперов, которые с той стороны похоже уже открыли свой страшный счёт. Но, с другой стороны, этот туман с изморозью, так же давал и преимущества для противника. Если тот вздумает под его покровом вдруг совершить смелый лихой налёт на потрёпанную совершенно неожиданным сопротивлением часть. Тем не менее, процесс прошёл быстро и всё бы закончилось для Гюнтера полной гибелью «totalverlust», если бы не один из похоронной команды не заметил, что все остальные трупы были уже покрыты инеем, а у Гюнтера дрожали кончики век и из носа, и изо рта время от времени стекала противная капля крови, которая, не замерзая, стекала по щекам. Тут же был вызван фельдшер, который с помощью зеркала проверил дыхание солдата и поняв, что тот ещё жив, распорядился его немедленно перенести в санитарную машину. 
  Гюнтер всего этого не видел и не слышал. Его мерцающее сознание всё так же продолжало бороться, кричать, командовать и возмущаться, но ничего из вышесказанного, даже в виде стонов или хрипов наружу не выходило. Он, по мнению фельдшера, до следующего утра мог и не дотянуть.  Однако судьба над ним смилостивилась и очевидно рождённый под счастливой звездой, Гюнтер всё-таки дожил до следующего утра, а потом и до следующего, и так далее. Он достаточно легко отделался. Ранение было тяжелым, но молодой организм, уход, а его отвезли в полевой госпиталь и нормальное питание сделали своё доброе для Гюнтера дело. Он через месяц был уже вполне здоров. Только при ходьбе задыхался, страдая одышкой и постоянно моргал глазами, как при нервном тике. Но проведённая медкомиссия решила, что все эти последствия ранения, никак не влияют на его роль пушечного мяса в стройных шеренгах наступающих войск и с документами о полной годности к дальнейшему участию в победоносной войне великого фюрера немецкой нации Адольфа Гитлера, он был возвращён в ту же самую часть, где получил ранение. Вернувшись всё в то же место, на те же болота, в ту же стужу, в те же страдающие от влажности и постоянных морозов стены палаток Гюнтер приуныл, вспоминая больничную жизнь. Встретили его без особой радости, но и не враждебно, поскольку знали, что он фактически вернулся с того света. Но это никак не помешало его начальнику ставить его во все наряды и караулы, как и остальных солдат его части
        Всё то время, когда он лежал в госпитале, его часть безуспешно и с огромным остервенением штурмовала эту несчастную кочку, которая в силу своей малости и незаметности, сдаваться никак не хотела. Всех поражало то, что гарнизон этой вражеской территории был очень хорошо окружён болотами, которые не замерзали даже в холодном ноябре. Была маленькая и узенькая дорожка, к расположению русских, по которой всё время бесстрашные солдаты Вермахта пытались проникнуть к врагу, но она отлично простреливалась и любое поползновение в их сторону пресекалось ураганным огнём с той стороны.  Командир части уже боялся запрашивать своё начальство о миномётах или поддержке с воздуха, дабы не навлечь на себя грозу и таким нехитрым способом, пытался замалчивая о своих проблемах, как можно дольше не сообщать про ведущиеся безуспешные бои. Расчёт его был только на одно, что скоро станет совсем холодно, болота вокруг замёрзнут и вражеский гарнизон, по льду болот, будет окружён и уничтожен. Однако и сидеть сложа руки, он тоже не хотел. Поэтому в более или менее ясные морозные дни, пытался делать вылазки с целью всё-таки разведать, кто им противостоит, по этому узенькому ледяному мосточку, чтобы хоть как-то разведкой боем разузнать позиции врага. Но сколько бы он ни посылал туда своих солдат, огневых точек, пулемётов и другого оружия он так и не смог точно просчитать. По ураганному огню, по точности боя, по ожесточённости создавалось впечатление, что там стоит не менее полнокровного батальона Красной армии, который очень умело и точно вёл планомерный отстрел всех разведгрупп.  Наконец в штабе дивизии, которой была подчинена часть, стали интересоваться положением дел и узнавать, почему это при отсутствии крупных  боёв в части, которая стоит на окраине каких-то давно пройденных основными войсками  болот,  ежедневно привозят убитых и раненых, причём командир этой части сообщает о небольших стычках с местным населением и остатках окружённых русских частей. Какие стычки? Какие остатки окружённых русских частей? Всё это попахивало для командира части, сокрытием истинного положения дел и командир дивизии пожелал лично проинспектировать эту странную застывшую на  болотах часть, где постоянно идут стычки с местными и гибнут солдаты фюрера.

                "ТРУДНАЯ УЧАСТЬ ОБОРОНЫ"
               
                «Тяжело, трудно, холодно,
                но нам надо держаться,
                нам отступать не пристало…»

    С момента замерзания болота на мелководье, прошло немногим более трёх дней. И фрицы даже не делали попыток начать движение по образовавшемуся мостику. Может быть, не опасались ничего в своём тылу полагая, что, истребив вокруг все живое и на этой широкой водно-ледяной глади даже и не ожидали увидеть ничего живого, кроме птиц, лениво и безнадёжно летающих над болотными промоинами в поисках поживы. Всё вокруг уходило в зимнюю спячку и только родники, бьющие с каким-то особым остервенением, всё ещё не давали замёрзнуть и превратиться в ледяной панцирь бурую вонючую воду вокруг кочки. С момента последней гибели бойца Кати Ремезовой от замерзания, такой же смертью умерли ещё две девушки. Только они скончались сразу после смены с караула, придя в холодную казарму и тихо накрывшись одеялом, уснули и не проснулись.
    Еды катастрофически не хватало. Нормальный паёк, который был рассчитан на всё время летнего пребывания, был уже многократно разделён и перераспределён. Начался голод. Девушки ходили в караул, держась за стенки окопов и с виду, походили на худые, мрачные, хмурые, синие тени. «Кочка» замерзала, умирала от голода, ожесточённо держалась, но не сдавалась. Все уже отчётливо понимали, что скоро всему этому ужасу настанет конец, когда вода вокруг кочки замёрзнет и фашисты придут и возьмут их голыми руками, ещё тёпленькими. Сил отбиваться не было ни у кого.  В один из таких дней, кто-то из девчонок от безысходности и тоски, стоя на посту написала письмо, чтобы попрощаться со всеми своими родными и, закончив словами прощания, аккуратно старательно свернула его треугольником. Сидевшая рядом комсорг Полина пристыдила её за малодушие и потребовала уничтожить письмо. Со словами «Как же тебе не стыдно! Сдаваться без боя! Ты же комсомолка! Я знаю, мы все здесь умрём! Но мы должны умереть не напрасно! Мы обязаны сопротивляться, мы просто не имеем права скисать и ломаться!» Написавшая письмо поняла, что действительно смалодушничала и тут же стыдливо подожгла злосчастный треугольник,  даже не думая о маскировке.  Огонь тут же загорелся и был почти сбит варежкой комсорга,  чтобы не дать запаху и огню распространиться, но… было поздно. Письмо на ветерке загорелось и тут же быстро превратилось в пепел. А запах горелой бумаги улетел в воздух….
    Сгоревший прощальный треугольник своим запахом «разбудил» бдительных фрицев и те пошли на разведку, как раз по тому хлипкому ледяному мостику, который мороз, как–будто специально, построил некоторое время назад к «кочке».
     А потом началась мясорубка, которая и длилась уже не первый день, забирая с обеих сторон всё новые и новые жизни.  Жизни тех, кто защищал свою землю, своё небо, свою жизнь, свою любовь от тех, кто вероломно решил их забрать, не имея на то никаких ни прав, ни полномочий!
               
                "УМРЁМ, НО НИ ЗА ЧТО НЕ СДАДИМСЯ!"
               
                «Ожидание смерти, хуже самой смерти, 
                легче умереть не думая о ней,               
                чем позорить свою душу её страхом»

   С началом штурма, девчонки даже воспрянули духом. Главное, что стало возможным разводить огонь и греться. Поэтому, несмотря на маскировку, костры жгли, прямо под сетью, накрывая листами железа от старого сарая, чтобы не было видно огня. Но в тех местах, где были пепелища от костров прямо над кострищами, несмотря на то, что их активно накрывали листами старого железа, полностью таял снег на масксетях, образовывая огромные, метра по два круги, которые замерзая после остывания железа, превращались в сосульки и демаскировали укрытия. Но сделать ничего было нельзя. Сейчас была одна задача, отбиться от фашистов и попробовать выйти из окружения, если это получится. Но большинство девчонок, отлично понимало, что они здесь и полягут потому, что фрицы не собирались им давать никаких поблажек и постоянно их обстреливали, и пытались пробиться по узенькому ледяному мостику к «кочке». Ночами уже холодало, причём, если разобраться по-хорошему, то немцы давным-давно могли обойти болота и зайти в тыл к нашим, но что-то их останавливало, то ли отсутствие приказа, то ли простой страх потеряться в болотах и замёрзнуть. Но тем не менее, в сторону материка были выставлены дополнительные сторожевые точки, которые неоднократно замечали в бинокль какие-то перемещения в той стороне. Но при этом в воду никто не пытался заходить со стороны материка.  Очевидно было, что немчура ждала более сильных морозов, чтобы замёрзли все родники и гораздо проще было окружить и разбить весь малюсенький гарнизон.
    Татьяна, как старшая в гарнизоне, ежедневно проверяла состояние своих солдат и отмечала, что с момента начала боевых действий, оптимизм у девочек поднялся, они стали изредка смеяться, стали приводить себя в порядок. И если с едой было очень трудно, просто неимоверно, то горячую воду и мыло, стали видеть чаще и лица стали приобретать вместе с улыбками, естественную чистоту от холода и ледяной воды. Картина, к началу боевых столкновений, действительно была очень жуткая и оживление от нежданно возникшей демаскировки, казалось, разбудили в угасающих людях, любовь к жизни и отвагу. Да - да, отвагу. В первый день боестолкновения, когда перестреляли в общей сложности с десяток фрицев, вечером, в уже натопленной казарме, все оживлённо делились своими победами.
   Татьяна, по докладам часовых, которые всё это время наблюдали за врагом, примерно подсчитала количество противника. Из примерных подсчётов выходило, что противостояла им рота состава примерно восемьдесят-сто человек на нескольких БТРах, с пулемётами, мотоциклах и одной маленькой, похожей на консервную банку машинке. К этой роте был, очевидно прикомандирован взвод или может быть отделение в совершенно другой форме, которые стояли в глубине леса. Все они были на бронетранспортёрах и так же на мотоциклах, но количеством может быть, человек пятнадцать. Там же была полевая кухня, машина с радиоусилителем, очевидно техническая поддержка на каких-то больших машинах с будками и грузовики.  Раньше были миномётчики и расчёты зенитных орудий, но ещё по теплу, когда они засыпали минами всё свободное пространство вокруг «кочки» и ничего не найдя, и не попав никуда, очевидно отбыли в сторону своих войск. Почему эти остались здесь, было совершенно непонятно. 
    То есть им, противостояла, по большому счёту мотострелковая рота, вооружённая пистолетами, пулемётами и автоматами с винтовками. На их небольшой гарнизончик, это было вполне посильное противостояние, если бы не одно «но»! И этим «но» было физическое истощение и то, что противостояли откормленным немцам молодые девочки, которые по своему физическому ещё развитию, только приехали на эти проклятые болота, УЧИТЬСЯ БЫТЬ СОЛДАТАМИ! Но жизнь распорядилась так, что всё это обучение произошло у них на практике и в настоящих боевых условиях.
   Как-то делая ревизию в боеприпасах, она со своей напарницей, Сашей Ткаченко, которая стала с первых дней ей помогать с учётом и расчётами, нашла целую коробку, а вернее ящик с оптическими прицелами, которые, во время учёбы им обещали показать. Как крепятся и используются. Но до стрельбы, до первых перестрелок, как-то не вспоминался этот ящик, а сейчас, она нашла его и самостоятельно попробовала укрепить оптику на свою винтовку. Ничего сложного в этом не было, главное, чтобы было прочное крепление и научиться целиться, и стрелять. А прицел этот очень помогал стрелять. В тот день, когда на «кочку» штурмом полезли эти серые мыши, как они между собой звали фрицев, Таня раздала несколько прицелов девочкам, которые буквально после третьего – четвёртого выстрела быстро начали укладывать фрицев в снег, точными попаданиями, кто в лоб, кто в сердце. И надо было отдать должное немцам, они очень быстро оценили силу тех, кто им противостоит. Как только получили по зубам, сразу стали отползать и пытаться оттащить своих раненых, но вот тут-то и опять помогли оптические прицелы. Поскольку расстояние между наступающими и нашими бойцами было очень небольшое, в оптику можно было даже выбирать те места, куда ровненько ложились пули.
   Эта небольшая, пусть и промежуточная победа, очень сильно подняла боевой дух у всех, кто был в бою, а это были практически все, за исключением двух девчонок, которые хоть и могли стрелять, но по приказу Татьяны набивали патронами магазины, или подносили патроны к окопам.  Их Татьяна оставила можно сказать в тылу, ввиду их полного физического истощения. И то, при этом они порывались пострелять и попасть хотя бы в одного «гада».
    Во время боя была дана команда, постоянно передвигаться между точками выстрелов по всей длине окопа. Чтобы с той стороны не могли засечь точного места выстрела. И это было правильно. Девчонки сразу поняли, что после выстрела с нашей стороны, в то место, откуда стреляли, тотчас же прилетала пуля фрицев. И если бы не быстрота реакции и своевременные перемещения. Могли бы погибнуть многие. Немцы тоже были не дураки. Но было очень странно, что у них не было снайперов. Или может быть ввиду того, что эта рота осталась глубоко в тылу наступающей армии, их всех угнали на фронт? Неизвестно.
   Тем не менее, наши стояли очень крепко и сдаваться не собирались. Фрицы один раз попробовали ночью подобраться к позициям. Бдительные часовые их подпустили очень близко и прикончили выстрелами почти в упор.  Больше попыток ночью подобраться не было.
  Татьяна, узнав про то, что девочки на посту, почти в упор, расстреляли разведчиков, сильно отругала стрелявших. «Они же могли быть подготовленными и проникнуть к нам! Вы себе можете представить, если бы ваше ружьё дало осечку или ещё что-то произошло? Что было бы со всеми нами?!» Но благодарность всё-таки объявила. За инициативу. Вот и скажи потом, что инициатива не наказуема….
 Татьяна же добросовестно вела журнал учёта и потерь, и побед.
Прожитое в холоде время голода и практически без тепла, дало свою чёрную жатву. Девочки процентов на пятьдесят, были очень сильно больны и обессилены. Лекарств уже давно не было. Еду, как в концлагере, давали мизерными дозами, чтобы только таскали ноги. Но все исправно ходили в караул.
   Татьяна, как старшая, в силу общих переживаний и лишений всего гарнизончика, тоже превратилась в ходячую мумию. Она несколько раз отдавала свою пайку слабеющим подругам и несмотря на то, что всё продовольствие было у неё на учёте и под жесточайшим контролем, себе никогда не позволяла взять лишнюю крошку сухарей или ещё чего-то с кухни. С момента, когда произошло рассекречивание «кочки», девчонки стали варить из остатков тушёнки, которой оставалось очень-очень мало, некое подобие супа, бросая в кастрюлю на всех оставшихся чуть больше четвертинки 250 граммовой банки. Ели этот, как бы суп, очень горячим, чтобы хоть как-то согреться и поддержать силы. Тем, кто шёл в ночной караул, положены были дополнительные галеты. Они пока были на продскладе. Но их получали только те, кто сильно ослаб. Так было решено на общем собрании, когда все те, кто ещё чувствовал в себе силы, добровольно отказались от пайка на ночь. Таких было достаточно, чтобы ночные смены что-то перекусывали во время дежурства, и когда отдыхали перед заступлением на пост. Но на посту это было запрещено категорически. На посту всё было подчинено наблюдению.
    Смены в карауле были теперь, через каждый час и у девочек было время и отдохнуть, и согреться, в охране на постах участвовали практически все, кто мог дежурить. Никто не роптал и не хныкал. После первого нападения фрицев, всем было отчётливо понятно, что церемониться с ними никто не будет и перебьют их всех, до последней, не взирая на пол и возраст! Чтобы хоть как-то сохранять спокойствие и присутствие духа, Татьяна объявила всем, что вечерами, за чаем, они будут обмениваться своими воспоминаниями и делиться планами на жизнь после войны. Никто не знал, сколько ещё продлится этот ад, многие уже стали унывать и готовиться умирать, но такая постановка вопроса не устраивала самых оптимистичных девчонок. Они всеми силами, кто как мог, старались расшевелить и приподнять настроение у своих подруг, которые стали сдавать. Не сразу все восприняли, что ничего ещё не окончено, что надо биться до конца и тот фронт, который остался за их спиной, вполне возможно скоро вернётся и фашистская гадина, будет выкинута за пределы страны. Просто сейчас никто не знает, как обстоят дела.
   Несколько раз, на совете, Татьяне приходилось выслушивать вопросы в отношение Тамары, которая с лета была отправлена к своим, за подмогой и просто исчезла. Все понимали, что у неё тоже могла быть не такая уж сладкая доля, когда её могли поймать и просто убить немцы или предатели, могли сдать её немцам, как комсомолку-она же была из этих мест и любой знающий её, чтобы спасти свою шкуру, мог навести карателей на неё. А вопросы эти касались того, что очень скоро, со стороны той тропы, где они заходили на «кочку», того места, куда их заводил старый революционер дед Ермолай, должен появиться лёд и нужно было вновь попробовать отправить к своим ещё девочек, чтобы привести подмогу. Разговоры об этом возникали уже не раз, но Татьяна при всём её стремлении спасти всех находящихся на «кочке» людей понимала, что если она будет отправлять девочек за подмогой, это во-первых, очень ослабит их боеспособность к обороне, а во вторых, отчётливо осознавала, что идти должна та, которая знакома с местностью и сейчас в период начала зимы, она просто не дойдёт до своих-её либо поймают немцы, либо замёрзнет где-нибудь по дороге. Поэтому, все предложения от девочек, отправить, как только тропа замёрзнет, кого-либо за подмогой она честно и безапелляционно отмела, высказав эти доводы. Плюс возникающую от мороза тропу по болоту, со стороны наших, могут начать пробовать немцы, чтобы окружить и блокировать кочку. Это сейчас, пока морозы ещё не достигли своей главной силы, у них ещё были более или менее спокойные дни, а когда мороз скуёт всё болото, то придётся очень туго! И все это прекрасно понимали. Паники не было, наоборот те, кто хотели идти за помощью высказывались за то, что будут идти ночами и по маршруту, далёкому от сёл и деревень, чтобы наверняка выйти к своим. Но Татьяна была непреклонна-ей нельзя было оголять оборону, и она не могла выпускать в чистое поле на верную погибель, пусть даже с благородным мотивом, совершенно не готовых к зиме девочек.
    - Нет! Нет и ещё раз нет! И давайте договоримся, что этот вопрос поднимать больше не будем! Вам может показаться, что двигаться в зимнем лесу без дорог, это значительно легче, чем сидеть у нас здесь на «кочке» в окружении врага, но это ошибочно! Там любая, даже самая умная и смелая останется один на один с морозом, дикими зверями и немцами, которые только и ждут, чтобы узнать хоть что-то про нас. А здесь действительно велик риск, здесь мы одни, но мы знаем, что надо делать, у нас есть оружие и в конце концов мы, находясь в обороне, имеем преимущество, мы в укрытиях, причём неплохих, а немчура на поле, как в тире-мишени! Поэтому давайте сделаем так: каждая из вас, кто в силах держать оружие, встаёт на точку стрельбы и не торопясь, спокойно начинает отстреливать гадов по одному, предварительно наметив себе сектор стрельбы, не залезая без необходимости к соседке. Стрелять просто так по соседнему врагу или вдвоём по одному и тому же, просто глупо, вас снимет их снайпер. Сразу же меняем позицию, к этому времени второй номер, у кого он будет, должен подавать заряженный магазин. При этом сразу предупреждаю, Ваша жизнь очень важна. Но она в Ваших руках. Если противник поймёт, как вы меняете своё местоположение и к тому моменту, когда вам надо будет делать очередной выстрел, будет готов и одним выстрелом вас убьёт. Поэтому смена позиции должна быть хаотичной, но не мешая друг другу, чтобы вы успевали и перезарядиться, и не дать противнику вас опередить и выстрелить туда, где вы должны появиться! Я это говорю вполне серьёзно! Никаких игр в «войнушку», как мы это делали летом, у нас уже нет! Нас будут убивать! И каждая из вас ОБЯЗАНА ВЫЖИТЬ! Будет трудно, будет больно, но вы должны выжить! Это главная задача на данный момент. Мы прошли уже многое. Многому научились, теперь не расслабляться, не паниковать и смело с холодной головой бить врага! Вопросы? - в помещении повисла гнетущая тишина. Всё было решено, всё разъяснено. Слышалось только сдержанное дыхание и вдруг в тишине одна девчонка, белокурая Нина Стельмах, вдруг растерянно сказала: «Девочки, нас могут убить…. А я даже с мамой не попрощалась!» - и тут же горько разрыдалась. Татьяна поняла, что сейчас может быть сломана та атмосфера, при которой все были готовы идти на смерть и тут же сказала твёрдо: «Внимательно слушайте меня! У нас нет времени на слёзы, на сопли и завывания! Мы бойцы Красной Армии, которые у себя дома. На своей земле будем крушить врага, пока будут силы и патроны! Откуда у вас такая неуверенность в себе? Я уж не говорю, что патронов и снарядов у нас хватит на год стрельбы! Главное. чтобы мы выжили!» Все замерли, будто бы очнулись и вышли из дрёмы. Всхлипывать уже никто не решался.
   - Если вы меня поняли и все будут беречь свою жизнь, то мы ещё с ними суками повоюем! - эти слова было так непривычно слышать из уст всегда спокойной и уравновешенной Татьяны, что некоторые девчонки переглянулись и даже улыбнулись-Татьяна, ввиду своего положения и руководства, для них была начальником, от которого они уж точно не ожидали таких слов!
  - Если вдруг та из вас, кто не сможет сохранить свою жизнь и будет убита, второй номер сразу же встаёт на её место и уже тут крутится, как может и заряжает, и стреляет сама! Ни в коем случае не уходить с позиций, и не давать врагу подходить ближе 40-50 метров! Для нас это смерть. Они вооружены очень хорошо, они очень злые на нас и пощады не будет! Никаких опытов по «подпусканию поближе»! Выстрел, тут же перезарядка со сменой позиции, не мешая друг другу. Опять выстрел! Выставляйте свои каски, как приманки и смотрите, откуда идёт огонь и пока противник перезаряжается, бить туда и опять уходить с линии огня, по пути, опять перезарядка! Этим вы сохраните себе жизнь! Девочки! Дорогие мои! Не надо бояться, мы обязательно победим! - она сама была на грани истерики, понимая, что половина из сидящих здесь девчонок после первого же боя погибнет! Худые, без сил, буквально, как тени, её подчинённые слабо походили на бойцов, но выбирать было не из кого и надо было рубиться этими силами!
- Тех, кого легко ранило, оказываем помощь сами себе. Для тяжёлых, Вика и Лена - она повернулась к двум подружкам, которые сидели рядом, - Вы девчонки-первая помощь. Сразу их в лазарет. И оживлять! Чтобы никто не умер! Делайте, что хотите, но, чтобы все выжили! Это ваша главная задача! Поняли? - те кивнули в ответ в знак того, что поняли.
  - И всё время докладывать, кто что видит, откуда идёт стрельба, не обходят ли нас! Это важно! Зенитку используем, если пойдёт бронемашина. До этого-автоматы, ружья, пулемёты. Выходите на позицию, с собой иметь патроны, минимум пять-шесть комплектов, аптечку, воду. Снайперам, обязательно, да и вообще-всем маскироваться. Враг хитёр, умён и коварен. И ещё! У них могут быть огнемёты. Это страшное дело, поэтому если видите, что они идут парой и не с автоматами, а с длинной такой кочергой и шлангом от неё-весь огонь на них! Чтобы они нас тут, как кур не зажарили. Помните-40-50 метров, дальше смерть! Поэтому, если получится, стреляем по ним, а потом уже разбираемся! - Татьяна увидела, что лица девочек стали очень серьёзными и сосредоточенными, слова подействовали.
 - Всё девочки, по местам! Быть готовыми к бою! - скомандовала она жёстко и все, кто был в помещении, встали с мест и устремились к оружейной комнате за патронами.

                "Я НЕ МОГУ О ВАС ЗАБЫТЬ, ДЕВЧАТА..."
               
                «Все ваши мысли, чувства и
                силы отдайте Родине.               
                Живите, дышите только мечтою
                о её величии, счастье и
                славе.»               
                Л.Корнилов.

      Тамара, с этим вновь образовавшимся отрядом, из гражданских и военных людей, почти два месяца шли к своим, находя вокруг, всё время, оставленные нашими позиции и двигаясь по ночам полями, перелесками, болотами…. Зрелище кругом было ужасное. То там, то тут, они натыкались на тела погибших людей, которых смерть настигла в самых неестественных позах, но было видно, что все погибшие лежали с оружием в руках и лицом на Запад. Это говорило об одном, что все, кто пал здесь, не побежали, не испугались и были до конца своей жизни в строю и бились, не думая о каком-то спасении. Все бились насмерть! Как-то проходя ночью мимо места с такими погибшими, они увидели в окопе, а вернее в небольшом углублении-воронке от разорвавшегося снаряда лежащую, полураздетую мать с ребёнком, которого она кормила грудью. Они погибли от одной пули. Женщина лежала на спине левой рукой прижимая у себе ребёнка, а в правой, была винтовка. Было видно, что она перезаряжала оружие и в этот момент пуля погубила обоих,  сначала пронзив голову малыша, а потом тут же насмерть, прошила мать. Картина была просто жуткая. Запёкшаяся кровь и мозги младенца уже почернели. Запах тлена, слышался вокруг на большом расстоянии.
      Больше того, погибших уже стали обгладывать дикие звери, собаки.  И порой казалось, что жуткий шорох, который они издают при раздирании тел умерших, напоминает бойню, на которой с хрустом отделяются кости от туловища. Отряд вынужден был проходить мимо этого ада на земле, лишь стиснув зубы и молча с ненавистью, сжимая кулаки - надо было срочно двигаться вперёд. Хоронить погибших людей сейчас они не могли.
     Тамара ни на секунду не забывала, про главную свою задачу, привести подкрепление на «кочку», там оставались её девчонки, они ей верили, ждали и очень надеялись на её помощь! Однако всё дело было в том, что они шли к своим и не встречали регулярных частей. Вообще никаких! При этом отдалялись всё дальше и дальше от того места, куда ей нужно было привести подкрепление, но это совершенно не меняло её настрой. Двигаясь по тылам немецкой армии, отправленный вперёд  разведдозор  несколько раз буквально натыкались на немецкие патрули, а то и войска, но каждый раз им везло и ,двигаясь вперёд, они уходили глубже в леса, где немцев не было и это помогло до зимы не попасться им на глаза, так как дозорные, вовремя сообщали, что впереди враг и весь отряд, который иногда пополнялся новыми беженцами, мгновенно рассыпался по лесу и замирал. Причём замирали даже маленькие дети, которые, не зная почему, но уже понимали, что надо молчать и не шевелиться.
     Командовал отрядом всё тот же Батя- отец Тамары.  Володя и его группа, действовали всё это время в разведке. Ребята они были молодые, но уже достаточно опытные. В стычки с немцами не вступали, но время от времени, со стороны тех мест, куда они уходили со своими задачами, слышны были раскаты взрывов и грохот от стрельбы. В отряде этому мало кто придавал значения. Были там, в основном, старики и бабы с детишками. Ночами, когда Володина команда приходила из очередного рейда, они, отдаляясь от большей части людей, уходили в сторону и долго и вдумчиво обсуждали с Батей и ещё двумя его приближёнными мужиками, дорогу для движения дальше к своим и какие они могут принести полезные сюрпризы врагу на стороне, чтобы не навести немцев на движущийся в тыл к своим отряд. А обсуждать было что! За эти четыре месяца, они смогли подорвать три эшелона с техникой, взорвать два огромных склада. На вопросы Бати, откуда берутся средства для подрыва Володя, хитро усмехаясь, говорил, что они пользуются ротозейством немцев. А, как известно фрицы были отнюдь не ротозеями! Батя конечно же во всё это верил с трудом, но и особенно не расспрашивал ребят. Он беспокоился лишь о том, чтобы они не попались в руки немцев. Помня о том, что эти звери сделали с его деревней, он прекрасно понимал, ЧТО будет с этими молодыми парнями, поймай их немцы. Но бог миловал, и их отряд упрямо двигался вперёд. Скоро, днём уже стали видны разрывы от бомб и грохот канонады, который давал о себе знать длинными пулемётными очередями и залпами орудий. Несколько раз в небе были видны воздушные бои с нашими самолётами.  На горизонте был очередной большой город. Никто не знал о судьбе города, и все ожидали, что наконец-то результатом многомесячных скитаний по лесам, станет выход к своим.  Однако и погода уже к тому времени стала холодной. Дни становились всё короче, а ночами температура уже опускалась ниже нуля. Люди стали сильно мёрзнуть. Лес стал без листвы, а значит и без маскировки. Батя, на общем совете решил поставить вопрос о зимовке. Большинство высказалось за то, чтобы оборудовать зимовку в лесу в землянках, с обязательной маскировкой и выставлением постов. То, что они находились в глубоком тылу у врага, сомнений не было. Батя, во время совета, решил разделить весь отряд на несколько частей и, посмотрев по карте, где наиболее удобные места для рытья землянок, в этой общей массе своего народа, назначил старших и ответственных за рытьё помещений. Благо земля ещё не замёрзла.  На выполнение задачи отвёл два дня. Всё делалось для маскировки работ. Благо в это время снег ещё не лёг. В итоге, через два дня, как раз в канун хорошего снегопада, на некотором удалении друг от друга, были вырыты порядка шести-семи, достаточно больших и глубоких землянок. Покрыты в два наката крышами из брёвен и засыпаны землёй, Володя, со своими орлами, где-то в рейде умудрился «найти» 10 печек буржуек и привезти их на двух подводах ночью к лагерю. Разгрузили и установили всё очень быстро. Благо народ был смышлёный и мастеровой.  Через неделю, вся «деревня» была готова и оборудована по последнему слову фортификации, с помещениями, со спальными местами, даже туалеты были. Теперь была нужна очень мощная маскировка. Что делать с этим думали всем миром. Главное было закрыть от постороннего взгляда ходы сообщения и места входа в землянки, а также трубы от буржуек. С самолёта, с воздуха, это конечно же, можно было обнаружить, но для этого лётчик должен знать, ГДЕ ИСКАТЬ, а лес был огромен и для такого поиска нужна была целая армада самолётов-разведчиков. Зимовка была в глубоком глухом лесу и выпавший снег был в помощь нашим, группа наших диверсантов во главе с Володей уходила и возвращалась только ночью. Причём пути своего движения они тщательно маскировали, чтобы не дай бог за ними не пустили собак. На них же легла и основная задача по продовольственному снабжению лагеря. Бывало, выходя в рейды в разные стороны, разделённая на-двое или на-трое группа порознь приходила с разным «уловом». Но в основном это были не очень большие «приходы» в виде консервов, хлеба и овощей припасы, которые они могли донести на себе. Да, это были очень скудные пополнения еды, но они были! Главное, что люди были в тепле, дети не голодали. В одном из своих рейдов, ребята принесли несколько тюков простыней и наволочек. После этого проблема с маскировкой была на какое-то время решена.  Их превратили в отличные сети, навешав разорванные вдоль кусочки белой ткани. Издалека входы в убежища были надёжно замаскированы. Но, к сожалению, ненадолго. Ткань пачкалась и через некоторое время желтела. К счастью, выпал снег и практически сам замаскировал все входы и выходы.
     Группа диверсантов продолжала действовать, обзаведясь уже и маскхалатами, оружием, рациями. Говорили в эфире только на немецком языке. Поскольку рации были немецкие и частоты были хорошо слышимые, они очень часто узнавали про движение колонн или обозов заранее, готовились и приходили к ним вовремя, не опаздывая. На такие засады стали брать помощников из отряда Бати. Там были взрослые мужики, которые воспитаны были ещё при царе и работы не боялись, ну а уж супостату по рогам надавать, так это завсегда- пожалуйста. Главным условием их работы в группе диверсантов было терпение, чтобы не геройствовали раньше времени. Больно ненависти у них было много к врагу. Это, конечно же хорошо, да только всё это нужно вовремя применять. В общем, обживались и зимовали, не сдаваясь под натиском обстоятельств. Каждый был готов, голову положить за свою семью. У славян так водится издревле, сам погибай, а род свой спасай.
    Тамара не забывала и про свою задачу и время от времени ходила «на задание» вместе с ребятами. За этот, сравнительно небольшой промежуток времени, они очень подружились и понимали друг друга с полуслова.  В один из таких рейдов они, «работая» на станции, случайно обратили внимание на высокого грязного немытого мужика, который прятался от немцев под эстакадой. Он был очень худой, несмотря на то что был большого роста и крепкого телосложения.  Володя с ним заговорил, сначала на немецком, на что тот ответил на украинском и при этом, не смотря на достаточно большой рост и свои внушительные размеры, мужик притворно-лицемерно подобострастно заглядывал в глаза своему собеседнику, с трудом выговаривая услышанные, видимо где-то, слова, на немецком. Но отвечал невпопад, перемежая эти ответы украинскими словами, с характерным «гэканьем», явно не понимая заданных ему вопросов. «Гутен так! Я, Я, гутен так!» Володя, услышав украинскую речь, сразу же перешёл на русский язык и спросил хлопца, что он здесь делает. Тот, немало изумившись тому, что только что прекрасно говоривший с ним на немецком языке парень, вдруг перешёл на русский и стал интересоваться тем, как он сюда попал, ответил, что идёт от линии фронта и он из деревни такой-то.  Ребята помнили, что ту деревню, которую называл хлопчик, они проходили и её почему-то не тронули немцы, только согнав жителей на площадь перед сельмагом и расстреляв с десяток жителей, за подозрения в участии в работе советских органов и связи с коммунистами. Разбираться тогда, кто всех этих людей выдал на заклание фашистам, времени не было и в памяти отпечатались лишь название деревни и примерная численность её оставшихся жителей. Там ребята брали провиант и набирали воду. Им очень неохотно помогли, боясь, что опять придут каратели и расстреляют теперь уже и их, но обошлось. Сейчас они видели перед собой жителя этой деревни, которому явно не везло последнее время, так как от был небрит, весь оборван, очевидно голоден и пресмыкался перед совершенно неизвестными ему людьми, просто говорящими на враждебном ему языке, словно трусливый пёс, сидящий на цепи и боящийся не то, что окрика, а косого взгляда хозяина. Это не прошло мимо внимания ребят. Один из Володиных помощников, отведя его в сторону, сказал, что этого человека к себе в «деревню», как они называли своё временное жильё в лесу, брать не следует, неизвестно, что он за фрукт и какой фортель выкинет этот парень. Хотя и бросать его здесь, безо всякого контроля, тоже было бы ошибкой.   Посовещавшись с друзьями, Володя, в беседе с парнем, решил не звать того к ним в лес, а попробовать, подкормив его здесь, оставить, как наблюдателя, чтобы, приходя время от времени, он мог рассказывать, что и где видел, тем самым оставаясь глазами и ушами отряда, при этом не сообщая тому, где они находятся. Володя пообещал этому худющему здоровяку, что они будут время от времени к нему наведываться и подкармливать его, но взамен от него требуется всё видеть и слышать, а потом сообщать им всё при встрече. Конечно, это был не лучший вариант, но сейчас было не до проверок и выявления врага, сейчас требовалась информация. Парень, было обрадовался такому повороту дел, но получив жёсткий отказ в следовании с ребятами, несколько сник. Однако подумав, согласился,  полагая, что хоть так сможет перекантоваться и пережить это холодное время. На том и порешили. Володя вкратце ему рассказал, где и как будут встречаться, и какая информация ему будет нужна.  Сашко Вещелюк, (я думаю, что Вы уже догадались, что это был именно он) был и этому рад, но понял, что если немцы его поймают хоть с какими-то намёками на помощь диверсантам, то ему не то, что слова сказать не дадут, его сразу вздёрнут на первом же суку. Плюс ко всему может вскрыться, что он убежал от них уже один раз и убил немецких солдат. Поэтому заскочить и висеть ему на этом суку предстояло быстро, без суда и следствия. И хорошо если это будет так, а то ведь и пытать будут. А этого Сашко боялся больше всего. Поэтому он решил, что первое время будет помогать коммунякам, а он уже догадался, кто перед ним был, но при первой же возможности, он либо сдаст их немцам, если почувствует угрозу со стороны немцев, либо просто пропадёт, как он сделал уже до этого, чтобы сохранить себе жизнь. Но он люто ненавидел «комсу» и точно не собирался работать на них и помогать в полной мере. Ему было понятно, что главное, это не попасться к фрицам, а так, возможно и до весны протянет, а там как кривая вывезет…Главное выжить.
    Так у наших героев появился свой агент, который, как они предполагали, будет, живя и коротая время в нужном для них месте, информировать обо всех замеченных им передвижениях и манёврах врага.
    Прошёл ещё месяц. Тамара, в один из таких рейдов, напрямую попросила Володю, по рации связаться с нашими и найти возможность ей встретиться с ними, для доклада по «кочке» и получения, хотя бы какой-то помощи своим девочкам. Она понимала, что её действия в таких экстремальных условиях, могут уже никому и не понадобиться, но, тем не менее, задачу она была обязана выполнить. Почему она просила Володю выйти на связь именно здесь, за пределами «деревни», понимали все. Их могли запеленговать, но была хоть какая-то маловероятная, но всё-таки возможность уйти от погони. А выход на связь из «деревни» грозила полным разоблачением и гибелью множества людей. А ими рисковать было нельзя. Наконец Володя выделил время в рейде, и они отошли от основной группы километра на два и, буквально на равнине, но рядом с каким-то перелеском вышли на связь. Приняли их несколько точек, слышимость была очень плохая, но везде и ото всех абонентов слышалось только одно, не получится, не поможем, идут бои, просим подкрепления. Володя, сидевший рядом, здесь же, понуро смотрел в землю и по окончании сеанса сказал грустно: «Сейчас Тома, везде так! Не поможет никто твоим девочкам! Остаётся одно, нам самим идти на выручку. Мы своих не бросаем! Сам погибай, а товарища выручай!» Он начал резко сворачивать рацию и скомандовал, чтобы готовились к быстрому и долгому бегу, их, скорее всего, уже засекли и сюда уже на всех парах летит группа захвата. Поэтому отсюда надо уходить, как можно быстрее.
     Быстро свернув рацию, ребята пошли быстрыми шагами в обратную сторону, как и пришли сюда. На самой опушке леса они разделились и договорившись встретиться в условленное время километрах в пяти отсюда. Быстро ушли с места радиосеанса.
       А за ними действительно уже выехал взвод полевой жандармерии, который получив известие о радиоконтакте из их тыла, мигом собравшись, буквально полетел задерживать радистов. Но, когда немцы приехали на поле возле опушки леса, там естественно никого уже не было. Лес стоял тёмный и молчаливый. Следов тоже не было. Собаки, пробежав метров по десять, от предполагаемой точки выхода в эфир, резко встали и, мотая головами, чихали и отказывались идти дальше-самосад, пополам с перцем надолго отбили у них любое желание нюхать след. Немцы поняли, что обе собаки выведены из строя, а бежать в чистом поле неизвестно куда, без него было некогда-темнело. Но точку на карте, ОТКУДА ВЫХОДИЛА НА СВЯЗЬ РУССКАЯ РАЦИЯ, фрицы всё-таки пометили. Педанты проклятые!

                "Я НЕНАВИЖУ ВАС, СУКИ!"
               
                «Любовь к Родине, это то,что нельзя ни купить,               
                ни подарить, нельзя заставить любить!               
                Это  всё должно быть в нашей душе, в нашем   
                сердце.               
                Это то, без чего человек не может               
                существовать, если хочет быть человеком»               
                В.Путин

              Бой шёл уже третий час. Немчура, продолжала нагло-настойчиво, с упорством маньяков, остервенело рваться в сторону «кочки», неся огромные потери. Казалось, что их совершенно не интересует количество погибших и они дали себе зарок, любой ценой попасть на этот, будто заколдованный для них кусочек суши, стоящий в глубине белорусского болота. Уже около девяти трупов в серых шинелях лежали, скрючившись в разных позах на виду у девчонок, на разном расстоянии от окопов. Следующие наступающие немцы, прячась за этих убитых, пытались пролезть в сторону наших окопов, но зоркий глаз снайперов и твёрдая девичья рука, никак не пропускали мимо эти попытки, отстреливая этих смельчаков и тем самым оставляя на льду, всё новые и новые серые остывающие холмики убитых фрицев. С одной стороны девчонки этому радовались, но при этом отчётливо понимали, что этот маленький кусочек земли, который они сейчас так усиленно обороняли, не был каким-то стратегически важным или значимым. Они бились до конца, как говорили до войны, «за каждую пядь земли русской». Немцам это очень не нравилось, и они в атаку шли волнами, оставляя в ненависти и психозе уже более десятка своих убитых и раненых, но с упорством маньяков они всё лезли и лезли. Наконец они выкатили на позицию откуда-то взявшуюся пушку (наверное, привезли вчера-позавчера) и стали лупить по кочке прямой наводкой, но наши снайперы с разных сторон очень быстро успокоили сидящих за бронещитом, бравых фрицев и пришедшие им на смену новые вояки, стали больше и чаще прятаться, чем стрелять, остерегаясь точных попаданий. Вся беда этих пушек была в том, что они стояли слишком близко к нашим окопам, чтобы точно бить по цели и главное их преимущество-стрелять прямой наводкой, нивелировалось наступающими немецкими солдатами, которые шли прямо перед стволом стреляющей без останова пушки, норовя попасть по своим же. Получалось, что отойти вглубь леса пушкари не могли, им стрелять мешали деревья, а подойти ближе и стрелять прямой наводкой мешали наступающие. А артиллеристы фактически стреляли им в спину, постоянно рискуя уничтожить своих! Конечно же это противоречие в очень скором времени они устранили и, как потом стали с издёвкой говорить девочки, стали «тузиками», которые на один свисток прижимались к земле и давали снарядам пролететь, а на два свистка, которые в зимнем лесу отдавались эхом, вновь поднимались в атаку. Действие это было очень быстро перехвачено нашими и они тут же приспособились и даже стали обманывать немчуру, найдя где-то на складе старый свисток, который точь в точь был похож на свисток их командира и в тот момент, когда с той стороны давали свисток, чтобы наступающие затаились, с нашей стороны почти одновременно с выстрелом звучало два свистка, и немчура поднималась в атаку, мешая сами себе и своим пушкарям. Некоторое время с той стороны были крики, даже попытки скопировать русский мат, но свисток пришлось на какое-то время отложить. Особенно после того, как под дружественный огонь пушки, попало сразу два наступавших солдата, которых буквально разорвало в клочья снарядом, пущенным на наши два свистка! Да это была маленькая победа, но фашисты всё равно лезли, как тараканы, как мыши... Благо болото ещё не замёрзло, а так их на кочке, давно бы взяли в кольцо.
    Таня скрытно двигалась за бруствером и вдруг увидела свою самую маленькую подчинённую- Машу Емельянову-пианистку, которая перед самой войной закончила музыкальную школу и всё время с недоумением рассматривала выданное ей ружьё с усмешкой засовывая мизинчик в ствол и говорила, что он такой же тоненький, как её музыкальные пальцы.  Маша сидела окровавленная на дне окопа и опустив голову в шапке, раскачиваясь из стороны в сторону, стиснув от боли зубы, хрипела-тихо полу рычала, полу стонала-«А как же я теперь буду на пианино играть…»  Она была в шоке. Оторванная рука болталась, на обрывке окровавленной шинели, здесь же. Таня с испугом прыгнула к ней в окоп и попыталась окликнуть девочку, но та, не слушая ничего и не смотря на попытки её вытащить, продолжала сидеть с опущенной головой и недоумённо говорить, про то, как же она будет играть на пианино. Таня взяла её двумя руками, встряхнула и попыталась сначала поставить на ноги, а потом и вытянуть Машу из окопа, но, когда та подняла голову, Таня чуть не упала в обморок от ужаса-того милого курносого личика, которое было у Маши перед войной, да буквально ещё вчера, уже не было. Нос был, буквально вырван, глаз уже не было, они вытекли и в местах, где они были раньше, зияли огромные бардовые кровоточащие раны. Всё лицо, а вернее его остатки не выражали никаких эмоций, очевидно, что все лицевые мышцы у неё были поражены. Говорили только губы и рык, доносился из маленькой, почти детской груди. «Как же я буду играть…» поднявшись, сказала Маша и переломившись-сложившись пополам рухнула под ноги Тане. Выдохнула и затихла. Таня стояла на дне окопа. Слёзы душили её. Она не могла поверить, что нет больше их любимицы Машутки, которую любили все за открытость и душевность, которая умудрялась даже в пении птиц находить романтичность и прелесть музыки. А теперь её нет. Нет её! Она здесь лежит, но её нет! «Сволочи! Твари….» рыдания вместе с хрипом порвали окоп. «Гадыыы!» она стала захлёбываться слезами от ненависти и безысходности.
   У Тани было желание, встать в полный рост и бегом ворваться в стан врага и буквально растерзать всех этих серых фашистских мышей. Она стала распрямляться и в этот момент, резкая боль в левой руке отрезвила её. Чуть выше локтя, прямо на уровне груди ей навылет прострелила пуля. Больно было, конечно, очень, но в сравнении с Машей….
    Стало темнеть. Немчура, видимо устала от дневных бесполезных набегов и поэтому стрельбы стало заметно меньше. Наконец стало совсем темно. Караулы встали на ночное дежурство. В казарме собрались все, кто выжил. Оставалось с учётом караула всего девять человек с Татьяной. За сегодняшний день погибло ещё несколько человек. Снайпера с той стороны тоже не зря ели свой хлеб. Две девочки были «уложены» именно снайперами, точно в висок. Всех погибших похоронили. Выпили по маленькой рюмочке за упокой души и вновь стали готовиться к завтрашнему дню. Завтра эти нелюди, решат вновь идти на штурм. У девчонок было полное понимание, что завтра они могут погибнуть, причём никаких разговоров в помещении не было, все деловито набивали патронами магазины и обоймы-все сегодняшние давно были израсходованы и отстреливались уже патронами тех, кто погиб. Кое-как поужинав, все, кто был свободен от караула, легли спать, предварительно умывшись и приведя себя в порядок.
     Уснули мгновенно. И, как всем показалось, так же мгновенно и послышались взрывы и истошный крик часовой на левом фланге-«Немцы! Тревога! Девочки!!!» и тут же подряд три взрыва, крики, стрельбы и опять крики, теперь уже немецкие, опять стрельба…
    Прибежавшие по тревоге девчонки увидели страшную картину. Кричавшая тревогу Нина Проконина, стройная красивая блондинка, прямо-таки девочка-картинка, загляденье, ничком лежала на дне окопа, раскинув руки, ей в прямо в глаз, попала пуля. А на бруствере, со стороны противника, метрах в трёх, ткнувшись своими погаными касками в снег, валялись три здоровенных бугая-немца, которые, видимо, бросились на Нину, но она успела в последний момент, очевидно, пока была ещё жива, бросить гранату им под ноги. Здесь же, в глубине окопа, сидела на корточках ещё одна девочка, которая, как потом выяснилось, бросила ещё две гранаты подряд в сторону немцев, но из-за того, что они улетели недалеко, обе гранаты прилетели под ноги ещё четырём фрицам, которые отдали душу, так и не добравшись даже до бруствера. Фрицы, воспользовавшись тем, что была кромешная тьма, обмотали сапоги тряпками и в маскхалатах белого цвета буквально дошли до наших окопов, но часовая Нина, услышав подозрительные звуки со стороны немцев, сразу зарядила ружьё и распрямила чекИ на гранатах, которые были тут же, под рукой. И когда, увидев, а скорее почувствовав, что метрах в пяти с той стороны какое-то движение, не разбираясь, сразу же бросила туда первую гранату. Немцы уже поднялись и бежали прыжками в её сторону. Она крикнула, подняла тревогу, но видимо кто-то из фашистов всё-таки успел выстрелить.  Вторая, Аня Нифонтова, которая тоже была здесь же в секрете, метрах в пяти правее, тут же не разбираясь, сразу бросила в ту же сторону ещё две гранаты подряд и стала стрелять. В итоге-немцы так и не смогли подобраться неслышно к нашим окопам, но одна из девчонок, погибла.
      Немцы, сразу же открыли беспорядочную стрельбу в нашу сторону. С их стороны поднялась вверх осветительная ракета и в проём бруствера стало видно, что все убитые фашисты, лежат буквально в трёх-пяти метрах от траншеи, где их остановила Нина.  Даже страшно было представить себе, что бы было, если бы эта волчья свора прорвалась к ним в окопы…
     Наступило утро. Фашисты осатанели. Они, чуть забрезжил рассвет, начали стрелять из пушки. Затем, для острастки выпустили на лёд огнемётчиков, которые резко побежали в сторону наших окопов и почти добежали до нужного предельного расстояния выстрела, но так и не смогли ни разу дать свою огненную струю-наши снайперы подорвали их баллоны. Взрывы и огромные черные облака с хорошими отсветами, полностью остановили на некоторое время попытку немчуры идти на штурм. Обгоравшие фрицы, скорчившись чёрными острорукими корягами, валялись на снегу, дымились и воняли, как тухлое жареное мясо.
   Таня поняла, что пришло время, когда надо пробовать обороняться уже зениткой. До этого времени она стояла зачехлённая и спрятанная. Тут же дала распоряжение, чтобы ей зарядили несколько коробок патронами и взяв себе в помощь заряжающей, Юлю Черненко, приготовилась к бою. Все остальные девочки были уже давно на местах, забивая патронами магазины и обоймы из открытых и лежащих тут же цинков.
   Наступило девять утра. Немцы, как по команде выстроившись в ровные шеренги, чего вообще не ожидали наши бойцы, пошли, НЕ ПРИГИБАЯСЬ, в атаку! Девчонки переглянулись! Неужто они, как каппелевцы в гражданскую, решили в психическую атаку пойти?
   Таня шнуром взвела затвор зенитки и подпустив поближе первую шеренгу, дала залп-очередь по серой живой мышиной массе…Тотчас полетели ошмётки, кровь, брызги, крики, вопли, куски металла, шинели, возможно чьи-то кости и мозги…. «Нааате, ссуки! Это вам за моих девчонок, твари!» И тут же прекратила стрелять. Стоявшая рядом наблюдатель, заметила в бинокль, что в сторону нашей зенитки разворачивается и готовится к стрельбе пушка, которая до этого лупила в нашу сторону, не прицеливаясь.  Таня повернула в нужном направлении зенитку и опять дала залп. Стоявшие рядом с пушкой немецкие артиллеристы, пытавшиеся прицелиться по позиции зенитки, словно кегли, с брызгами крови и мяса, весёлыми ошмётками фарша разлетелись в разные стороны. Бронелист защиты пушки был прошит в нескольких местах. Пушкари и все, кто пытался вращать пушку, погибли. Некоторое время Тане даже казалось, что на той стороне вообще нет людей. Как будто и не было готовившихся идти в атаку шеренг второй и третьей очереди. Все будто вросли в землю. Залп зенитки, буквально вдавил в землю гадов.
     Переведя дух, она крикнула-«Девочки! Быстро убираем зенитку на запасную позицию. Они сейчас очухаются и будут сюда бить!» Девчонки быстро переместили зенитку в другое место, облепив лафет зенитки и буквально руками поворачивая колёса на ней в нужном направлении. Зенитка тут же была приведена в боевое состояние, и Таня опять села в кресло стрелка, готовая нажать на педаль открытия огня. Наблюдатель всё время смотрела в бинокль и корректировала положение наших стрелков и снайперов, чтобы в случае очередной атаки, они могли накрыть, как можно большую площадь позиций врага.
      Как и ожидалось, немцы, немного очухавшись от внезапной работы зенитки, перенесли весь огонь на то место, откуда Татьяна вела огонь по неприятелю. Пушка, пулемёты, автоматы всё стреляло туда, где зенитки уже давно не было и пули, и снаряды шли в «молоко», а наши не отвечали. Затишье, которое было инициировано девчонками, фрицы восприняли, как свою победу и уже начали, потихонечку поёживаясь, вставать и отряхиваясь от снега, собираться в только что разбитый строй. Видимо стратегия такого «замирания» во время боя, дала положительный эффект, потому как немцы начали без страха передвигаться, громко переговариваясь, смеясь, показывали в нашу сторону руками и автоматами, громко выкрикивая что-то и очевидно уже праздновали лёгкую победу-русские-то молчат! Наши же только собирались и целились по уже ничего не боящимся фрицам. Таня передала по обороне, чтобы подпускали немчуру поближе, чтобы бить наверняка. Все приготовились….
     И вот, минут через пятнадцать немцы пошли в атаку. Шли, вяло перестреливаясь в нашу сторону с явным желанием показать своё превосходство, похохатывали и крича на ходу: «Рус, сдавайся!». Они прошли уже метров двадцать-двадцать пять, почти подошли к той линии, где вчера их встретили наши бешеным огнём и тут, в эту вразвалочку лениво идущую толпу серых поганых мышей, ударила Танина зенитка. Эффект был такой, что немцы, не ожидавшие такого яростного и внезапного сопротивления, присели на корточки и стали орать. Часть из них была перебита первыми выстрелами, а другая часть этих бравых захватчиков на карачках, кто ползком, кто, перекатываясь, устремились опять к своим спасительным позициям. Пушка тотчас же стала бить по тому месту, где предполагалась дислокация зенитки, но её после второго залпа уже переместили на прежнее место, и вражеская пушка опять стреляла в белый свет, как в копеечку.
   Фашисты были взбешены до предела. Они опять бросились в атаку и не жалея патронов, которыми они поливали направо и налево, устремились к нашим окопам. Бой был стремительный и кровавый. Наши, не успевали перезаряжать патронами оружие и гибли на позициях, так и не успев в последний раз выстрелить. Это кровавое ристалище рано или поздно должно было прийти к страшному для нас итогу, силы были слишком не равны. Из стоявших на позициях на начало боя восьми девочек, буквально через пятнадцать минут сражения остались только две. Немцы устремились в прорыв на то место, а это был левый фланг, где им уже давно было некому отвечать. Зенитка и Таня с наблюдателем-заряжающей остались на правом фланге и в то время, как они, снарядив коробки зенитки, вновь открыли стрельбу, фрицы были уже в наших окопах и, добивая ещё живых, тяжело раненых девочек, серым крысиным потоком уже текли в сторону зенитки. Таня взвела зенитку и, нажав на педаль, почти в упор выстрелила в траншею, в которой виднелась серая ненавистная масса немчуры. Крики, кровь, опять стоны, вопли, гарь, куски человеческой плоти и серых шинелей….. Это было последнее, что она увидела в своей жизни, шальная пуля пробила ей шею и крик «Ненавижу вас твари! Сдохните, гады поганые!» прервала её жизнь, но….. не остановила огонь. Падая из сиденья на землю, она уже замертво ткнула ногами в педаль спуска и стреляла по немцам уже мёртвой. Наблюдатель-заряжающая, была сражена ещё раньше, выстрелом снайпера и, падая с лафета зенитки, зацепилась валенком за какую-то железяку и сейчас висела на сломанной в колене ноге и орошала снег своей алой кровью, пульсирующей из ещё работавшего, но уже с затухавшего жизнью сердца! Кочка была взята фашистами. Но какой ценой….
     После доклада первых оставшихся в живых немцев своим начальникам, которые были уже готовы праздновать победу и пришли на место сражения, увидеть всё своими глазами, чтобы удостовериться в полном захвате территории. Однако после того, как ими были осмотрены все окопы, посчитаны все убитые с обеих сторон, немецкий офицер, командовавший почти полутора сотней солдат, схватился за голову. То тут, то там немыми укорами, лежали трупы его «непобедимого» войска. Из его полновесной роты отборных бойцов, которые с ним прошли Францию, Польшу, Чехословакию и пришли сюда в эту проклятую Россию, осталось чуть больше двадцати полуживых солдат и унтер-офицеров. Половина из этих находящихся на ногах, была ранена, кто в руку, кто в плечо, кто в ногу. Это был настолько ошеломляющий итог его завоеваний, что обер-лейтенант Пауль Ширер был вне себя от увиденного. Он, старый охотник в прошлом, ходивший на кабана, на оленя и здесь ожидал лёгкой победы, этакой ленивой прогулки по лесу, где ему никто не будет оказывать сопротивление. А оказалось, что его карьера командира бесславно завершена.
    Немцы, пересчитав в окопах количество девочек, которые так яростно сражались за этот кусочек своей земли, были поражены и удивлённо уязвлены тем, что они штурмовали почти два месяца откровенных детей, которые были у большинства их самих, оставшихся там, дома, в Германии. Они не могли поверить, что эти измождённые, худые и еле стоящие на ногах от голода и холода девчонки, эти «стебелёчки» и «пушинки», как они дома ласково звали своих Гретхен и Лорхен, там в Германии. Здесь противостояли, (причём ещё КАК противостояли!!!)  им, здоровенным и обученным волкам, которые завоевали не одну страну, от одного осознания, что эти девять девчонок бились, как настоящие взрослые, сильные воины и умирали здесь же в окопах, не щадя себя, этим воякам становилось не по себе! Все понимали, что бились эти «пушинки» смело, хладнокровно, не в пример некоторым доблестным солдатам фюрера, которые при малейшей возможности, норовили сбежать с передовой, так вот им от этого становилось худо. И в расчёт уже не шли те погибшие соотечественники, которых они вытаскивали с поля боя. Эти серые крысы никак не могли постигнуть того, что эти тщедушные, маленькие тельца погибших девочек, хранят в себе совершенно необозримую силу духа людей, поправших страх, смерть и позор отступления-они не боялись их в принципе, презирая и ненавидя одновременно! Да, они могли уйти, могли сдаться, видя, какая армада на них ежедневно наступает, как ежеминутно гибнут их подруги, но ни одна из них не побежала в страхе, не дрогнула и не забилась в истерике и предпочла умереть в бою, нежели покрыть себя позором. Для немцев это было совершенно непостижимым. Они, помня Париж, где их встречали молодые очаровательные француженки, которые почитали за честь, переспать с немецким солдатом, а ещё лучше офицером! Варшаву, которая была вся против евреев, тщательно уничтожала везде следы их присутствия, но никак не сопротивлялась немцам, Прагу… да что много говорить обо всём этом? У них наглядно было видно, что здесь в белорусских лесах, они столкнулись с совершенно другой, непонятной им и непостижимой для них очень сильной духом страной. Да, это была другая цивилизация, другая стихия, с совершенно другими по покрою и складу людьми. И видно было с первого взгляда, что они, все эти погибшие девочки, были разных национальностей. Они были примерно одного возраста, но какая же непостижимая смелость и сила духа двигала этими молодыми бойцами! Было не важно кто перед ними погиб, мусульманка ли, католичка или православная, все они, сражаясь, каждая за свою веру, в общем итоге, сражались за свою Родину, за свой дом, за свою семью, за своих родных и любимых. Немцы, с их холодно прагматичным взглядом на жизнь, не могли постичь этого качества «русских»! Не было в немецкой голове понятия «Родина», идентичного этому слову в голове у советского человека! Да и не могло быть! Родина-это только у русских ЖИВОЕ слово! Слово с эмоциями и дыханием! РОДИНА! Слово, которое побеждает в русском человеке все остальные слова!
     Зашедшие на территорию «кочки» немцы, видя то, что произошло с их врагами, видя буквально растерзанные тела девочек, которые лежали в самых странных позах, негромко переговаривались и показывали пальцем, то на одну, то на другую, причмокивая языками и глумливо посмеиваясь. Прозвучала команда построиться. Остатки роты, хромая и охая, выстроившись на плацу, прямо перед остатками помещения казармы ожидали прихода командира. который осматривал помещения и окопы только что завоёванной ими с таким трудом крепости-кочки. Наконец он вышел из-за угла здания на ходу сказав, что остальной осмотр он продолжит после того, как сделает объявление. Он вышел перед строем, хромая на левую ногу и опираясь на какую-то палку, громко, по начальственному выкрикнул, с руганью и негодованием: «Ich habe mit vielen von euch halb Europa durchgemacht, in Polen, Frankreich und Holland gek;mpft, verdammt noch mal! Aber nirgendwo haben wir so dumm und dumm verloren, mit so schrecklichen Verlusten ... Und an wen? Kinder! Schaut euch die Gesichter dieser Untermenschen an, dieser rassischen Freaks! Ihr Arier seid die h;chste Schicht der Zivilisation, die ganz Europa so schwer in ihre H;nde nahm, dass sie es nicht schaffte, diese heruntergekommene Insel vom ersten Mal zu st;rmen! Ich sch;me mich, ich sch;me mich schrecklich und traurig dar;ber, dass wir, die tapferen Soldaten unseres F;hrers, ;ber diese winzige Insel der bolschewistischen Ansteckung stolperten und sehr viele, unglaublich viele unserer Kameraden verloren haben! Aber bei all dem sind unsere Verluste, wie all diese Toten, unserer Achtung w;rdig! Respekt f;r Ausdauer, Mut und Tapferkeit! Diese kleinen Kinder k;mpften wie L;wen in der Arena des Amphitheaters! Ja! Sie sind Feinde. Sie m;ssen zerst;rt werden, sie haben keinen Platz in unserer Geschichte, aber ihr Tod sollte ein Beispiel f;r Sie sein! Ein Beispiel daf;r, wie ein echter Soldat k;mpfen muss! Keine Angst. Nicht» («Со многими из вас я прошёл пол Европы, воевал, черт Вас подери, в Польше, Франции и Голландии! Но нигде мы так бездарно и так глупо не проигрывали, с такими ужасными потерями… И кому? Детям! Всмотритесь в лица этих недочеловеков, этих расовых уродов! Вы, арийцы, вы высший слой цивилизации, с таким трудом взявшей в свои крепкие руки всю Европу, не смогли с первого раза взять штурмом этот захудалый островок! Мне стыдно, мне ужасно стыдно и горестно от того, что мы, доблестные солдаты нашего фюрера, споткнулись об этот мельчайший островок большевистской заразы и потеряли очень много, неимоверно много наших товарищей! Но при всём этом, как наши потери, как и все эти погибшие, достойны нашего уважения! Уважения за стойкость, смелость и отвагу! Эти малолетние дети сражались, как львы, на арене амфитеатра! Да! Они враги. Они должны быть уничтожены, им не место в нашей истории, но их смерть должна для Вас послужить примером! Примером того, как должен биться настоящий солдат! Не боясь. Не щадя и не страшась своего великого будущего во имя Германии, во имя нашего фюрера! Поэтому, как настоящий солдат фюрера, я приказываю похоронить этих воинов, как героев!») после этого вскинул руку в приветствии, заорав Sieg! Строй синхронно ответил Heil! Командир отдал распоряжение о месте захоронения и приказал не медлить с рытьем могилы. Время было уже к полудню.  К вечеру всё завершили. На небольшом холмике, которым покрыли братскую могилу, кто-то поставил наскоро сколоченный крест и на прибитой к нему фанерке написал [ Hier fanden diejenigen ihren Tod, die nicht an die Macht der glorreichen Soldaten des F;hrers glaubten ] «Здесь нашли свою смерть те, кто не поверил в силу славных солдат фюрера», а чуть ниже приписка: [ Sie sind gestorben, aber sie haben sich nicht unterworfen und deshalb sei Dank an diese Soldaten! ] - «Они погибли, но не покорились и поэтому-Слава этим солдатам!» Почти в полной темноте, командир роты пришел осмотреть место погребения. Достал сигарету. Раскурил, и, прочитав написанное на фанере, тихо и задумчиво сказал: «Сколько мы ещё будем хоронить людей…Проклятая война…», глубоко затянулся, включил фонарик и пошёл хромая осматривать то, до осмотра чего не успел в суете боя, дойти днём. Подойдя к зданию казармы он медленно и задумчиво открыл дверь, затем потянул за вторую дверь из тамбура и в эту секунду произошёл очень мощный взрыв, да такой силы, что огромный столб огня, воды и земли полетел в небо, разносясь по скорбному зимнему белорусскому лесу. Всё здание казармы взлетело на воздух символически унося с собой на небеса такие очень короткие жизни девочек-героинь и смерть, которая эти жизни оборвала. Это Таня, ранним утром, перед самым началом их последнего боя, заминировала всё подвальное помещение, в котором были все оставшиеся боеприпасы, взрывчатка, снаряды, отчётливо понимая, что в это здание вечером уже будет приходить некому. Это был «последний привет» ненавистным фрицам от нежных обитательниц «кочки».

                "ПОБЛИЖЕ К ТЫЛУ, ПОДАЛЬШЕ ОТ ВОЙНЫ"

   А где же наш пленный немец, с которым отряд пришёл на зимовку. С течением времени он даже прижился к людям, с которыми ему приходилось находиться в плену. По ходу общения со своими пленителями, он понял, что никто из них, лично к нему не питают никакой ненависти! Да он немец-враг, но вся ненависть выражалась лишь в постоянном ворчании на него и периодическом получении пинков под зад, за тормознутую нерасторопность, от его конвоиров. Для немца, который привык к тому, что его всё время держали на привязи и следили за каждым его шагом, такое отношение к нему не удивляло. Но вот тогда, когда его заставили копать землянки в месте зимовки и он за одну ночь выкопал два огромных «котлована» под землянки, тогда немец понял, насколько непобедим этот народ, насколько у него сильна вера в свою армию, насколько они все верят партии этих своих большевиков, если буквально за сутки организовали такой объем работ руками простых людей, которые копали в своём огороде только огород, а за сутки вырыли, буквально город на маленьком участке земли. Он, помогая им копать, по обыкновению пытался отдыхать, покурить, чтобы сделать перерыв, но стоящие рядом с ним и наравне с ним копающие сырую землю бабы и ребятишки, практически не давали ему отдыхать, как ему бы хотелось. Отдых был у всех одновременно, а не у каждого по отдельности. Все присаживались, кто на что мог, делали свои дела, кто-то курил, кто-то бежал в туалет, кто-то, как молодые матери, тут же, укрывшись одеждами кормили грудью младенцев. Это было сюрреалистичное зрелище, когда достаточно большая копошащаяся, казалось без цели, масса людей, к вечеру вторых суток, уже заселялась в землянки и утрамбовав входы начинала утаптывать землю внутри, проверяя там же, изнутри, качество сделанного потолка из свежесрубленного леса.  Немец походил на уставшего лунатика, двигался замедленно и очень непоследовательно. Ему отвели место для сна в углу самой большой землянки. Там было сыро и промозгло, но не было сквозняка. Никто о нём сильно не заботился, просто его туда уложили спать, чтобы в случае пожара или ещё какой-нибудь напасти, вывести из землянки сначала своих. Хотя, возможно, это были и лучшие места. Рядом с ним располагались кормящие матери и бабы с детишками. Вот о них заботились больше всего-детки, в таких условиях они не должны болеть и страдать. Это не их война. Фашиста на ночь связывали, скрещивая руки за спиной и другой конец привязывали к большому медному тазу, в котором ставили на горлышко бутылку так, что любое движение фрица вызывало громкое падение бутылки в тазу и на всю землянку раздавался грохот, да такой, что было слышно на всю землянку. Конечно, это сильно демаскировало расположение, но после такого грохота, немец уже понимал, что это не шутки и его попросту расстреляют, если он не будет лежать спокойно. У него эта оплошность случилась лишь один раз и в первую ночь. Потом было очень сильное «внушение» от его конвоира, который несильно, но весьма уверенно дал ему в «бубен» после чего фриц стал себя вести, как мышь, под веником! Больше такие оплошности не случались.

                "ПРЕДАТЕЛИ, ОНИ И В АФРИКЕ ПРЕДАТЕЛИ"…
               
                «Своевременное предательство,               
                это не предательство, это 
                предвидение…»
               
                Эти слова приписывают 
                Шарлю Морису де Талейрану-Перигору

       Володя, со своей группой, пробирался к вокзалу. Была тёмная ночь и возле вокзала была назначена встреча с этим Сашко, который за трое суток должен был собрать всю интересующую информацию о проходящих эшелонах, количестве вагонов и пр.  Для них это была первая встреча со своим информатором и поэтому двигались очень осторожно. Никто не знал. Нет ли засады. В назначенное время встреча произошла. Никого посторонних не было. Сашко пришёл в точно назначенное время и при этом всё время оглядывался, проверяясь, не идёт кто-то за ним. Всё это отлично видели из укрытия ребята. Они находились в укрытиях на всём пути его следования.
   Встретившись с Володей, он первым делом спросил про еду, одежду и деньги. Причём про деньги вообще раньше не было разговора, но он его решил задать сейчас, чтобы сразу показать свой в них интерес. А до того момента, пока ребята ему не отдали еду и одежду-деньги он попросил на следующий раз принести- он ни слова о своих наблюдениях не вымолвил, стоя нахмурившись и держа в себе все сведения! Володе, да и всем его присутствовавшим ребятам это очень не понравилось. Получив кусок сала, луковицу, краюху хлеба и немножко соли он стал уплетать это за обе щёки, по ходу рассказывая, сколько видел составов. Что и с чем и т. п. ребята это всё наблюдали со стороны и тихонечко закипали! «Вот шкура, ни слова не сказал, пока мы ему не отдали провиант! И ещё о деньгах речь ведёт! Как шпик из царской охранки! Никакой сознательности!», - сказал потом, когда он ушёл, Володин напарник. Он презрительно сплюнул на пол и выдавил из себя, что «таких куркулей он бы, в Гражданскую, награждал бы пулей, а не салом с хлебом!»
   Володя, услышав эти слова даже улыбнулся!
 - Тебя в Гражданскую, ещё не было, Аника-воин!- сказал он,- Хотя конечно это поведение сильно настораживает. Как бы он не привёл за собой фрицев в следующий раз! Думаю, мы имеем дело с самой настоящей контрой! Но не будем расстраиваться! Он, даже здесь, с нами, не смог скрыть и победить свою мелочную кулацкую натуру и  прокололся, а это сыграло нам на руку. Теперь мы знаем, что он ненадёжен и если немцы предложат ему лучшие условия, он нас мигом продаст, даже не задумываясь, ему более важны деньги и сало с хлебом, а не наша победа!» Володя очень презрительно произнёс последние слова. Действительно в кругу комсомольцев, при их общении разговор о личном, о своей жирной заинтересованности, как-то не вставал никогда вовсе-все жили общественным и такая, очень необычная встреча с этим заскорузлым, закоренелым кулаком, который, в противовес общепринятым нормам,  заботился только о себе, были диссонансом той войне, в которой участвовали все, кто как мог. Ребят такое поведение сразу поставило на место! Перед этим некоторые уже стали надеяться на этого «своего» в городе. А никаким «своим» Вещелюк не был! И не мог им быть! В принципе это был скрытый враг, с которым на протяжении многих лет боролись комсомольцы, пока не пришла в их дом война.
  - «Но не будем падать духом, друзья! Когда мы в чём-то или в ком-то не уверены, есть отличный способ узнать о надёжности-просто сделать проверку! Над этим и подумаем! А теперь давайте по той информации, о чём этот Сашко рассказал. Можем ли мы ему верить? Мы знаем, количество эшелонов, идущих на восток. Знаем, что везут, какие везут танки, гаубицы и вообще….» - Володя сделал паузу и сказал, нахмурив брови – «А почему они до сих пор это вообще делают? Как мы можем это остановить?  До этого мы лишь предупреждали их своими акциями, и кстати, фрицы подготовились, стали перед каждым поездом пускать дрезину с пулемётчиками и песком! Нам надо двигаться в другом направлении. На открытой местности они нас не ждут. Поэтому в тех местах, где враг расслабляется, мы и заложим мины и подрывать будем в нескольких местах одновременно на всей длине эшелона, когда он будет на полном ходу».
 - «Для этого нам надо знать, на каких перегонах они набирают скорость, а где тормозят! Вот этим и займёмся. А сейчас надо подумать, как нам проверочку организовать нашему хлопцу. Может быть, он не просто так появился у нас на глазах?»
   Ребята собирались организовать проверку Сашко, чтобы последить за ним, а оказались сами в том положении, когда уже за ними велась слежка.
   В то время, когда Сашко должен был смотреть за поездами и вокзалом с войсками, его встретили немецкие жандармы. Причём, встретив его возле железной дороги, решили просто пугнуть и выстрелили вверх, для того, чтобы нагнать на него жути. Но Сашко упал на колени и заплакал, сказал, что сам всё расскажет и покажет и после того, как произнёс немцам страшное слово «партизаны», от которого они просто взвились, фрицы его сначала, как следует поколотили, разбив лицо, превратив его в отбивную,  а потом потащили его в комендатуру. Разбитое в кровь лицо в этом случае, сыграло с ним добрую шутку. На входе в здание, прямо перед дежурным на большой стене, на планшете с надписью «GESUCHT» висело много фотографий и рисунков с разыскиваемыми немцами бандитов, партизан, коммунистов. Когда Сашко пинками загнали в помещение, он получил коленом пинок под дых и осел прямо под своей фотографией. Там было написано, что Сашко разыскивается, как убийца немецких солдат и за него обещано вознаграждение. Сашко, когда получил удар сапогом, краем глаза увидел свою фото на стене и понял, что всё, жизнь его завершена. Но, как ни странно, два жандарма, «угомонив» его таким образом возле стенки, что-то сказали дежурному и повернувшись вышли на улицу. Сашко лежал ни жив-ни мёртв. Ждал своей участи, а в конечном счёте и расправы! Однако угадать в этом избитом, физически изменившемся со времён своего бегства из плена, Сашко, никто не смог бы! С фотографии смотрело круглое, довольное жизнью, упитанное холёное лицо эдакого барчука, хозяйского приказчика или сынка кулака, с прямым пробором на серой копне волос. А здесь и сейчас в помещении комендатуры лежал, опершись о крашеную стенку, худой, измождённый, грязный и небритый, с лицом, превращённым в отбитую о немецкий сапог, котлету, убогий и забитый бродяга. Узнать его, чтобы хоть как-то сравнить с фото на портрете, было физически невозможно. Но он этого не знал.
    Сашко лежал на полу не шелохнувшись, в страхе. Очень сильно болело всё тело. Избитый немцами он так и лежал, прислонённый к холодной стене в ожидании своей судьбы. Примерно через час, к нему подошёл небольшого роста мужчина в цивильном костюме, с бородкой и в очках. Он брезгливо потрогал Сашко ногой, добившись от того, чтобы он открыл, залитые кровью глаза и спросил на чистом украинском языке:  «Хто ж ти такий, мій дорогий незнайомець, що наробив так багато шуму в комендатурі? Ти партизан? Або пов'язаний з ними? Чому ти згадав у розмові з солдатами слово партизан? Негайно відповідай мні, хлопче, інакше я відправлю тебе в підвал до наших кращим умільцям по розв'язування мови! Отже, Я чекаю!» (Кто же ты такой, мой дорогой незнакомец, что наделал так много шума в комендатуре? Ты партизан? Или связан с ними? Почему ты упомянул в разговоре с солдатами слово «партизан»? Немедленно отвечай мне, хлопчик, иначе я отправлю тебя в подвал к нашим лучшим умельцам по развязыванию языка! Итак, я жду!)- спросил мужчина у Сашко презрительно. Было видно, что человек этот не бывает здесь из соображений любопытства или от нечего делать. При его приближении, двое стоявших возле входа полицаев вытянулись в струнку и щёлкнули каблуками грязных сапог.  Он пренебрежительно кивнул им и сказал, чтобы они тащили этого оборванца к нему в кабинет. Те, будто только этого и ждали. Быстро закинув винтовки за спину, подошли к Сашко и взяв его под руки резко подняли вверх. Он не ожидал от своих конвоиров такой прыти и даже охнул, от неожиданности. Но, тем не менее, вдохновлённый хорошей затрещиной, попробовал встать на ноги. Они не слушались и всё время норовили подломиться. Последовал второй, более ощутимый удар, теперь по спине. Сашко, старавшийся до этого не упасть на пол, буквально повис у них на руках. Что-то хрустнуло в месте удара. Сашко понял, что надо хоть как-то, но распрямить ноги и во что бы то ни стало удержать равновесие, иначе он так и не дойдёт до нужного кабинета, чтобы рассказать этому холёному мужичку, всё что знает, иначе эти полицаи приведут его в полную непотребную негодность. Он уже понял, что разговаривают здесь значительно меньше, чем колотят. И делают это очень мастерски и со знанием дела да так, что сам захочешь рассказать.
- Тихіше ви, м'ясники (Тише вы, мясники)- сказал холёный, остановив дальнейшее избиение Сашко, - ви ж до мене в кабінет принесете вже безсловесну тушу, а він мені дуже багато чого хотів розповісти! Правильно, я кажу? (вы же ко мне в кабинет принесёте уже бессловесную тушу, а он мне очень многое хотел рассказать! Правильно, я говорю?)-он обратился к Сашко, взглянув из-под блеснувших очков. Сашко начал мычать и послушно кивать головой. Он понял, что в ближайшие минуты его больше не будут поднимать в воздух свирепыми ударами по телу. Кое-как стабилизировав своё положение, Сашко пошёл качаясь, по коридору, поддерживаемый с двух сторон полицаями, которые на деле оказались очень мелкими, рядом с Сашко. Они держали его под руки. Хотя со стороны могло показаться, что это они висят у Вещелюка на руках. И если бы не полуобморочное состояние Сашко, то этих двух «хэроев» он мог бы при желании раскидать, как котят, стукнув, как следует, головами друг о друга.
   Так они дошли до кабинета Василия Фёдоровича Климова-заместителя коменданта города по работе с местным населением. Так он представлялся на официальных совещаниях и при общении с гражданами.
       ( Историческое отступление-Василий Фёдорович Климов, был жителем этого города. Человеком он был не умным, но очень жадным, завистливым и высокомерным. По национальности, будучи русским, всё время старался показать свою украинскость, постоянно заявляя, что дед его был в родстве с самим Петлюрой, а мать из старого казачьего рода Хотенко-близких родственников самого атамана Поплавского. Кто это был такой, никому не было интересно. Люди совершенно не стремились к таким тщательным проверкам сказанного и просто кивая головами, давали как бы одобрение словам Климова. Ну, родственник и родственник.
        Во времена коммунистов, Вася был всё время на должностях при власти. Нет, он не был коммунистом, больше того, он был абсолютно равнодушным к политике, но всегда, каким-то странным образом, оказывался рядом с «принятием решений». Спектр занимаемых им должностей был достаточно широким: он то командовал сельхозартелью, то потом на обувной фабрике был завхозом, потом ещё где-то…, и ещё, ещё… Но везде и всегда, любой власти он был полезен. Одним словом –ХОЛУЙ! Так случилось и с приходом немцев. Уже на следующий день, как пришли немцы, Вася сам, не дожидаясь приглашения, осаждал комендатуру своими просьбами попасть на приём к коменданту, чтобы побыстрее предложить свои услуги. Комендант города быстро понял, что через этого мыльного проходимца, сможет быстро наладить связи с местными выродками-недругами Советской власти, которые с приходом фашистов повылазили ото всюду, в надежде на свою реинкарнацию и получение несомненных привилегий, по отношению к остальному населению, оставшемуся в оккупации. Очень быстро Василий получил должность и кабинет в комендатуре. Должность его звалась  Stellvertretender Kommandant f;r den Umgang mit der Bev;lkerun g(Заместитель коменданта по сношению с населением). Ещё со школы, Вася более или менее научился объясняться по-немецки, сказалось хорошее обучение у учительницы-немки, которая считала свой предмет, чуть ли не самым главным, среди всех предметов. А посему нещадно гоняла учеников по немецкому всё время. Именно эти знания и плюс характер проходимца, позволили не очень умному, но мыльно-лицемерному Василию, стать достаточно значимой фигурой и при фашистах. На его долю приходилось присутствие и перевод допросов пойманных военнослужащих, железнодорожников, пограничников, партизан и вообще всех тех, кто мог говорить только на русском, украинском и белорусском. Тогда на все эти допросы и истязания звали Васю. Первое время он был даже внешне возмущён (как он старался показать всем) тем, что при нём избивали людей, выбивая из них показания. Но потом Вася понял, что ему за это ничего не будет и иногда даже сам пытал задержанных и добивался от них всего того, что требовалось коменданту, а коменданту это нравилось. Так Вася стал правой рукой коменданта не по должности, а по убеждению, старанию и усердию. За это ему буквально через два месяца работы, выделили автомобиль с полицаем и кабинет рядом с комендантом. Дела Василия Фёдоровича шли в гору. Новая власть была им очень довольна. Василий пошил себе у старого еврея Либермана, отличный костюм-тройку и превратился в глазах всех, кто его знал, в важную птицу. Через некоторое время, буквально через месяц после того, как забрал костюм у портного, сдал его в числе первых на «утилизацию» во время кампании по борьбе с евреями, привезя его к себе в кабинет на допрос и выведав у него фамилии богатых евреев города о которых Василий ещё до той поры не знал, а Либермана отправил «в расход» вместе с его семьёй. Вася это оправдывал тем, что для новой власти это будет более полезным, нежели присутствие «жидов у кормушки». Вот так буквально, Вася при встрече со старыми знакомыми объяснял своё отношение к облавам и погромам у известных зажиточных евреев города. Потом на Васю стали оглядываться жители и стали его бояться. Сначала ему это не нравилось, и он даже расстраивался, но потом понял всю прелесть этого состояния, когда тебя все побаиваются и подобострастно кланяются при встрече, рвут с головы шапку долой и это стало ему весьма нравиться. Он сам стал себя воспринимать, как очень важного чиновника. Таким он себя почувствовать при Советах, априори не мог никогда.)
   - Ну что, мил человек,-сказал Василий Фёдорович, вкрадчиво,-рассказывай, что с тобой произошло и при чём здесь многократно употреблённое тобой при аресте слово  «партизаны»? Тебе просто слово нравится или ты, что-то про них знаешь? А? Василий обошёл со стороны спины стул, на котором сидел, всё время съезжавший с него и корчащийся от боли Вещелюк. И обойдя стул во второй раз, из-за спины наклонился к нему и вдруг, что есть мочи, прямо в ухо заорал: «Говори, сука, що знаєш про партизан! І накше зараз накажу з тебе шкуру здерти!!!». Буквально на одном выдохе….
   Этот резкий крик-вопль настолько напугал Сашко, что он, довольно неуклюже дёрнулся и упал со стула, больно ударившись разбитой скулой о пол кабинета.  На холодной глади чисто вымытой поверхности появилось изображение побитой рожи, буквально отпечатанное кровью трусливого выродка.  Двое недомерков-полицаев тут же подскочили к Сашко и резким рывком вернули его на место. Сашко сел, со страхом съёжившись и втянув для спасения голову в плечи. Глаза его с ужасом вращались и Климов понял, что видимо этот хохол не настолько смелый, чтобы сопротивляться и ему нужен некоторый отдых. Иначе тот просто сойдёт с ума от страха, так ничего и не рассказав интересного про партизан.  Василий Фёдорович отошёл от Сашко на пару метров и слегка прищурившись, глумясь, с ехидной улыбочкой спросил: «Ну так що, будемо говорити або волієш, щоб я тебе все-таки в підвал спустив, покалякати з нашими умільцями? Говори, скотина, що мав на увазі згадуючи партизан!( Ну так что, будем говорить или предпочитаешь, чтобы я тебя всё-таки в подвал спустил, покалякать с нашими умельцами? Говори, скотина, что имел ввиду упоминая партизан!)
     Сашко весь задрожал, от страха опустошив тут же мочевой пузырь и заплетающимся с хрипотцой голосом затараторил: «Я все скажу, тільки не бийте мене. Все, що знаю, все розповім!»( Я всё скажу, только не бейте меня. Всё, что знаю, всё расскажу!). Руки его, до этого безжизненно висевшие вдоль тела, сами собой сложились вместе в молитвенном укладе и из глаз полились слёзы.
  - Запитуйте, що вам потрібно, я без приховування все розповім! (Спрашивайте, что вам нужно, я без утайки все расскажу) - взмолился Вещелюк.
        Климов даже несколько размяк от такого поворота. Он вначале подумал, что с этим хохлом придётся повозиться, развязывая ему язык, но видимо ошибся. «Ну и слава богу, что не пришлось его в подвал опускать!»-подумал Василий Фёдорович, впомнив о том, что комендант ему в недавней с ним встрече высказывал недовольство неспособностью Василия Фёдоровича САМОСТОЯТЕЛЬНО допрашивать пленных, без участия подвальных коновалов, узнавая всё в подробностях у задержанных. Он прямо так и спросил, с издёвкой, «а за что, мол, Вы марки получаете, герр Климофф, если всю грязную работу за вас делают люди из подвала? Может быть, Вы нуждаетесь в профилактике?» От этих слов у Васи, по спине потёк пот от страха. То, что называлось у коменданта «профилактикой», было долгочасовое избиение двумя садистами-бандеровцами, мастерами пыток, которых комендант нашёл среди своих немногочисленных поездок по Западной Украине. Он их отыскал, как-то сразу, не сильно пускаясь в розыски. Люди эти (если можно было так назвать этих западэнцев-садистов) люто ненавидели коммунистов, евреев, русских и цыган. За что была такая ненависть никто не выяснял, да и к чему было это делать, если они, с непонятным нормальному человеку удовольствием забивали своим подопечным под ногти иголки, дробили кувалдой колени, вырезали звёзды на спинах, отрезали женщинам их груди и засовывали, даже без надобности им в женские места раскалённые пруты, получая при этом неизъяснимое удовольствие. Причём всё это делали с глумливой гаденькой подлой улыбкой и даже припеваючи. У Василия Фёдоровича в минуты, когда с ним ТАК разговаривал комендант, сохло во рту и язык прилипал к нёбу от страха. Он отчетливо понимал, что одного жеста коменданта было достаточно для того, чтобы эти подвальные живодёры сделали из цветущего и радующегося жизни при новой власти «Заместителя коменданта по сношению с населением» сначала полного инвалида, превращённого в отбивную с вырванными ногтями и переломанными руками-ногами, а уж потом и заживо закопанного. В те моменты, когда с подачи Василия Фёдоровича, такая судьба была уготована многочисленным пойманным коммунистам и подпольщикам, его совершенно не трогала чужая боль и страдания, но когда вопрос встал в отношение него – Василию стало по-настоящему страшно! Поэтому после такого мимолётного внушения, которое мигом возымело свою силу, Василий Фёдорович понял, что лучше будет сам допрашивать всех, кого поймали и привели к нему, чем попадать на глаза к коменданту, таким образом, дразня бешеную голодную собаку, своим присутствием!
   Немного обождав, пока Сашко придёт в себя, Василий Фёдорович, уже с присущим ему милым бархатным иудским тоном, стал расспрашивать того, в более спокойной расслабленной обстановке, роняя набежавшую плотоядную слюну.  В какой-то момент, он даже проникся состраданием и жалостью, к этому здоровому измождённому и трусливому созданию. Но липкий страх и мысли об обещанной ему «профилактике», вернули его на место.
   Допрос длился почти два часа. Василий Фёдорович за это время почти полностью докопался в своих расспросах до всего, что ему было интересно. Он, как мог, запугал Сашко тем, что ему не поздоровится, если он вдруг обманул немецкое командование и вообще, если Вещелюк, спасая свою шкуру, вдруг переметнётся в стан партизан, то его ждёт только виселица! Под конец беседы, с Сашко была взята подписка о сотрудничестве с немецким командованием и какие за это ему будут привилегии, а если он вдруг не захочет или не дай бог сознательно не будет соблюдать условия подписки, то какие к нему будут применены санкции.
  За всё время допроса. Сашко не отпускала одна мысль «Расстреляют сейчас или позже», но по мере движения разговора к концу, он стал понимать, что не всё для него складывается не так плохо, как казалось в самом начале. И когда ему дали подписать какую-то бумагу на двух языках, в которой он обязался всячески помогать немецкому командованию, у него в голове, чуть ли не в голос стала биться, не находя выхода мысль, которая его чуть не погубила «Я живой, меня не убьют! Ещё и работу дали! Вот уж повезло!», на что он даже попытался улыбнуться своими изуродованными полицайскими сапогами губами, благо это было совершенно непонятно окружающим.
   Наконец, после допроса Вещелюка оставили в покое и даже отвели на кухню, чтобы накормить.  Попав на кухню, Сашко словно обезумел. Он сначала стал пытаться всё, что ему дали, есть руками, потом ожегшись, попросил кухонного рабочего дать ему ложку. Ему дали. Так он стал, буквально, как свинья, чавкая, сопя, порыгивая и фыркая жрать из миски кашу с тушёнкой, причмокивая и оглядываясь по сторонам. Все, кто был на кухне, собрались на него посмотреть, откуда такое чудо взялось у них в помещении! Затем, немного закусив, он принялся пить компоты, а их было несколько и он, по очереди, пил, по-свински лакая и причмокивая, при этом хвалил кухню, говоря, что господа немцы вкусно едят. Закончив трапезу, он вытер тыльной стороной рукава жирный и сладкий от компота рот, облизал ложку и потянулся, подбоченясь сел на стуле, откинувшись на спинку и при этом грозно рыгнул, видимо от попавшего в пищу воздуха. Разбитое до неузнаваемости лицо, выражало сытое удовольствие и умиротворение. Как будто и не было у него до этого, столько времени страхов и скитаний, замерзания и голодухи. Всё! Он попал туда, куда надо! Здесь кормят, здесь ничего не надо делать, только стучать на других… Он решил, что наконец-то всё, он устаканился! Отсюда он не уйдёт никуда. Но судьба распорядилась иначе.

                "НЕ ПОЗАВИДУЕШЬ ЖИЗНИ ИУДЫ"…
               
                «Самые большие подвиги совершены 
                из любви к Отечеству.»
               
                Жан-Жак Руссо

     Ребята уже во второй раз шли на встречу с их, как они думали, разведчиком, и всё бы хорошо, но что-то было не так . Если в прошлый раз они, встречаясь возле вокзала, на дальних путях, могли видеть всю территорию места встречи. Даже ночью, здесь было всё, как на ладони. На прошлой встрече Сашко сказал, что лучше встречаться в глухом тёмном тупиковом ответвлении дороги, рядом с каким-то пакгаузом. Там де будет и удобно, и не видно. Ребят это сначала даже порадовало, но потом, уже вернувшись на базу, они прикинули, что там, как раз самое удобное место для засады на них. Там ничего не видно, там глухое место. Разведать предварительно ничего не получится, а если без разведки туда идти, то может получиться, что их там будут ждать, ведь верить этому Сашко, не могли! Но тем не менее, решили разбиться на две группы, и меньшая пойдёт на встречу с Сашко, предварительно осмотревшись, а бОльшая, будет, до условного сигнала сидеть в тени, чтобы не попасть, если что, в западню.
   Подошло время встречи. Первая группа неслышно скользнула в сторону условленного места и прячась за естественными укрытиями тихо пошла к точке встречи.  Не доходя метров двадцать, группа ещё раз разделилась и к месту встречи пошёл только один человек, который тут же подал сигнал, что он на месте. Остальные залегли. Из темноты ответили.  Разведчик услышал шорох и тотчас упал на землю. И не даром. Ночной воздух разрезала очередь из автомата. Разведчик лежал без движения. Казалось, что он сражён на месте. Но это был ход, чтобы выманить врага на себя. Тотчас, со стороны, откуда при встрече послышался сигнал о встрече, послышались голоса. Загорелись прожектора и вся поляна. Оказалась залита мертвецки-белым ярким светом. Из темноты на свет, к лежащему в самом центре разведчику, нехотя стали двигаться насколько человек. Лиц от яркого света прожекторов видно не было, только тени. Они шли, опустив автоматы стволами в землю. Приблизившись метров на десять к распластанному разведчику, один из них вскинул свой «шмайсер» и готов был уже видимо добить парня, но тот резко выкинул из-под себя гранату, прямо под ноги идущих полицаев. И мгновенно откатился со своего места. Грянул взрыв. Все, кто был вокруг гранаты, рухнули на землю. Кто замертво, кто с криками боли.
«Нате, суки, получите твари!»-разведчик, лёжа на животе давал короткие очереди в сторону корчившихся предателей.  С той стороны не было никакого ответа. То ли все были мертвы, то ли затаились.  Разведчик вновь прокрутился вокруг своей оси и тут уже ему в помощь, со стороны нашей засады ударили несколько выстрелов из автомата, которые погасили все прожектора.  На всю эту процедуру ушло каких-нибудь 5 секунд, и небольшая кучка самоуверенных предателей лежала на земле. Света тоже не было. Но как же быть с Сашко? Может быть ему требуется помощь? Наши, собравшись возле трупов только что убитых полицаев решили найти «своего», который возможно был здесь, среди них. Хотя надо было уже уходить, Володя, тем не менее, решил проверить всех лежащих на земле.  Тут же забрали оружие. Патроны, магазины и одновременно светили фонариком в лица убитых. Обошли всех, но Сашко не было. И тут со стороны вокзала послышался лай собак и голоса немцев, которые очевидно услышав стрельбу подняли тревогу и спешили на помощь своим.
«Уходим!»-крикнул он и тут же за его спиной, в темени послышались чьи-то убегающие прыжки. Раздалась очередь и в правую руку разведчика ворвалась резкая боль. Он охнул и крикнул, чтобы все уходили. Прыжками бросился к своей группе, которая стремительно уходила в сторону от места встречи с полицаями. Собаки приближались, было слышно, как они с хрипом тянут своих проводников к партизанам.  «Давай махорку, не жадничать…» крикнул Володя и побежал вместе со всеми параллельно собачьему дыханию со стороны. Бежавший впереди разведчик, достав из-за пазухи, завёрнутый в газету табак-самосад стал резко разбрасывать его сзади себя. А затем побежал правее, чтобы туча рассыпанной махорки была у него строго за спиной. Двигаясь таким образом, он сбивал ход преследования собаками. Маневр удался. Псы, добежав до первой порции самосада, будто бы ткнулись в стену. Резко встали и начали скулить, чихать и кататься по земле стараясь очистить нос от попавшего в него табака-самосада.  Но немцы, поняв что собаки бесполезны, тут же передали поводки одному из проводников, не теряя времени побежали за разведчиками, слыша убегавших по характерному звуку шагов. Однако через некоторое время звуки эти пропали. Пробежав ещё какое-то расстояние до того места, где предполагаемая засада должна была остановиться, фрицы встали в ряд и едва отдышавшись стали «поливать» свинцом черноту ночи, светя фонариками в темноту. Их было немного, человек семь-восемь. Патроны кончились примерно одновременно. И когда они, устав от бесполезной беготни и расстреляв по магазину патронов в чёрную неизвестность, остановились, чтобы сменить магазины, они там же, на месте, были полностью уничтожены нашими разведчиками, которые резко рассредоточившись, буквально метрах в пятнадцати-двадцати от них, заранее залегли на землю без движения и только и ждали, когда те подойдут поближе. Но немцы решили не углубляться в поиски и стоя на месте решили, «оторваться» и пострелять в ночь. Это их и сгубило.
   Надо было уходить. Судя по всему, стрельбу услышали в гарнизоне и на звук боя уже спешила подмога фашистов. Вдали были видны фары автомобилей. Володя дал команду рассредоточиться, встреча со второй группой была ещё впереди, а отсюда надо было уходить.
   Встретившись в условленное время с товарищами второй группы, приняли решение двигаться на базу. Предварительно дали круг, чтобы запутать немцев. На место попали уже под утро. Светало. Хотя по времени было часов около семи-восьми утра. Но время зимнее, давало для движения и маскировки небольшой запас по темноте.
   Рейд в стан врага закончился с небольшими неприятностями. Володя и ещё два человека получили лёгкие ранения и ходили все перебинтованные, кто в руку, кто в плечо, хромали.
   Итогом их выхода в город стало полное понимание. Что этот Сашко Вещелюк, настоящий провокатор, который навёл на место их встречи, полицаев. На счастье разведчиков было то, что полицаи были очень расслабленными хлопцами и не предусмотрели того, что на встречу придёт вполне подготовленный разведчик, который сможет их всех уложить и причём не числом, а хитростью. А расслабленность предателей поставила крест на их никчёмных жизнях!
   Однако ребята ошиблись, думая, что они оторвались от преследователей. Сашко, после того, как ему вслед дали очередь, вышел из этой передряги, фактически сухим из воды. Его в этой заварушке, даже не задело, хотя он находился в непосредственной близости от боя. Ну повезло, так повезло.
    Он, увидев, как разведчик стремительно расправился со всем отрядом, пришедшим на место встречи для захвата, понял, что Климов и его хозяева, за такое его просто вздёрнут на первом же суку, особенно после того, что вся засада была перебита и никто из обещанных к захвату и уничтожению партизан, не уничтожен и даже не взят в плен, для дальнейшей работы с ним. Ни о чём другом Сашко и думать не мог! Всё так и получалось. Он пришёл в комендатуру, притворился сочувствующим «новому порядку», вкрался в доверие к новым властям и после этого, навёл высланную группу захвата на засаду, в результате чего, погибли полицаи. У Сашко не было никакого раскаяния или жалости по убитым. Он вообще был лишён таких сантиментов. Но поразмышляв над тем, что при возникновении к нему вопросов по поводу его доносов, которые он написал и последующей их реализацией, которая вылилась в гибель целой группы полицаев, ни на что кроме виселицы, ну или пули в голову, ему рассчитывать не приходилось. Он теперь находился в тяжёлом мучительном выборе-или опять идти в комендатуру, посыпая голову пеплом и кляня кацапов за расторопность и здесь была правда, разведчик действительно был молодцом, а полицаи, просто идиоты, попёрлись толпой на захват и в этом было подтверждение, что Сашко сказал про партизан правду. Но ведь полицаи-то погибли! И это, в принципе, всю ЕГО полезность полностью обнуляло! Что толку от его предательства, если оно получилось такой дорогой ценой! Так выходило по размышлению. Но он, в силу своей сельской непросвещённости и не мог даже представить, что для немцев гибель одного, двух, десяти, ста, тысячи русских предателей-полицаев абсолютно ничего не значило. Русских, а под этим понятием они принимали, абсолютно ВСЕХ жителей Советского Союза, было не жалко! Но идти к нашим, он боялся ещё больше. За то, что он сделал, не было даже расспросов-он предал! И предал сознательно, с умом подобрав место и время! Теперь же, находясь в лесу и видя преследование партизан немцами, со стороны, он мог только выбирать, либо довести своё предательство до конца, проследив за группой разведчиков, либо просто исчезнуть на просторах воевавшей страны, чтобы быть в очередной раз проклятым и теми, и другими. Страх залил его голову противным сознанием, что смерть ждёт в любом случае, но у немцев ему было сытно и более надёжно, как он считал, а прощение можно заслужить, наведя их на стоянку партизан.
  Так петляя и пригибаясь, он прошёл параллельно, не приближаясь, к группе разведки почти до самого лагеря. Лагерь не было видно совсем. И понять, что он близко, стало возможным только по едва уловимому запаху костра, который доносился откуда-то слева по ходу движения.  Сашко остановился. Огляделся. Сможет ли он вновь вернуться сюда, но уже с немецкой подмогой? По едва заметным ориентирам понял, да, вероятно сможет. Трудно, но найти можно. И он двинулся в обратный путь.
Сашко прикинул, что все его походы и прослеживания позиции партизан дорого бы ему обошлись, если бы он привёл с собой туда немцев и при этом уничтоженные партизаны его были бы козырным тузом, если бы его распознали или не дай бог узнали, что он и есть тот здоровенный детина, который убил несколько немецких солдат. Если это вообще хоть как-то можно было бы считать и брать в «зачёт». Немцев он боялся всем своим нутром, всем своим трусливым ливером и от одной мысли о том, что его опознают и сличив его выздоровевшую морду с фотографией, которая была на розыскном листе, его бросало в пот и становилось худо! Он себе представлял все пытки, которые к нему будут применены, мучения и боль… «Не, лучше я приведу сюда немцев, а там, будь что будет. По крайней мере, они у меня ничего не отнимали и как батьку не раскулачивали, забирая всё подряд»,-думал в липком страхе предатель.
   Поскольку на улице уже светало, он стал собираться в обратный путь. Место ночлега, их «берлога», как он про себя уже прозвал базу партизан, ему уже была известна. Со спокойной душой он развернулся и пошёл в обратную сторону. Пройдя километра два, он понял, что заблудился. В каком-то месте он свернул не туда. Видимо место поворота в лес в нужном месте, им было пройдено, и он решил вернуться, чтобы свернуть правильно. Пошёл назад. Но, как ни странно, никаких путей и отворотов в сторону он не нашёл. Вернувшись практически к тому месту, откуда он уходил, Сашко решил пойти немного левее. Наверное, у него в голове, сложилось неправильное положение в пространстве, нежели он представлял себе всё это мысленно. Путь за ребятами, хоть он и прятался, как мог, был не очень сложным, но при этом надо было всё ещё хорониться и от их глаз, не забывая дороги. Пока он шёл в пределах видимости, ориентироваться он мог спокойно, но вот войдя в лес, его стало одолевать сомнение, сможет ли он вообще найти в лесу дорогу в обратный путь. Но скоро всё разрешилось и Сашко понял, что партизаны таким образом путают следы. Но идут по чёткому направлению в сторону опушки уже другого леса, который находился у них на пути.
 И вот сейчас, возвращаясь назад, он понял, что идя сюда одной тропой, всё  что он знал о другой тропе, по ошибке перенёс в своей памяти на другую, а из-за этого и заплутал.
  Вернувшись в город уже затемно, он сразу поспешил в комендатуру. Там уже были в курсе, что всю прошедшую ночь он разыскивался и уже был объявлен в розыск. Но войдя в здание комендатуры первым делом был, буквально, снесён ударом одного из полицаев, который стоял на входе и признав Сашко, со словами: «Что, сука припёрся! На, получи!», ушёл в нокаут. Пришёл в себя он от того, что было нечем дышать. Его опять били, его опять стучали головой об пол и крошили остатки зубов. А что можно было ожидать? Да, по его вине погибли полицаи. Да он виноват. Но сейчас один из его экзекуторов, в присутствии Климова (а тот уже был здесь) накинул Сашко ремень от автомата на шею и, уперевшись коленом между лопатками, принялся тянуть ремень с автоматом на себя, чтобы удавить. Сашко, понял, что, если он сейчас ничего не сделает, не крикнет, не захрипит или не подаст любого другого сигнала, он этого не сделает уже никогда, в глазах темнело и стало душно…Он из последних сил повернулся на бок, таким образом сбросив с себя полицая, который душил его и при этом ослабив давление ремня на горло. «Я знаю, где они. Я проследил. Не убивайте!», - тут же отключился.
    Пришёл он в себя от того, что его облили ледяной водой.  А он сидел привязанный к стулу, в подвале. «Вот теперь понятно, что они имели в виду, когда говорили, про нижний этаж». Страх сковал сознание. «Самое главное, чтобы они хотя бы выслушали. А то так и сдохну, не успев сказать и слова, просто так.»
   Но язык, разбитые губы и сломанные, очевидно, челюсти не могли произнести ничего, кроме хрипло-кричаще-харкающего звука.
   Перед ним на стуле. Сидел здоровенный, огромного роста, детина. В Одессе, таких много. В порту! Амбалы! Именно эти бравые ребята, имеющие недюжинную физическую силу, разгружали в царские времена баржи с солью, которая по весу была как чугун! Так вот эти ребята, играючи, таскали по два полновесных мешка с солью, за раз! «Почему у меня вдруг вылезла Одесса с её амбалами?» Мысли путались, налезая и замещая в голове, одна другую. «Что они будут сейчас делать? Только бы не били, я им и так всё расскажу!»
   Амбал встал со своего места, лениво потянулся и сделав шаг со всей силы ударил Сашко по морде. В голове что-то хрустнуло, полетело вокруг и белый свет пропал. Последняя мысль, скользнувшая в уходящем сознании, пронзила своей сухой реальностью: «Не успел ничего сказ…». И он повалился на пол вместе со стулом. Привязанный к нему накрепко, он превратился, стараниями этого богатыря, в огромный кровоточащий кусок плоти, в которую куда ни ткни, везде боль и кровь. Амбал знал своё дело. Он бил Сашко с удовольствием, мастерски нанося удары в самые больные и незащищённые места. Сашко, валяясь на холодном цементном полу, несколько раз оказывался перевёрнутым на лицо, а вернее то, что от него осталось… И всё время попадал в свою кровь, сопли и слюну. Это было настолько противно, что его стало рвать. А поскольку он не ел уже больше суток, то из него лилась, какая то вонючая  жижа, в которую он неоднократно в падении попадал, что вновь вызывало приступ рвоты и так опять по кругу.  Амбал, видя, что его подопечный всё ещё пытается что-то сказать, вновь наносил удар за ударом, добиваясь видимо полной отключки, когда Сашко не сможет вообще двигаться. Но в том была какая-то неведомая сила, которая заставляла его буквально при каждом следующем ударе сжиматься, группируясь и расслабляться после удара. Наконец, амбал остановился. Устал. Вытер пот и сказал: «Ну что, поговорим?» Сашко не возражал. Он вообще был не против, чтобы начать с разговоров, а не с избиения, но его как-то никто не спросил, а сразу начали мутузить.
    Амбал сел на своё место, достал немецкую сигаретку, прикурил, сладко затянувшись, закатив глаза и откинувшись на спинку сказал: «Господин Климов сказал, чтобы я тобой занялся! Ты какая-то важная фигура или просто не туда попал? Он сказал, что ты всё расскажешь про партизан? Ну что, будем говорить или продолжим?» Сашко в ужасе попытался ответить, но поскольку он лежал в луже непонятно чего и с трудом дышал, то его реакция была довольно занятной-он булькая, хрюкая и шлёпая разбитыми в «мясо» губами какую-то фразу умудрился ещё и пустить газы. Амбал тут же вскочил и со всей силы дал ему под дых ногой. «Ах, ты ж сука, ты ещё здесь воздух портить будешь!» Сашко задохнулся от этого резкого удара и захрипел, отчаянно хватая воздух ртом.  В голове опять помутилось и последнее, что он увидел сгибаясь, это был сапог амбала, который неумолимо, опять в который раз летел в него. На этот раз точняком в разбитые губы. Хруста выбитых зубов он не почувствовал—он просто был без сознания.
    В комнату-подвал вошёл Климов. Увидев эту картину, он спросил амбала. «Ну что, хоть что-то полезное рассказал? Прок-то от него есть или этот кусок дерьма годится только для того, чтобы валяться в помойке?». Амбал деловито поморщился и сказал, что он его особенно не расспрашивал, а в основном применял к нему предварительные меры устрашения… Климов постоял над телом Сашко, сказал: «Знаешь, ты его сильно-то не уродуй! У нас после ночного рейда и так людей мало, а этот хоть и выродок коммуняжий, но несмотря ни на что, ОПЯТЬ ПРИШЁЛ К НАМ! У него либо было, что сказать, либо он своих коммуняг боится больше, чем нас! Не ломай его больше, поостынь! Как придёт в себя, пусть умоется и приведёшь его ко мне! Расстрелять мы его всегда успеем! Что-что, а патроны, я думаю найдутся!» Амбал понимающе мотнул головой и сел напротив Сашко ждать, когда он придёт в себя.
   Прошло минут двадцать-двадцать пять и Вещелюк подал первые признаки жизни, веки начали подрагивать, кончики пальцев на левой руке стали выбивать некое подобие мелкой дрожи. Амбал, который уже думал, что эта масса мяса, в которую он только что превратил Сашко, никогда уже не встанет. Даже перекрестился пару раз, когда смотрел на Сашко в процессе ожидания, но тот оказался живучим. Буквально через пять минут, заплывший глаз пленника открылся и он что-то стал бормотать разбитым ртом. После одной-двух фраз он стал выплёвывать морщась от боли из разбитого рта, ставшими уже ненужными зубы. Понять его было трудно. Куски мяса вместо губ, всё время мешали ему сказать что-то вразумительное, а поэтому и так называемая речь у него была по звукам чем-то средним, между фырканьем и хрюканьем, перемежающимися стонами и какими-то гортанными звуками, которые он не произносил, а рычал. Амбал встал со своего места и сделав шаг в сторону Сашко остановился в ожидании, что тот будет говорить. Но Сашко согнулся червяком и от страха начал выть. Амбала это даже позабавило! «Значит живой ты червяк! А я уж думал, что твоё собрание переломов тащить на мусорку надо будет! Хотел прикинуть, тяжёлый ты иль нет!» Амбал подошёл к Вещелюку и резко со свойственной сильным людям силой во время рывка, приподнял Сашко и усадил на табуретку.  Сашко даже не пытался распрямиться или хоть как-то помочь амбалу и таким вот окровавленным шматком мяса, буквально, прилетел на табуретку, в ожидании побоев. Но амбал, как ни странно, не стал продолжать экзекуцию и даже помог ему получше сесть на стуле. Сашко только сейчас понял, что бить пока его не будут и даже расслабился, опустив ноги на пол. Обретя устойчивость, он поднял залитые кровью и нечистотами глаза на амбала. Тот стоял ухмыляясь, и что-то шепча себе под нос. Сашко его не слышал. В голове всё шумело и свистело, как сильном на ветру. Он расслабился, но вновь вернуться в состояние ожидания какой-нибудь гадости его заставило ведро ледяной воды, которое вылилось прямо ему в лицо. Сашко мигом вышел из расслабления и уже было ожидал удара…Но амбал подошёл к нему и сказал, чтобы тот не боялся, приказали его больше не «регулировать».
   Сашко немного приободрился и стал собирать в кучу свои размышления. «Если не убили и ещё сказали, что больше не будут бить-значит я им нужен! Значит мне опять выдался шанс выжить… Ну уж в этот раз я не упущу его и отведу Климова прямо в лёжку к партизанам… А то я уже скоро инвалидом стану после каждой такой экзекуции. Сейчас ещё относительно не сильно потерял… зубы конечно жалко, но лучше зубы, чем зарыли бы меня под забором…» Сашко суетливо сглотнул слюну с кровью, сочившиеся из разбитых губ и приподнял глаза на амбала. Тот стоял, слегка облокотившись на привинченный к полу металлический стол и ехидно улыбался. Сашко тоже попробовал улыбнуться, но это получилось так комично и жалко, плюс ко всему ещё и больно, что сразу же оставил эти попытки понравиться своему экзекутору. Да и бесполезно это было. Его поведение вообще не выражало никакого дружелюбия или сострадания, которое Сашко хотел вызвать в этом мяснике. Тот лишь гадливо-ехидно посмеивался и ждал, когда тот придёт в состояние, когда можно будет «поднимать» его к Климову на допрос.
    Наконец амбал оторвал свою пятую точку от стола и решительно шагнул в сторону Вещелюка. Он весь сжался и приготовился уже падать от очередного удара, но амбал очень легко взял его за шкирку и приподняв над табуреткой произнёс со злобой: «Вставай сука! Хватит прохлаждаться, пошли наверх!» и с этими словами он резко вытолкнул Сашко из подвала на лестницу ведущую в верх. Коридор был тёмным и очень пахло кошками и хлоркой. От неё разъедало глаза и першило в горле. Сашко начал кашлять и тут же получил ошеломляющий удар поддых, сдобренный матом и пожеланиями сдохнуть, а то не дойдут до кабинета Климова. Вещелюк понял, что больше кашлять не будет, даже если его посадят в хлорку мордой и заставят дышать. Все аргументы амбала на него действовали безукоризненно-он понимал всё с первого раза…
  Кое-как поднявшись из подвала и дойдя до нужной двери, амбал постучал по панели двери и приоткрыв её заглянул со словами: «Можно войти? Я, это, привёл, этого, как его, ну, как его, дохлого этого… Что с ним делать? Заводить или пусть ждёт в коридоре?»
    Климов сидел в кресле и читал какой-то документ. На заглянувшего амбала он не поднял головы и даже вздрогнул, от рожи этого свирепого животного. «Что, он очухался? Заводи его сюда, вон на тот стул сажай, чтобы потом стул вынести и помыть после него, боюсь он стоять после твоих «регулировок» не сможет..»
  Амбал взял за шкирку Сашко и не особо церемонясь, буквально, как собаку за шкирку забросил доставленного на стул, перед столом Климова. Тот поморщился и сказал амбалу, чтобы тот подождал в коридоре. Амбал нехотя повернулся и вышел из кабинета, аккуратно закрыв дверь. Сашко, оторопел от таких с ним обращений, когда его, буквально швырнули на стул и старался прийти в себя, ошалело вращая глазами и пытаясь что-то бормотать и отдышаться. Климов опять поднял на него глаза и процедил сквозь зубы:
- Ну что, касатик, пришёл в себя? - и ехидно улыбнувшись одними губами прошипел: «Лихо ты меня провёл, лихо! А я то. Старый наивный дурак, поверил тебе, думал, что ты наш, что будешь помогать, сотрудничать, а ты»….
Сашко от этих слов весь сжался и приготовился в очередной раз выхватить по роже, но Климов видимо не хотел его дубасить и может из сострадания(???), а может из брезгливости, решил не утруждать себя и не пачкаться о разбитую физиономию сидевшего передним куска мяса… Климов вдруг резко хлопнул ладонью по столу и заорал: «Говори , сучий потрох, всё говори, что знаешь про партизан! Ты специально вывел нас на их засаду? Говори, мразь!» и опять хлопнул ладошкой по столу.
  Сашко от испуга опять выпустил газы и стал шлёпать разбитыми губами что-то в своё оправдание. Но гортанные звуки, издаваемые его разбитым ртом, больше походили на хрип или похрюкивание чем на членораздельную речь. Связанные за спиной руки затекли и уже ничего не чувствовали. Голова шумела, сильно тошнило и сгустки крови не давали ему говорить свободно… Наконец он всё это дело сглотнул и проговорил, заплетающимся языком, что он пришёл к господину Климову показать место, где логово красных и он готов их отвести туда, дорогу он покажет.
   Климов ошарашенно сел в кресло и произнёс: «Так ты, что же, знаешь, где они прячутся? И до сих пор не привёл нас туда? Ты с ними заодно?» Он вышел из-за стола встал напротив Сашко и заглянув ему в глаза слегка согнувшись опять произнёс, слегка коверкая слова, «Ты понимайт, что если опьят будет промах, то я тебе, тварь, капут сделаю? Я с тебя с живого шкуру сдеру! Из-за тебя весь мой отдел погиб! Ты отдаёшь себе отчёт, что для тебя в случае чего, эта дорога будет на кладбище?»
   Сашко подобострастно закивал головой и сквозь слюну и кровь выдавил, «Понимаю я всё, господин Климов, я понимаю! Потому и опять пришёл! Если бы меня вчера послушали, а не начали бить, уже вчера можно было бы их взять…». Климов не нашёлся, что ответить-арестант был прав. Они уже потеряли уйму времени.
   На улице смеркалось. Шёл лёгкий снежок. Сегодня Василий Фёдорович решил не дёргаться и не беспокоить коменданта сообщениями о только что услышанных новостях, решил перенести всё на завтра, чтобы со свежей головой, с утра, зайти с докладом и попросив взвод полевой жандармерии, сразу же выдвинуться на место.
Отправив Сашко в камеру, он принялся размышлять. «А что, если этот придурок, который опять вернулся на верную смерть, в комендатуру, чтобы показать лагерь партизан, вдруг он красный?», но тут же возразил сам себе, что не такой уж он и идиот. После разгрома всего отдела его полицаев, прийти вновь с желанием помочь… Нет, он не дурак. Судя по всему, он очень боится и партизан! Причём боится их сильнее, чем нас, а значит и пришёл он сознательно, чтобы показать лагерь…Рискну, завтра доложу утром!»
               
                "ВОЙНА ЕСТЬ ВОЙНА"

    «Ну что ребятки, надо пошуметь на станции! Что-то немчура раздухарилась и даже ничего не боится!» -сказал Батя на встрече со своими разведчиками. Они, некоторое время назад, пришли из очередного рейда и принесли провизию, батареи для рации и вообще…сходили в разведку. Приближался день 7 ноября. Праздник, который в СССР был днём особым, можно сказать священным. Многое в мирные времена старались приготовить к этой памятной дате. Досрочно сдавали станции метро, производили продукцию, отливали металл и вообще старались своим трудом сделать свой, личный подарок целой стране. Сейчас была война и ничего, кроме диверсий для врага разведчики придумать не могли. Батя и имел ввиду такое отмечание Октябрьских праздников, но даже если бы он и не предложил Володе и его команде сходить в рейд на 7 ноября, у них уже всё было запланировано, событие, которое бы порадовало всех жителей оккупированных территорий. В одном из рейдов, разведчики заметили, что на станции, рядом с основными платформами, на запасных путях, стоит большущий пакгауз, возле которого было замечено постоянное скопление вражеских грузовых машин, поочерёдно загружающих какие-то ящики, то и дело сразу после разгрузки и сразу, с немецкой пунктуальностью, уступающих место другим. Очевидно, что это был какой-то склад. Но в бинокль было невозможно увидеть, что за ящики грузятся. Но по характеру охраны было понятно, что это не какой-то промежуточный склад, а крупный распределительный узел. Вот на него и нацелились ребята.
   Наконец после сборов. После того, как закончили приготовления, двинулись в путь. Тамара тоже хотела пойти с ними, но старший приказал ей сидеть в лагере и заниматься другими делами. В одном из рейдов они рассчитали дорогу до лагеря и постоянно её сознательно путали, приходя к своему нынешнему дому окольными путями. Это было для того, чтобы как можно дольше не допустить расшифровки места, где у них был сам лагерь. И его местоположение, достаточно долго было неизвестно немцам, если бы не… Если бы не предатель Сашко Вещелюк, который таки выведал, где хоронЯтся от немцев партизаны. Тогда их ещё трудно было назвать партизанами, тогда это был собранный с разных погоревших деревень, сбор людей, объединённых одной бедой и волею судеб, оказавшихся под началом Бати. Все прекрасно понимали, что долго так быть не могло и в любую минуту были готовы мгновенно собравшись двинуться к новому месту жительства. Такова была обстановка. Гарантий хоть какой-то стабильности не давал и не мог дать никто. Немчура слишком быстро и нагло двигалась в сторону Москвы. Порой казалось, что они приехали на прогулку и немного не совпали по времени. Ребята, ходившие в разведку, часто приходили с рассказами о том, что фриц мёрзнет и от холода теряет разум! Они явно не привыкли к нашим морозам в ноябре-декабре и такие страсти для них были смерти подобны. Однажды Володя рассказал, что когда они были в городе, то заметили, как на деревенских санях везли в сторону больницы замёрзшего, буквально ставшего колом немца, который очевидно замёрз в неудачной позе (хотя какую для смерти можно назвать позу удачной…) с высоко поднятой в нацистском приветствии рукой. И так его и везли в крестьянской подводе, которая здесь на снегу, в городе, тоже казалась совершенно неуместной. На одном из ухабов, подвода дёрнулась, сильно скрипнула, лошадь испугалась непривычного звука и резко рванула в сторону… А немец, отдающий своё поганое приветствие, «зигуя», улетел на дорогу, чем привлёк внимание проходивших мимо зевак, а заодно и патруля. Зеваки остановились, смакуя падение, а вот патруль оказался значительно расторопнее, подойдя к вознице и тут же потребовал у него аусвайс и стал его расспрашивать о том, где было найдено тело солдата фюрера и при каких обстоятельствах. Мужик, который вёл теперь уже успокоившуюся лошадь, тут же показал документы и на себя, и на немца, с горем пополам объяснил супостатам, что его сюда отправили местные полицаи, довезти немецкого военнослужащего, до комендатуры, с целью представления его начальству. А больше он ничего не знает. При этом возница усиленно и подобострастно тыкал пальцами в документ, который он отдал патрульным, постоянно шмыгая носом и вытирая набежавшую мутную каплю, рукавом своего старого грязного и промасленного зипуна. Немецкий патруль, проверив документы, с презрением, на ломаном украинско-русском языке объяснил мужику, куда ехать, тут же среди зевак нашёл грузчиков и водрузили «зигующий» труп немца на подводу. Тот незамедлительно тронулся в сторону комендатуры, постоянно оглядываясь и с опаской косясь по сторонам.
    Рассказывая про тот случай, Володя не забыл сказать, что у них теперь есть реальная возможность под видом перевозки убитых, произвести налёт на комендатуру. Он проследил за подводой и понял, что патрулю этот груз на телеге был не нужен и если бы они не увидели своего погибшего, то и не обратили бы внимания. Их привлекали больше одиночные прохожие и то такие, кто, по их мнению, мог быть скрытым врагом. А сани с засыпанными соломой и сеном покойниками, явно не вызывали у немчуры интереса.
     И вот в один из уже декабрьских дней, в город ехали уже двое саней, в которых в нелепых позах имитируя покойников, легли шесть человек и плюс по одному возницы и поехали в город, в комендатуру, якобы для того, чтобы получить документы. Это конечно же было шито белыми нитками, но и было рассчитано на то, что проскочит и получится. Проехав фактически через весь город, повстречав на своём пути лишь одного солдата вермахта в сопровождении двух полицаев, наши разведчики подъехали к комендатуре. Возле неё стоял грузовик и стояли, переминаясь с ноги на ногу, два до чёртиков замёрзших немецких солдата. Володя, который шёл отдельно от саней, чуть впереди, подошёл к ним вплотную, на чистом немецком языке спросил, здесь ли комендант. Поскольку разведчик был в форме капитана, оба солдата вытянулись по струнке и, щёлкнув каблуками, заявили, что он на выезде и они сами ждут его. Володя спросил, как давно они его ждут, ответили, что уже минут тридцать. В это время в кузове грузовика послышалась украинская речь и плач ребёнка. Володя спросил, что они везут в грузовике, «почему в кузове голоса русских свиней». На что немец постарше, чуть расслабившись, небрежно ответил, что привезли их для получения распоряжения на расстрел и ждут коменданта потому, что тот изъявил желание самолично расстрелять с пяток русских, а то он уже засиделся в этой глуши в своём кабинете. Володя еле сдержался, но тоже встал рядом с немцами и закурил.
- Гер гауптман, по выговору вы из Гамбурга! Это так?- спросил тот, что постарше.
- Да, из пригорода, из Шпаденланда. Мой дом стоял на самом берегу Эльбы, возле костёла,- ответил Володя повернувшись в пол оборота к говорившему.
- А я из Франкопа, это недалеко, через пять мостов на запад.
-Да, я знаю, бывал там, в гаштете старого Франца, - с интересом взглянув на солдата, сказал Володя. У меня там даже свой столик был, в углу у камина, Франц, бывало, приносил мне кружку баварского с сосисками и капустой и спрашивал, «Генрих, старина, а как поживает твоя очаровательная маман, которой я дарил цветы на пасху….»
    Недалеко от них, метрах в двадцати поодаль, стоял, нервно переминаясь с ноги на ногу, какой-то высокий долговязый мужик, в мятой странной одежде, грязном надорванном зипуне и смотрел в сторону приближающейся к зданию комендатуры, легковой машины. Наконец машина приблизилась, настолько, что через стёкла можно было уже увидеть сидевших там пассажиров. На переднем сиденье. Рядом с водителем сидел в пол оборота к заднему пассажиру, Вася Климов, который угодливо улыбаясь, развалившемуся на заднем диване, коменданту и что-то ему рассказывал, отчаянно жестикулируя. Тот в самодовольной полуулыбке кивал головой и посматривал по сторонам, пытаясь уловить суть рассказа, но видимо не находил.
   Машина подъехала ко входу в комендатуру.  Странный мужик, стоявший поодаль, вместе с приблизившейся к самому входу машиной, стал семенить за ней, к месту полной остановки. И тут Володя, стоявший у входа в здание, встретился с ним глазами. Это был Вещелюк! Тот резко остановился и в два прыжка подскочил к машине коменданта, которая уже остановилась и стал что есть силы орать тому в окно, показывая на Володю:-Господин комендант, господин Климов, это же он, я его узнал, это он!» Но тут же был сбит ударом автомата солдата из охраны, который мгновенно среагировал на резкие движения незнакомца в сторону коменданта.
   Сашко, получив по морде, упал и в выступившей сразу на разбитом лице крови, опять вылезли холуйские и испуганные глаза предателя, который продолжил орать, «Это он! Это он!». Комендант порывисто вышел из машины и крикнул солдату, защитившему его от мужика: «Убери это schei;e отсюда!», - но вышедший из машины Климов, который увидел, что Вещелюк, истошно кричал «это он», показывая на Володю, крикнул лежащему на земле, с разбитой рожей, предателю: «Что ты орёшь? Кто он?»
Сашко понял, что обращаются к нему и опять заорал, махая рукой в сторону нашего разведчика, что «это он, партизан!» Услышав знакомое слово «партизан» из разбитого рта, валявшегося на земле предателя, Климов мигом среагировал, тут же заорав истошно: «Партизаны! Партизаны!». Солдат, только что ударивший Вещелюка по морде, резко развернулся в сторону Володи и хотел было дать по нему очередь из автомата, но не успел, со стоявших рядом саней, послышался треск немецкого «шмайсера», который тут же уложил немца на землю. Этой же очередью, уложили спать вечным сном и второго солдата, с которым Володя предварительно говорил о гаштете старого Франца. Там же, но уже другими бойцами, которые лежали в санях, притворившись убитыми, прозвучали очереди в сторону стоявших на входе в охране коммендатуры немцев, которые, не успев даже развернуть оружие в сторону противника, рухнули замертво.
   Теперь возле комендатуры стояла большая грузовая машина с нашими людьми, которых немцы собирались вывозить на расстрел, машина с комендантом, его водителем, Климовым и валяющийся на земле с разбитой физиономией и предатель Сашко Вещелюк, которому уже в который раз повезло и «костлявая» не забрала его к себе и сейчас потому, что под огонь наших ребят, эта мразь не попала, поскольку валялась в кровавых соплях на земле.
Володя дал команду своим разведчикам и те ворвались в комендатуру. Стоящих возле машины, коменданта и Климова с водителем, остались охранять два партизана. А остальные, влетели, как ураган в комендатуру. Какое-то время оттуда были слышны выстрелы и крики. Потом были только резко подаваемые нашими отрывистые команды. Наконец из здания вывели двух офицеров и несколько гражданских.  Всех их собрали вместе с комендантом в одном месте. Один из разведчиков подбежав к грузовику сзади крикнул, чтобы все, кто там был немедленно вылезали и убегали отсюда, прятались…
  Машина мигом опустела. Затем под дулами автомата, всех этих «пленников», которые стояли рядом с комендантом загнали в кузов машины и посадили, как конвой, несколько разведчиков. За рулём был наш разведчик, переодевшийся в форму немецкого солдата. В легковую машину за руль сел Климов, рядом с ним сел комендант, а сзади взведя курки на двух «вальтерах» сел, уперевшись им в спины Володя, который приказал коменданту, которого знал в лицо каждый постовой и патрульный, выводить обе машины из района, в сторону востока. Комендант послушно сел на своё место и только ответил, что «Вы затеваете полное безумие!». Климов же сильно побледнел и беспрекословно исполнил все распоряжения. Колонна двинулась в сторону линии фронта.
 А что же Вещелюк? Что случилось с этой мразью? Очевидно, что судьба опять дала ему шанс выжить…
 В начавшейся стрельбе, отхватив по роже от немецкого солдата и мигом поняв, что его могут тут же расстрелять, Сашко притворился убитым и, затаив дыхание, лежал не шелохнувшись, благо для него, никакого интереса для наших не представлял. Добивать врага, как это было заведено у фрицев, принято не было! И, несмотря на то, что весь этот партизанский экспромт, был произведён очень быстро и грамотно с военной точки зрения, на Вещелюка уже никто не обращал внимания, а его животный страх, который сейчас им владел безраздельно, победил и замерший  и притворившийся убитым предатель, так и лежал на том месте, где ему дали по морде, не шелохнувшись! Замирая всей своей мерзкой трусливой предательской душонкой, от каждого звука и движения, рядом с собой.
       Колонна двинулась. Впереди ехал комендант на своём автомобиле, сидя на переднем сиденье под дулом «вальтера» и рядом с ним, управлял машиной Вася Климов, весь белый, стучащий зубами из страха и ужаса от предстоящей поездки. В спину ему так же упирался ствол пистолета. Двигаясь по наспех расчищенной для войск заснеженной дороге, сидя за рулём,  Василий Фёдорович уже немного успокоился и стал заискивающе спрашивать Володю, куда им ехать, понимает ли он, что дальше проехать будет значительно труднее, поскольку с приближением к линии фронта, патрули и дежурные посты уже будут предупреждены о том, что коменданта и его,  взяли в заложники и просто могут расстрелять. Потом, чтобы успокоить внимание Володи, стал клясться в том, что он такой же советский человек, как и он и устроиться на работу к немцам его заставили и готов был рассказать, что он чуть ли не подпольщик и разведчик. Володя, ехавший на заднем сидении, успокоил его хорошей оплеухой со словами: «Тварь ты Климов, мерзкая фашистская тварь и предатель! И поэтому сиди молча и не усугубляй своего положения, а то я тебя прямо здесь прикончу!». Немец сидел рядом и боялся пошевелиться. Лишь со страхом пучил глаза и старательно отводил их в сторону, чтобы не встретиться ими со свирепым русским, одетым в форму капитана вермахта. Он видел, что между русскими идёт какой-то диалог, но из-за полного незнания русского языка, не мог понять и даже прислушиваясь к говорившим, не находил никаких похожих на немецкие слов, чтобы хотя бы уловить смысл беседы. Однако после того, как Володя резко оборвал Климова дав ему оплеуху, понял, что даже если бы и мог понять, о чём говорят русские, всё равно, это ему бы не помогло. Вид сурового русского, хоть и одетого в форму немецкого капитана, не располагал ни к чему хорошему и уж тем более к разговорам о спасении. И из-за этого он старался, как бы влиться в сиденье, на котором сидел, чтобы стать менее заметным и очень боялся привлечь внимание. Он сейчас вспомнил рыбу камбалу, которая природой была изменена до ужасного вида с выпученными глазами и вывернутыми на одну сторону, из-за её жизни на дне морском. Вот и комендант сейчас представлял себя в виде камбалы, которая готова была слиться с сиденьем, в котором сидела, только бы выпасть из внимания противника.
  На улице начинало смеркаться.  Машина, подрагивая, двигалась по заснеженной дороге. Они благополучно миновали уже три населённых пункта. Везде, видя машину коменданта и его самого на переднем сиденье, а также следующий за ней грузовик, солдаты, не спрашивая документов, поднимали шлагбаум и вытягивались по струнке, отдавая честь. Видно, что известие о захвате коменданта и его помощника ещё до сюда не дошло.
    На перегоне, между деревнями, на крутом повороте. Почти заехав в лес, Климов неудачно вильнул рулём и машина, пойдя на юз со всего размаху угодила в сугроб, зарывшись почти по самые двери. Ехавшие подались вперёд от резкой остановки. Полетел вперёд и Володя, не удержавшись на заднем сидении. Он невольно выматерился  и сказав, что Климов ещё тот водитель, резко приказал обоим пассажирам переднего сидения вылезать, чтобы не загружать машину. Подоспевший грузовик зацепил легковушку и легко выдернул её из сугроба. Решили, не теряя времени, двигаться дальше. Комендант в страхе стоял возле сугроба на морозе и перетаптываясь с ноги на ногу, что-то очень просил у Володи показывая жестами, чтобы он обратил на него  внимание. Наконец, когда его взгляд попался на коменданте, Володя спросил фрица: «Was machst du da, Fritz? Was willst du?(что ты там мнёшься, фриц, чего ты хочешь)». На что комендант, поняв, что его наконец-то услышали, в полуприпрыжке выпалил: «ich bitte um Erlaubnis, auf die Toilette zu gehen , Herr Kapit;n(разрешите мне сходить в туалет, господин капитан)». И замер в ожидании решения. Володя вызвал одного из разведчиков из машины и отправил его вместе с немцем, в лесок. Кое-как продравшись сквозь снег, немец полез через сугроб. Разведчик держал его на мушке, понимая, что убежать фриц никуда не сможет. Отойдя на метров десять, немец встал спиной к разведчику и стал громко охать и ахать, сливая с себя лишнюю воду, чем напугал парня с автоматом.  Володя, наблюдавший эту картину, только рассмеялся в ответ. Вернувшись с места своего туалета, комендант даже повеселел и стал напевать какую-то мелодию, насвистывая что-то себе под нос. Володя подошёл к нему вплотную и дал ему оплеуху, зло сказав, чтобы тот заткнулся. Немец понял, что допустил лишнего и, кивая своей башкой, тут же сел в машину.  Климов тоже было засобирался, но Володя рявкнул на него и опять сел на заднее сиденье и взял их на мушку. Почти перед самым троганием, к их машине подбежал разведчик из грузовика и в открытое окно сказал, что когда они громили комендатуру, он захватил с собой немецкую рацию. Теперь всё, что творилось в эфире, было нашим известно. А знать было нужно многое! Что пропажу коменданта и Климова фрицы уже обнаружили, что за ними уже отправлен моторизованный взвод СС-овцев, которые должны быть уже на подъезде, так как летят на всех парах и уже предупредили следующий дорожный пост, что комендант и машина за ним следующая, взяты в заложники.  Володя понял, что придётся принимать бой и надо лишь выбрать получше позицию, но при этом скомандовал всем по местам и вперёд. Здесь в лесочке было не очень удобно, немчура, въезжая в лес, была настороже и готова к бою, а на открытой местности не ожидали западни, да плюс ко всему у них ещё надо было пройти минимум километров двадцать по полю в сторону. 
   Выехав на небольшую полянку с расчищенной дорогой, Володя понял, что здесь будет удобно сделать засаду. Он отправил несколько человек навстречу врагу, который должен был настигнуть их по дороге. Ребята расположились метрах в трёхстах сзади, в сугробах. Остальные рассредоточились за машинами. Которые поставили с обеих сторон дороги перегородив ими весь путь. Вскоре на дороге, вдали показались огни. Они быстро приближались. Послышался звук нескольких мотоциклов и машины. Как только весь этот транспорт пересёк линию нашей засады, тут же раздались взрывы гранат и треск автоматов и ружей. Немцы даже не успели спешиться из грузовика, их перебили прямо в машине. Два мотоцикла вместе с пассажирами точно так же буквально смели с двух сторон дороги, как только они проехали мимо засады. В итоге вся эта бравая команда, которую послали догонять и освобождать коменданта, бесславно прекратила своё существование, даже не доехав до стоящих на дороге машин коменданта и грузовика. Путь для наших разведчиков дальше был свободен. Но на следующей заставе их уже ждали. Однако до неё было километров двадцать пять, по карте.
      «О, Господи, как я задрыг!», произнёс разведчик, который поёживаясь, быстро шёл по дороге от горящего грузовика поисковиков эсэсовцев.
 Володя улыбнулся и произнёс весело: «Ну, так чего же ты от огня-то ушёл? Иди, погрейся!» и показал глазами на догорающий автомобиль. Разведчик, поёжился и продолжив движение поправил автомат на плече. «Ладно тебе смеяться-то!» К Володе стали подходить разведчики. Он дал команду на посадку в машины, предварительно оповестив всех, что впереди их ждёт засада и придётся прорываться с боем. Все только задиристо засмеялись-только что одержанная победа над врагом, нагнав адреналина в кровь сделала своё дело, все были готовы идти до победного. Погрузившись в машины, колонна двинулись вперёд.
    Отъехав пару километров, заезжая в очередной перелесок по ним начали стрелять из леса, причём стреляли издалека, практически не попав ни по одному автомобилю. Машины стали набирать скорость, уходя от обстрела, не понимая, что их пропустили специально, завлекая в мешок, в засаду. Дальше, километра через два, их встретил уже хорошо организованный огонь из леса, но стреляющие на мгновение остановились и, очевидно хотели взять врага в плен живыми, всех кто ехал в легковой машине, поэтому со стороны зарослей послышались возгласы на очень плохом немецком, но понять кричавшего не составило труда. Володя, высадил обоих своих пленников, всех офицеров из кузова и на чистейшем русском языке крикнул, что они русские и взяли в плен немецкого коменданта, его офицеров и предателя, который прислуживал в комендатуре. С той стороны не поверили! Тогда Володя, на чистейшем русском, а потом на немецком выругался, назвав стрелявших олухами и обматерив их в прямом смысле пошёл к засевшим в снегу разведчикам подняв руки. Через метров двадцать из сугроба вылез громадный мужик в огромном тулупе и валенках, который всё время держал Володю на мушке. Пока тот подходил, когда они сближались. Наконец расстояние между ними уменьшилось до двух метров и Володя, остановившись, сказал, чтобы мужик не обращал внимания на ту форму, в которой он был, сопроводив словами, что «так надо». Они поздоровались. Представились. Володя в двух словах рассказал про их приключения и про свой обоз, который остался в тылу врага. Здоровяк представился Сергеем Безымянским, председателем колхоза «Путь Ильича», что находился, как раз по дороге на восток. Колхоз весь буквально растерзали и сожгли немцы и судьба у жителей была очень похожа на Володиных подопечных, большинство отряда Безымянского, были мужики-колхозники, которых война застала чуть ли не в поле. К своим они пробиться уже не могли, а врагу сдаваться не хотели. Вот так всем колхозом и укрылись в лесу, в котором когда-то, ещё до войны, была метеостанция, в самом центре дремучего леса. Немец туда не дошёл, так как был занят своим победоносным движением на Восток. Володя рассказал, что они с отрядом ищут своих и хотели бы попробовать прорваться сквозь линию обороны фрицев и выйти к своим, но так уж получилось, что пришлось «брать» комендатуру и коменданта со всеми его холуями и прихлебателями, которые остались живы. Володя расспросил Безымянского, сколько по его мнению, до линии огня, смогут ли они прорваться, чтобы пройти к своим, на что Сергей Ответил, что в общем-то не так далеко, но там войск значительно больше и с пленными они сильно не повоюют. Немного помыслив, Володя сказал, а может быть они заберут всю эту немецкую шушеру и предателя Климова заодно, к себе, в отряд? А Володя всё-таки попробует прорваться? Сергей сначала воспротивился, заявив, что боится, что немчура и предатель долго не проживут, уж больно злые были его селяне на фрицев, но потом поразмыслив, сказал, что возьмёт их к себе на время, но с условием, что если наши прорвутся и приведут подмогу, то Володя заберёт их первыми. Здесь необходимо сказать, что в то время, война с Германией уже шла седьмой месяц, но все находящиеся в тылу у немцев разрозненные отряды советских людей, были в полной уверенности, что такое положение дел на фронте, ненадолго и наша армия вот-вот выгонит неприятеля с родной земли. На ту минуту, заявление Безымянского, что Володя приведёт подкрепление в первую очередь к нему, так и надеясь, что такое длинное проникновение фашистов на нашу территорию явление временное и их скоро прогонят с нашей земли. Как же они ошибались….
    Передав немцев и Климова людям Безымянского. Володя решил, что не следует терять время и надо пробовать продвигаться к своим, без остановки, обеими машинами. Они достаточно быстро доехали до следующего населённого пункта и выехали к шлагбауму настолько неожиданно, что немецкие солдаты, хотя и были предупреждены, что на машине поедет комендант и русские диверсанты, были ошеломлены отсутствием коменданта и тем, что из машины к ним вышел гауптман, который на чистейшем немецком языке сказал, что он едет освобождать коменданта и его офицеров, чем вообще ввёл в замешательство солдат стоявших у шлагбаума. Но когда один из них, попытался двинуться к будке, где находился телефон, гауптман преградил ему дорогу и просто тихо зарезал, настолько быстро, что солдат не успел даже пикнуть!. Второй  же часовой увидев это вскинул автомат, но нож, который метнул один из разведчиков, выскочивший из машины, зашёл немцу прямо под кадык. Тот только захрипел и рухнул замертво, даже не успев передёрнуть затвор. Но в будке, находились ещё несколько солдат, которые увидев все это забаррикадировались в помещении и начали отстреливаться. Разведчик, который метнул нож был ранен сразу в обе ноги и упал перед колесом машины, пытаясь отстреливаться, но через некоторое время парень, очевидно от потери крови, затих и умер. Володя все-таки успел спрятаться за машину и отстреливаясь, дал очередь по окнам будки. На какое-то время стрельба затихла, но через некоторое время, видимо для того, чтобы обмануть противника, дав ему выйти из-за машины, которая была укрытием, опять послышалась длинная очередь, результатом которой получилось ранение ещё одного разведчика и Володи. Пули попали в руку и одна из них пробила ухо. Мигом на плече, под ухом образовалось огромное бурое пятно. Рука, в которую попала пуля, так же повисла плетью. Он фактически оказался на открытой местности и передвигаясь к другой машине, прячась за неё, всё-таки попал под огонь немцев. Второй раненый парень отчаянно отстреливался, несмотря на то, что его тоже ранило, а пуля прострелила ему лёгкое и он стал задыхаться, тяжело дыша, хватая воздух широко открытым ртом. На морозном воздухе было слышно, как при страшном свисте пуль, воздух со свистящим звуком проникал, через пулевое отверстие в теле бойца, и он только кричал, чтобы не потерять сознание и очень тяжело обречённо дышал. Остальные разведчики спешились из машины и решили штурмовать непокорную будку с немцами, усилив огонь, не давая фрицам поднять головы. Но те заняли очень удобную позицию в будке и время от времени, по очереди, сквозь выбитое стекло буквально поливали площадку перед постом, ливнем пуль. Один из разведчиков решил попробовать обойти будку со стороны шлагбаума и решительно двинулся вперёд, но тут же был сражён наповал выстрелом немца. Наши потери росли, погибших было уже двое, двое раненых, один из которых, судя по всему, был в состоянии полуобморока, т.к. кровь из пробитого лёгкого, била через пулевое отверстие и мешала дыханию. Он полулежал на снегу за колесом машины и тяжело, корчась от боли, с хрипом часто дышал. Лицо его приобрело синюшный оттенок и было видно, что это агония и парню осталось жить несколько минут. Из последних сил он встал, опираясь на машину и понимая, что это его последние минуты, сорвал чеку с гранаты и попытался её бросить в окно к немцам, но сил для этого не хватило и граната , всё-таки брошенная, но не долетевшая, разорвалась прямо перед окнами будки, фактически никого из немцев не задев, как показалось. Но фрицы, увидев гранату в руках нашего разведчика, выпустили в него огромное количество пуль, фактически разворотив всю его грудную клетку первыми пулями и бросок парнем гранаты и не мог получиться, т.к. на землю уже упал погибший человек. Итак, погибших было уже трое. Володя понимал, что отсюда они уже не смогут уйти и спасти их может только чудо. Он огляделся и увидел, что у обеих машин, колёса были прострелены. За грузовиком прятались и стреляли остальные разведчики. И тут из леса, со стороны переднего края, выехало несколько мотоциклов с коляской и два грузовика, которые на большой скорости стали приближаться к шлагбауму. Все переглянулись и уже начали прощаться. В эту минуту бой затих и тишина, которую очевидно ожидали все, кто сидел в будке пропускного пункта, стали потихонечку, открыв дверь высовывать носы из-за двери. Немцы видимо подумали, что русские уничтожены, если не стреляют. Но увидев вылезающую из дверей ненавистную морду фрица вновь, кто-то из ребят дал очередь в направлении двери и от падения сражённого немца дверь будки с треском раскрылась и серая мышиная шинель немца, вместе с содержимым шинели, жирным боровом, убитого очередью вывалилась на улицу, упав ничком на землю. Изо рта на белый снег, полилась струйка ярко алой крови, которая стала растекаться в сторону от трупа, не успевая впитываться. Дверь в будку осталась открытой и не могла закрыться. В проём, сквозь темноту стали проступать какие-то тени, которые, как потом оказалось, были сформированы телами убитых немцев, лежащих один на другом. Трое поверженных врагов лежали в неестественных позах и от этого тень, которую они отбрасывали при выстрелах из автоматов. Была совершенно какой-то непонятной и уродливой формы. Кто-то из ребят, которые не теряли времени, уже были рядом с помещением успел забросить в будку гранату, уложив всех оставшихся в живых обитателей. И всё бы ничего, но к этому времени к шлагбауму уже вплотную подлетела колонна подкрепления, очевидно вызванная немцами по телефону и сразу сходу спешившиеся враги. Они начали буквально заливать всю видимую площадку перед шлагбаумом свинцом, поражая наших ребят одного за другим, наповал. В итоге, за несколько секунд, весь отряд был уничтожен.
    Вышедшие на площадку несколько солдат, во главе с офицером пошли осматривать поле боя, добивая ещё шевелящихся тяжело раненых разведчиков. Наконец они подошли к Володе, который лежал в форме гауптмана, на животе и держал обе руки будто бы опустив их за ремень. Группа карателей подошла поближе и офицер, очевидно старший над всей этой командой, сказал солдату, который стоял ближе всех к гауптману: «Мольтке, переверни его и достань его документы, а потом застрели! Он кажется шевелился!». Немец, ответил: «Да, господин обер-лейтенант», и потянулся, чтобы за плечо перевернуть Володю на спину, но в это мгновение он сам резко повернулся и, оказавшись на спине, быстро отпустил обе руки, которые держали две расчекированные гранаты. Синхронно щёлкнули взрыватели и на площадке громыхнул взрыв. Все фашисты, которые стояли вокруг Володи, попадали и тут же погибли, их буквально разорвало на куски. Всего разрывом было уничтожено семь немцев.  Этим же взрывом был убит и наш разведчик, командир разведгруппы Владимир. 
               
                Почти эпилог

          Так героически закончилась история защитников маленькой пяди советской земли, которую защищали молоденькие девочки, едва закончившие школу, первыми принявшие на себя удар немцев, но не дрогнувшие перед нацистской чумой, которая в 1941 году пришла на их землю. Вечная им память! Слава Вам девчонки! И большое Вам спасибо! Спасибо за нашу жизнь!

    О судьбе остальных персонажей, будет описано в продолжении повести. «Кочки-2»



ВСЕ СОВПАДЕНИЯ В ФАМИЛИЯХ, ИМЕНАХ, ОТЧЕСТВАХ-СЛУЧАЙНЫ И ЯВЛЯЮТСЯ ТВОРЧЕСКИМ ВЫМЫСЛОМ АВТОРА ПОВЕСТВОВАНИЯ.