елена крюкова о рассказах

И вот, после воссиявшего в книге психологического романа, начинаются рассказы: распахиваются, как двери в разнообразные ситуации, в разноликие положения.

Эти девять рассказов – своеобразные стихотворения в прозе. Да, автор незаурядный поэт, и это все равно, в каком формате поэзия запечатлена, записана: в строчку или в столбик.

Исток «Летающей улитки» – в воспоминаниях. Их неизбывное чудо и пожизненная горечь (а может, радость?) открывает тайны времени (снова времени!):
 

Никогда. Я настаиваю, слышишь. Будущее целую, а прошлое давно сгорело. Ничего. Кажется, твои ресницы тогда чуть-чуть опалило? Не было, не было никакого тогда. Никого. Но твои ресницы… Мои? Нигде. Спроси меня, что там позади, в той глубине, в той темноте, и я скажу: пустота. Я отвечу тебе, не солгав: ты прав, никогда ничего никого нигде. Все действительно начина… нет, началось, уже началось.

И тропинка, и река, и непонятная грусть.

 

Река, текучая вода здесь – тоже символика времени. А зеленая тропинка, что ведет к струящейся воде, неожиданно превращается… в улитку. Кохлион, витки спирали, раковина, космический завиток, символ бесконечности, времени, бытия, самого Космоса, – лейтмотивом чего она здесь выступает? Сама земля закрутилась в спираль, а значит, нет возврата, если по тропинке идти вперед. Но мы обречены на это «вперед». У нас другого пути просто нет.

«Ведь и она, Вселенная, лишь ЛЕТАЮЩАЯ УЛИТКА».

Рассказ «Май дарлинг»: почему такой навязчиво английский этот репризный мотив? Может, это намек на уличную, городскую лирику «Битлз»?

И вот сегодня, да, да, история еще не окончилась, терпение, май дарлинг, и коляски уже свиристят, и памятник Кирову, почему-то оставленный в этих кустах, сияет мокрыми выпуклыми глазами. И вот сегодня, когда троллейбус, а я так люблю смотреть из окна, как на моем перекрестке поворачивает троллейбус, и в темноте его огоньки, и пассажиры покачиваются за окнами… Море волнуется только раз, май дарлинг.

 
Неповторимость, невозвратность времени такова, что уже не поправить цепочки событий: то одна любовь сменяет другую, то две любви наслаиваются друг на друга, и зачем в нас навек поселяется чувство вины, – а может, это вовсе не вина, а призрачная дымка воспоминаний, которые уже ни приукрасить, ни переписать…

«Ты?» – рассказ-диалог. Настолько живой и жизненный, насколько символично-кинематографический. Встретились двое, после многих лет естественной разлуки: жизнь разлучила, – собственно, опять материя времени. И болтают сбивчиво. О том о сем. Давно не виделись. И что? Что важного, единственного они могут, в потоке обоюдной болтовни, сказать друг другу? А может, ничего и говорить-то не надо?..

 
И тут вдруг он начал вспоминать, какими-то отрывками-обрывками – упавшими листочками. А вот ты, а вот я, а вот мы ого-го потом он… ты тогда на него так посмотрела я

– Что ты? – сумела вставить я.

– Ты так посмотрела и я решил ты его то есть вот такая помнишь еще листья кружились и губы были соленые у меня а ты не дала тебя поцеловать почему и красивый такой я решил что ты в него в общем оттого и…

– Оттого – что? – снова сумела я.

– Сбежал.

И тут я заметила, что над нами кружится кружится кружится чайка…

 
«Сомнительный» – рассказ про двух сестер. Одна – золотоволосый ангелочек, другая – Ася – к ней довесок, некий семейный горб (так говорят соседи). Старшая сестренка-ангел заболела энцефалитом. Девочка выжила, красота ее осталась при ней, но разума лишилась. Отец, еще до этого ужаса, ушел из семьи. Сестра умирает, мать уходит вслед за ней… И остается Ася одна. И в жизни ее появляется мужчина – она дает ему кодовое название «Сомнительный». И получается так, что все равно за этого Сомнительного, несмотря на свое первичное нежелание, она выходит замуж, и… И что?

И тут смещаются времена. Опять фокус с временем, не с пространством! Оно сжимается, схлопывается гармошкой в неведомое прошедшее, и Ася, сидя на морском берегу, кричит:

 
– Даша, выходи из воды, пора обедать! – позвала Аська.

– Ну, еще пять минут, ма! Можно? Пять минут?

…Страницами на ветру.

 
«Страницами на ветру» шелестят и кружевные юбки бабушки, видением выходящей из моря, подобно старой Афродите, в Асином сне, и дни и годы, и само дело Асиной жизни: она, психолог, может быть, сейчас пишет свою книгу о людях и их душах и сердцах, об их не утраченном разуме?

В рассказе «Ритуальчик» – снова женская судьба. Точнее, девичья: героиня Катя – студентка иняза. Жених, которого Катя все время именует «Мокроусов Валерий» (именно так, фамилия на первом месте, имя на втором, как в классном журнале…), вылечивает болезнь у некоего доктора Дмитрия Иннокентьевича. Катя от Мокроусова легко переметнулась к доктору; они с доктором гуляют; они с доктором целуются; они с доктором, в результате, оказываются в уютненькой однокомнатной квартирке, и там Катя с доктором согрешила, впав в состояние, близкое к прострации. И доктор, после такого серьезного события, вдруг улетел в срочную, и даже долгосрочную, и даже бесконечную командировку. А потом выяснилось, что Катина подруга тоже когда-то согрешила с тем доктором. И он точно так же в командировку улетел. Навек.

Катя не растерялась. У нее уже был жизненный опыт.

 
…И, встретив его на проспекте, сделала Катя вид, хотя сердце ее, казалось, выпадет из груди прямехонько на асфальт, что совсем его не замечает. Намеренно, разумеется.

А он кивнул.

Тем более что художник, рядом с ней идущий, был внешне эффектней сутулого и носатого Дмитрия Иннокентьевича.

 
«Большой, маленький и прислуга Люся» – рассказ скорее теплый и веселый, нежели драматический или лирический. «Большой» и «маленький» – это большой буржуй и маленький буржуй. Прислуга Люся рассказывает маленькому, новому хозяину Матюшечкину, о своей жизни. Что же ночью делать, как не отпускать на волю, как птицу, приступ откровенности?

 
И мне заявил, что я нищая раба его, а он мой господин, сын самого Царева! Так отец, когда я ему нажаловалась, вместо снегохода, посадил его латынь зубрить. Чтобы он потом в медицину шел. А зачем такой медицине? Бедняков хлоркой морить? Всю обслугу этот прохвост замучил, гоняет, как собак. Здесь-то, в деревне, на них работает немного: человек тринадцать всего с охраной, повара два, садовник…

– Повара два?

И пошло-поехало. Всю ночь рассказывала Люся Матюшечикну о большом. Ночь прошла для него, пролетела, точно один миг. А когда под утро решила Люся испытать на Матюшечкине свои чары, он ни в какую. Нет, говорит, прекрасная ты женщина, но люблю другую. Зауважала его Люся: тоже ведь кремень мужик оказался, хоть и маленький.

Но через три дня вернулась из странствий по казино и ночным клубам уставшая коленка и вышибла Люсю туда, куда она и хотела: в город…


Маленький буржуй Матюшечкин «положил глаз» на прислугу большого буржуя Царева, к себе зазвал. А влюблен был в другую девушку – «модельную коленку»… Все просто, усмешливо, реалии века обнажены, и глянец, и задворки, да что там говорить, они же вечные, как сам наш мир…

«Мотоциклист» выходит на тему мистики. Правда, мистика эта столь же поэтическая, сколь и узнаваемо-житейская: в церкви герой, по фамилии Свистунов, попросил Господа избавить его от странного дара – что ни скажет, о чем ни подумает, то и сбудется. Дар исчез, а в разговоре с другом, подвозящим его домой на машине, Свистунов признается в том, что пронаблюдал однажды знаковый случай, говорящий ему о том, что все он сделал правильно, подразумевая свой поход в храм и просьбу, обращенную к Богу:

 
– Никому не рассказывал, даже вспоминать не хотел… Понимаешь, когда вышел я тогда из церкви, возникло у меня странное чувство, будто от меня отделился какой-то человек, и он погибнет, а я буду жить… И вот, улицы две я прошел, смотрю – стоит толпа, страшная авария: парень-мотоциклист, сказали, мой ровесник, насмерть. Я остановился тоже. И вдруг чувствую, что его душа откуда-то сверху смотрит на происшедшее и, главное, на меня – и снова странная у меня, я бы сказал, жуткая, возникла мысль…

– Что это был не твой, а его дар?! – Машину тряхнуло.

Хмель внезапно и резко выветрился, Свистунов смущенно засмеялся:

– Мой – не мой… Все это сам понимаешь, всего лишь игры воображения!

 

Герой Свистунов всплывает на поверхность повествования в следующем рассказе – «Эрика». У девушки сломалась пишущая машинка; она отнесла ее в ремонт. Четверть века спустя Свистунов рассказывает коллеге Дарье Сергеевне о том, что когда-то он пришел чинить сломанную пишмашинку в мастерскую, и вот недавно тоже там побывал, а мастер-то там тот же самый, что и двадцать пять лет назад, и вот он вспомнил тот день, тот месяц и тот год, да, может, неточно припомнил…

 

– …представьте себе, тогда я прибежал «Оптиму» забирать и вот так же, в дверях, столкнулся с молодой девушкой, почему-то мне это сильно запомнилось. Казалось бы, совсем мимолетное, был то ли февраль, то ли март, но мела метель, этот случайный эпизод я иногда вспоминал и жалел, что так и не успел девушку разглядеть и не познакомился… В общем, ерунда, игры воображения. Метель… Пушкин, одним словом…

– Март, – сказала она. – Тогда был март.

 
Вот точно пушкинская «Метель». Дарья Сергеевна и оказалась той самой девушкой…

И в последнем рассказе книги вновь перед нами – Антон Антонович Свистунов. Он бродит у моря, по судакскому пляжу. «Что есть жизнь, тогда медленно думалось ему, так, перо чайки на воде, лунный блик, горсть песка: был ли я… был…»

Что есть судьбы? Переплетение времен? Главное в жизни – жить не по лжи. Эта солженицынская мотивация становится тайной красной нитью рассказа «Горсть песка». Оказывается, Свистунов именно такой. Он разводится с женой, не желая больше лгать, при отсутствии любви, ни ей, ни себе. В награду небеса посылают ему иную судьбу – по-настоящему родного человека:

 
– …Перо чайки на воде, – пробормотал он, глядя в ее глаза.

– …Блик луны, – улыбнулась она.

И в этом удивительном ее угадывании продолжения его вечной мантры вдруг открылось для Свистунова самое главное совпадение его жизни…

– …Горсть песка, – шепотом отозвался он.

– Горсть песка, – повторила она.

 
А песок-то – это ведь снова символ быстротекущего, невозвратного Времени…

Так замыкается образный круг книги.

А быть может, и судьбы.

 
* * *
 
Книга Марии Бушуевой «Чуть позже зажглись фонари» вдруг, после прочтения, меняет колорит названия. Этой вспышки света ждешь. Она обещает надежду на счастье.

Фонари зажглись понятно почему и когда.

Они зажглись после долгожданного поцелуя.

И перед новым, счастливым летним рассветом.

"Перед рассветом", журнал "Нижний Новгород",5, 2021