БД. Глава 7. Источник бед

— Вы упоминали в нашем разговоре о третьей девушке… Не могли бы вы рассказать о ней поподробнее? — спросил Головин на очередном приёме.
Саша тяжело вздохнул, опустил взгляд в пол и спустя несколько секунд молчания произнёс:
— Это стало для меня вторым ударом, после ухода Оли… Мы с Катюшей ждали дочь.


Прошло две недели с тех пор, как Оля исчезла из моей жизни. Работа и мысли о будущем ребёнке постепенно возвращали меня к норме. Чувство страха и стыда уступало место эйфории от ожидания отцовства. Я всё чаще думал о том, что уже через полгода предстану в новой роли.
Начался второй триместр. Я стал проводить больше времени с Катюшей, внимательно следя за её состоянием. Оля, конечно, оставалась в подкорке воспоминаний, но мысли о ней были связаны скорее с беспокойством о её судьбе. Мне очень хотелось знать, всё ли у неё в порядке. Возможно, если бы знал, что с ней всё хорошо, тревожился бы меньше. Но это лишь догадки. В любом случае, большую часть времени я был сосредоточен на нас с Катюшей.
На восемнадцатой неделе я пошёл вместе с ней на УЗИ, где мы должны были узнать пол малыша.
— Поздравляю, у вас девочка! — с улыбкой произнесла врач ультразвуковой диагностики.
Мы смотрели на экран и радовались, хотя я, честно говоря, не понимал, где что находится. Радовался искренне. Пол не имел значения; теперь я знал, что это будет ещё одна женщина в моей жизни, которую я буду любить.
Мы с Катюшей вместе стали присматривать детские вещи. Пелёнки, распашонки, крошечные игрушки и милые наряды вызывали у нас улыбки, наполняя сердце теплом. Жизнь наполнилась мечтами о том, как будем заботиться о дочке. Задумывались об имени, но, несмотря на все старания, так и не пришли к единому мнению. Смеялись, спорили, приводили аргументы за и против, но в глубине души оба знали, что это лишь малая забота.
Катюша не жаловалась на плохое самочувствие, и в целом беременность протекала хорошо. Но на двадцатой неделе она вдруг начала жаловаться на лёгкое недомогание и болезненные ощущения в груди. В ожидании визита к врачу она сильно нервничала. Я решил пойти вместе с ней.
Ждал в коридоре, сидя на лавке. Она не выходила очень долго. Когда спустя почти сорок минут наконец вышла, я сразу заметил мрачное выражение её лица.
— Что случилось? — с тревогой спросил я.
— Срочно отправили на УЗИ…
— Что-то с малышом?
— Нет… — Катюша с загадочным и одновременно опустошённым выражением лица отвела взгляд и быстро пошла по коридору. Я вскочил и бросился за ней. Её шаги ускорялись, и я с трудом поспевал, не заметив, как следом за ней вошёл в кабинет.
— Выйди, пожалуйста… — тихо попросила она.
— Ты уверена?
— Да…
От мыслей о том, что же за дверью, я начинал сходить с ума. Что это значит? Что происходит? Снова долго ждал. Наконец дверь открылась, но вышла не моя беременная жена, а врач, которая, уточнив фамилию, спросила, муж ли я пациентки. Я утвердительно кивнул, и меня пригласили в кабинет. На кушетке сидела Катюша с пустым взглядом.
— Вам нужен маршрутный лист. Я дам направление к онкологу, — прервала вдруг мрачное молчание врач.
— Что? — недоумённо переспросил я.
В этот момент я услышал всхлипывания Катюши и, несмотря на смятение, продолжал ждать разумного объяснения.
— На УЗИ обнаружилось увеличение лимфоузлов. Надо перестраховаться.
Слова врача как будто давали надежду, что страшное слово «онколог» нужно лишь для предосторожности и что на самом деле ничего серьёзного не угрожает. Однако в глубине души я понимал: это всё равно тревожный сигнал.
Дальше всё происходило как в тумане. Я пытался одновременно успокоить Катюшу и слушать врача, которая объясняла, что нужно делать. Понимал, что жена не в состоянии адекватно воспринимать информацию. Но, честно говоря, и сам не был готов осознать всю серьёзность происходящего.
В голове крутилось: как же так? Мы ждали ребёнка, строили планы на будущее — и вдруг оказались перед лицом такой неопределённости. Страх накапливался внутри, но я старался выглядеть уверенно ради Катюши. Каждый её всхлип заставлял сердце сжиматься, и я понимал, что должен быть опорой в этот трудный момент. И как же хорошо, что могу поддержать её.
На нас обрушилась бюрократическая волокита. Катюша была в панике и растерянности, поэтому ответственность за все визиты к врачу пришлось взять на себя. Сначала предстояло записаться к онкологу. Меня удивляло: к врачу, от которого зависит буквально жизнь человека, запись — на месяц вперёд, в лучшем случае. Пришлось через заведующего выбивать талон в срочном порядке, и это при условии, что Катюша беременна. Я помню, как нервничал, стоя в очереди в ожидании приёма.
Сидеть в онкологическом диспансере было не по себе. Вокруг — тяжелобольные люди, которым можно было только посочувствовать. Их взгляды были полны страха и надежды, и я чувствовал себя неуместно среди этой боли. Пока ждал, когда жена выйдет из кабинета, невольно стал свидетелем разговора: в соседний кабинет просился интеллигентный и в то же время простой с виду мужчина; с дрожащим голосом он умолял медсестру о помощи — его жена уже третий день не могла есть. Голос звучал так, будто он молил о спасении, и в то же время чувствовал себя обременительным. Медсестра отнеслась к нему с пониманием и посоветовала обратиться в хоспис. Это слово пронзило меня. По телу прошёл холодок. Я невольно подумал: «хоспис — это конец».
Моё беспокойство за судьбу этого мужчины и его жены прервало выражение тревоги на лице Катюши, когда она вышла из кабинета.
— Что сказали? — спросил я, взяв её за руку.
— Пока ничего… Срочно надо делать биопсию… — произнесла она с дрожью в голосе.
И снова началась бюрократическая волокита: несколько звонков в регистратуру, снова очередь. Полдня, прежде чем удалось записать Катюшу на процедуру на следующий день.
Этот день мы провели вместе. Страшен был не столько сам факт процедуры, сколько ожидание результатов — гистологии. Три дня беспокойного сна, потери аппетита и нежелания заниматься чем-либо. На работе удавалось отвлекаться, но Катюша переживала гораздо сильнее: я слышал, как она ночами плачет в подушку, и видел, приходя домой, её глаза, полные слёз.
— Не накручивай себя, всё будет хорошо, — единственное, что я мог сказать, обнимая её. Я нежно прижимал Катюшу к себе, повторяя эти слова как заклинание.
Когда через три дня пришли результаты гистологии, я бы хотел, чтобы то слово, которое было написано в заключении, означало что-то совершенно другое — водное членистоногое животное или, в конце концов, знак зодиака. Но не болезнь… Как же так? Молодая девушка, ждущая ребёнка, получает такой ужасный диагноз. Она ежегодно проходила обследование и сдавала анализы. Как могло так случиться, что ничего не заметили раньше? Этот вопрос терзал меня не меньше самого диагноза.
Крик Катюши я запомнил на всю жизнь. Это был не просто звук — воплощение боли, словно её терзали дикие животные. Я продолжал говорить ей, что всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. И сам себя этими словами пытался успокоить.
Потом начался бесконечный поток записей к врачам: онкологу, маммологу, гинекологу, гематологу. Этот кошмар тянулся целую неделю. Родителям пока ничего не говорили — сами не знали, что будет дальше. А кошмар только усиливался.
По поводу Катюши был срочно собран консилиум докторов, где решался вопрос о её лечении. Врачей ожидала огромная проблема — беременность пациентки, осложнённая, как позже выяснилось, самой агрессивной формой рака. На первом этапе было принято трудное решение о родоразрешении на двадцать второй неделе. Врачи сразу предупредили: шансы выжить у ребёнка крайне малы. А дальше — химиотерапия.
Сам того не ожидая, я стал отцом намного раньше, чем предполагалось. Этот момент был наполнен противоречивыми чувствами — радость от того, что в моём сердце появилась новая жизнь, переплеталась с горечью утраты. Наша девочка осталась безымянной: у нас не было времени выбрать ей имя. Всего через пять дней она скончалась в реанимации. Я так и не увидел её — ни нежного личика, ни крошечных ручек, которые могли бы обнять меня. Вместо этого остался с пустотой внутри, осознавая, что жизнь, казалось бы, только начиналась — но вдруг резко оборвалась, оставив лишь горькие воспоминания о том, что могло бы быть.
Снова удар от жизни. Потеря ребёнка. Но тогда это было, пожалуй, наименьшее из зол. Я с ужасом наблюдал, как угасает моя лучезарная жена. Её тело и душа были истощены. Свет, который когда-то наполнял её, постепенно гас. Каждый день в больничной палате угнетал Катюшу ещё больше, отнимая последние силы. Я чувствовал себя беспомощным — будто всё, что мог, это просто быть рядом, но даже этого было недостаточно, чтобы облегчить её страдания. Каждый вздох, каждое её движение напоминали о том, как хрупка жизнь, и я не знал, как справиться с этой всепоглощающей болью. В этой бездне горя и страха мне хотелось лишь одного — вернуть всё обратно, чтобы спасти и Катюшу, и нашу девочку.
Как сказать обо всём родителям? Они ничего не знали. Ни о беременности — мы хотели рассказать близким в более торжественной форме чуть позже, — ни о болезни. Катюша не могла этого сделать. Поэтому я снова взял на себя тяжёлую ношу: сначала сообщил своим родителям о том, что Катюша была беременна, а затем — о её болезни, о текущем положении дел, и, наконец, её родителям. Я умолял их не беспокоить Катюшу расспросами, поэтому все звонки принимал на себя.
Не успев оправиться от родов и потери малыша, Катюша начала химиотерапию. Наверное, каждый из нас видел в кино, как выглядят онкобольные, но не каждый знает, каково это на самом деле. Я много читал о её болезни, ища ответы, но с каждым днём возникало всё больше сомнений; в особенности — поможет ли ей химиотерапия?..
Её длинные волосы сначала превратились в каре, а затем — в короткую стрижку, напоминающую мужскую. Но я продолжал любить её такой, какая она есть. Наблюдал, как она худеет, бледнеет и перестаёт улыбаться. В глазах угас тот самый огонёк, который когда-то заряжал всех вокруг своей энергией.
Я был рядом, поддерживал, говорил, что всё будет хорошо. Но ей не было хорошо. Процедура была долгой и мучительной. Я видел, как её надежда на выздоровление медленно угасает, как свеча, которую задувает холодный ветер. В глазах, когда-то полных жизни и энергии, теперь отражались страх и безысходность. Мы оказались в ловушке, и, несмотря на все попытки поддержать её, я чувствовал, как это испытание сломило её — она не только потеряла нашу дочь, но и боролась с болезнью, которая отнимала у неё жизнь.
Все мы понимали, что химиотерапия не помогает. Особенно это стало очевидно, когда врачи сообщили, что метастазы разрастаются. Они развели руками и сказали: «Ждать». Это было просто непостижимо! Я отказывался верить. Почему химиотерапия не помогла? Почему она продолжает болеть? Откуда у неё мог взяться рак!? Как раньше не могли заметить что-то неладное!? Почему у неё уже третья стадия!?
Спустя месяц лечения Катюшу отпустили домой. Вернулась из больницы совсем иной.
Новый год. Мы отмечали январские праздники дома, в кругу родственников и близких друзей. Я уверен, что все мы загадали одно единственное желание под бой курантов. Весь январь я обнимал её, целовал, говорил, что она по-прежнему самая прекрасная и лучшая жена на свете. Пока она была дома, я старался сделать всё, чтобы она чувствовала себя счастливой, хотя из-за болезни ей было тяжело это ощутить.
Когда ей стало хуже — забрали на «Скорой». Каждый раз, входя в палату, я чувствовал, как сердце замирает, и пытался скрыть тревогу за улыбкой. Навещал каждый день, искренне надеясь добавить хоть немного света в её тёмные дни. Я всё осознавал, но не хотел признавать реальность. Каждый взгляд на её осунувшееся лицо, каждое слабое движение напоминали о том, как тяжело ей. Пока я старался быть опорой, в коридоре её родители безутешно рыдали, и это ощущение безысходности давило на меня.
Каждый день я боялся любого звонка. А что, если это из больницы? Боялся услышать от врача ту ужасную фразу: «Всё». Мы не получали никаких прогнозов, но по виду Катюши можно было предсказать, что ситуация ухудшается. Я не знал, понимала ли она своё положение и что творилось в её мыслях в эти моменты. Держал её холодную ладонь и, глядя в уставшие глаза, молился за неё, надеясь, что мои молитвы будут услышаны. Внутри росло чувство вины и сожаления: я не проводил с ней последний год достаточно времени, не ценил каждую минуту вместе. Тяжелее всего было смотреть на родителей Катюши. Их страдания были невыносимыми; каждый раз, видя слёзы на их лицах, мне хотелось рыдать вместе с ними.
Зима в Москве мерзкая. А та зима была особенно мерзкой, словно сама природа решила отразить тот холод и безысходность, которые царили в нашей жизни. Каждый снегопад, каждая метель казались символом утраты и страха за будущее, и, глядя в окно, я понимал, что мир вокруг продолжает вращаться, в то время как наш мир рушился.
Я получил звонок в восемь утра. Глядя на дисплей телефона, в голове прозвучала эта ненавистная фраза, к которой я хоть и готовился, но до конца так и не был готов.
Моей Катюши не стало десятого февраля в 01:17. В тот миг мой мир опустел. Я до конца не мог поверить, что больше не увижу её искрящихся глаз, её заразительной улыбки, которая могла растопить даже самые холодные сердца. Мы больше не сможем прикоснуться друг к другу, поговорить о мечтах или просто посмеяться над чем-то незначительным, как раньше.
Я чувствовал себя тенью, когда скрывался на работе с другой девушкой. Теперь же Катюша стала реальной тенью, которая ускользнула от меня навсегда, оставив после себя пустоту. Каждый уголок квартиры напоминал о ней: недочитанная книга на столе, пустая чашка на кухне, одежда в шкафу…
Больничные хлопоты переросли в похоронные. Мне пришлось выбирать гроб для своей жены, подбирать одежду и заказывать панихиду. Эти три дня, полные бессонницы и голода, превратились в ад, где я изливал всю свою боль. Я не знал, что такое действительно рыдать от боли, пока не столкнулся с этой ужасной реальностью. Сначала дочь, потом жена.
Я купил цветы для своей Катюши. Как давно я не дарил ей букеты, полные ярких красок и нежных ароматов. А теперь появился повод… Наихудший из возможных.
Тринадцатое февраля. Москва, словно отражая мою скорбь, стала ещё мрачнее. Хмурые облака и серое небо сливались в одно, подчёркивая атмосферу безысходности, которая окутала меня. На похороны пришли родственники и близкие друзья, и всё внимание сосредоточилось на мне и её родителях. А должно было быть на ней! Это её последний день, когда она была на земле, а не в земле. Я не мог справиться с этим ощущением несправедливости. Я смотрел на гроб, который сам выбрал, и в нём лежала моя жена — хрупкая, бледная, словно спящая красавица. Внутри меня раздавался немой крик, и я молился о том, чтобы всё это оказалось лишь сном.
Это всё сон, думал я. На самом деле моя Катюша спит рядом, в нашей уютной постели, и вот-вот должна родиться наша дочь, с тем красивым именем, которое мы бы с таким трепетом выбрали вместе. Я представлял, как она будет держать её на руках, как будет смеяться и делиться с ней сокровенным. Но реальность жестока.
Панихида казалась одновременно бесконечной и слишком быстрой, чтобы я успел попрощаться. Словно в замедленной съёмке, я наблюдал, как друзья и близкие, сдерживая слёзы, шептали слова утешения. Я же винил себя во всём: что предал её в последний год жизни, что обманывал и изменял. Я ощущал себя виновным в её смерти. В тот момент, когда она покинула этот мир, мне хотелось самому уйти из жизни — чтобы только мой лучик, моя жена, могла жить. И вот я бросил на неё последний взгляд, прежде чем закрыли крышку гроба, мысленно извиняясь за всё: за предательство, за причинённую боль, за каждую минуту, когда я не был рядом, когда она нуждалась во мне. Я вспомнил, как её глаза светились радостью, когда она рассказывала о своих мечтах, — а теперь они навсегда остались закрытыми. Она так и не узнала о моём предательстве. Не узнала, как сильно я её любил. Как сильно страдал.
Я стоял, безмолвно глядя, как опускают гроб с моей Катюшей. В тот момент мне хотелось лечь вместе с ней и быть заживо похороненным, потому что смысл жизни исчез. Душа разрывалась от боли, и слёзы катились по щекам, когда я понимал, что больше никогда не услышу её смех и не увижу её улыбку.
Когда настал момент возложить ей цветы, я ощутил горечь утраты. Конечно, цветы надо дарить при жизни — я жалел, что это осознание пришло ко мне только после её смерти. Я вспомнил, сколько раз откладывал это простое, но важное действие, и теперь оно казалось таким бессмысленным. Хотел бы вернуть время назад, всего лишь на мгновение, чтобы сказать ей, как сильно люблю, как она важна для меня!
Вы можете смело заявить, что раньше надо было думать, прежде чем ходить «налево». И вы будете правы. Я действительно относился фривольно к жизни и к людям, которые меня окружали. До сих пор виню себя за это — за то, что не ценил то, что имел, пока не потерял. Ох, если бы только мои сожаления могли вернуть к жизни мою Катюшу!
Я не знал, как жить дальше без неё, как справляться с воспоминаниями, которые теперь были единственным, что осталось. В сердце зияла дыра, которую ничто не могло заполнить. Мир, когда-то казавшийся полным и ярким, стал серым и пустым. Я потерял не только жену — я потерял лучшую подругу, с которой можно было разделить радости и горести.
Каждый день, проходя мимо мест, где мы когда-то были вместе, я чувствовал, как воспоминания накатывают, как волны, унося в бескрайнее море печали. Искал её в каждом лице, в каждом взгляде, надеясь, что она вернётся, — но понимал, что это лишь иллюзия. Катюша ушла, и оставалось лишь смириться с этой ужасающей реальностью.
Единственным лекарством стал алкоголь. Другого выхода я не видел. Каждый день напивался до беспамятства, чтобы заснуть и не думать о смерти. О своей смерти. Это был мой способ убежать от реальности, которая стала невыносимой.
Через пару дней после похорон Катюша приснилась мне — яркая, живая, лучезарная. Она выглядела такой, какой я запомнил её, и этот образ остался со мной. Я проснулся с ощущением, что она всё ещё рядом, но, очнувшись, снова столкнулся с суровой действительностью.
Прошёл месяц после её смерти, и всё это время мы плотно поддерживали связь с её родителями. Утешали друг друга. Но в глубине души я чувствовал тяжесть вины: я — тот, кто не смог защитить её, тот, кто предал её доверие. Если бы они знали, что я виновен перед своей любимой!
Каждые выходные я ходил к её могиле. Стоял молча, погружённый в мысли. Смотрел на фотографию, где она улыбается, — и сердце сжималось от боли. Молился, чтобы она простила меня за всё. За то, что не ценил. За то, что не смог быть тем, кем она заслуживала. Этот ритуал стал моим способом общения с ней, но в ответ я получал лишь тишину.
Я стал роботом, механически выполняющим работу — просто потому, что так надо. В жизни не осталось ничего, что приносило бы радость. Несмотря на попытки родственников, друзей и коллег приободрить меня, я чувствовал себя изолированным, словно находился в другой реальности. Мне составлял компанию лишь алкоголь, ставший единственным утешением в этом мрачном существовании.
Мама помогла разобрать её вещи — моя рука не смела трогать ни одну из Катюшиных. В один из таких дней мне попалась её книга — «Божественная комедия». Я задумался, и внутри вспыхнул огонь осознания: я же заслуживаю наказания как минимум за прелюбодеяние. Я должен подвергнуться истязаниям, моя душа должна быть разбита о скалы преисподней. Я заслуживаю вечного Ада на Земле, а затем и в Том мире — потому что точно знал: для моей Катюши было заготовлено место в Раю. Мне представлялось, как, пройдя девять кругов Ада и Чистилище, я наконец окажусь в Раю и смогу встретиться с ней, моей женой. Но каждый раз эта мысль лишь углубляла мою скорбь.
Внутри меня бушевали страх, гнев, печаль. Как снова обрести радость, когда в душе царит лишь пустота и тьма? Вся жизнь превратилась в бесконечное чувство вины. Я загубил жизни трёх дорогих мне людей! Потерял жену, дочь, а ещё из-за своей легкомысленности — хорошую подругу с отвратительным клеймом «любовницы». Я погубил себя, и теперь, глядя в зеркало, вижу лишь разочарование и пустоту. Каждый взгляд напоминал: я сам стал причиной их страданий.
Не могу избавиться от мысли, что виноват во всём. Каждый день просыпаюсь с ощущением, что приношу лишь беду. Я сам стал своим самым страшным врагом. И правда — всё как в тех строках…


А если стал порочен целый свет,
То был тому единственной причиной
Сам человек: лишь он — источник бед,
Своих скорбей создатель он единый.