Жизнь насмарку

Он думал лишь о том, чтобы умереть как полагается. За прошедшую жизнь был спокоен: ни разу не нарушил устава. Просыпался до восхода солнца, совершал омовения не менее трёх раз, два дня в месяц не ел и не пил, навещал жену только с благословения наставника. После — уединялся и девять дней усердно молился, позволяя себе лишь сухари и воду.

Теперь, на смертном ложе, он проверил всё ещё раз: жена, сын и дочь в строгом чёрном – эх, до чего же хороши. Особенно дочка в траурной вуали и без этой вульгарной краски на лице. Изголовье к иконам, молитвенный пояс затянут священным узлом, белоснежная рубаха без пуговиц и завязок, курильницы, свечи — всё чинно.
Медленно и торжественно скрипели стрелки часов. Отойти не в то время — всё насмарку. Вот и Смерь уже склонилась, но праведник собрал последние силы и дрожащей рукой, остановил костлявую — ещё целых семнадцать минут. В звенящей тишине девять пар глаз (включая старуху Смерть) гипнотизировали часовой механизм.

Наконец минута настала, и все выдохнули — умерший в последний раз, остальные с облегчением.
Он был уверен — ангелы заждались.

Однако «там» он оказался в полном суеты, да к тому же не особо чистом городе — почти копии его родного. Без труда узнал улицу и свой дом.
В тёплой, залитой светом гостиной его встречали мёртвые: близкие, и дальние родственники, соседи, просто знакомые. Стол ломился от угощений: мясные деликатесы, вино, сигары. Гости смеялись, сыпали непристойными шутками. Жирный, смутно припоминаемый мужчина, хлопнул по плечу и гаркнул в самое ухо:
— Ну, дружище, теперь ты дома. Присоединяйся! При жизни не знал счастья, так тут оторвись. Ешь, пей, получай удовольствие.

Ошарашенного, растерянного новенького усадили рядом с пышной красоткой. Та нескромно хихикнула, прижалась, дыхнула алкоголем:
— Кажется, вашей жены здесь нет? — игриво осведомилась дама и её горячая рука под столом нащупала его бедро.

Праведник вскочил как ошпаренный и завопил:
— Черти! Грешники! Изыди, изыди, изыди!
Почивший святоша в припадке бегал вокруг стола. Размахивал руками, крутил какие-то пасы, грозил адом и кипящим маслом. Гости удивлённо взирали на спектакль, а пышная красотка жалостливо промолвила:
— Бедный, ещё от смерти не отошёл… тише, тише, иди ко мне.
Жирный же схватил припадочного и стал трясти так, что голова моталась туда-сюда, как у неваляшки. Тот жалобно скулил: — Где мой рай! Позовите ангелов? Я... Я буду жаловаться.
Гости принялись хохотать.

Когда истерика прошла, его подвели к маленькому окошку, отворили створку — и он увидел покинутый мир.

В его доме поминки. Семья за столом. Дочь сбросила траурную косынку и успела намалевать лицо. Даже не таясь, ворковала по телефону: «Ща не могу. Через час заезжай». Какова бесстыдница! Сын в наушниках азартно рубился с толпой зомби. Сосед-бабник ласкал коленку вдовы, а та рдела, как последняя… последняя…
— Блудница! — наконец подобрал слово праведник.

На столе, прямо под его фотографией с чёрной ленточкой, стояло огромное блюдо с запечёнными до коричневой корочки бараньими рёбрышками. В другой миске колыхалось прозрачное заливное с морковными звёздочками, листиками петрушки и белёсой кромкой жира. Словно тысячелепестковые лотосы распустились тарелки с колбасной, сырной и рыбной нарезкой. С трёхэтажной этажерки валились тарталетки с икоркой и тресковой печёнкой, прямо на скатерть сочилось масло с горы толстенных блинов. Рябили салаты, маринады, соусы, красное, сухое, полусладкое и беленькое в хрустальном графинчике. Лишь махонькая плашка кутьи, к которой так никто и не притронулся напоминала о причине собравшихся.
Родной брат поднял рюмку:
— Ну, как говорится, пусть земля ему пухом… теперь он там, среди святых…
Все театрально вздохнули и опустили головы.
— Ну а мы, грешные, тут… без него остались… дети вот сироты… эх… — за столом ещё раз вздохнули.
— Но мы, грешные, — продолжил брат, — должны найти в себе силы пережить утрату и… давайте уже мясца поедим.
Отбросив скорбные лица, присутствующие тут же кинулись разбирать яства. Сын швырнул наушники и натренированной на зомби рукой отбил атаки сестры на самые аппетитные кусочки.

Не в силах созерцать безобразие праведник хлопнул ставни.
— Как же так?! Неужели всё напрасно? Пост, молитвы, аскезы…
Жирный пожал плечами:
— Сам всё усложнял. Неужели думал, что тут за тобой следят, счёт молитвам ведут, в спальню заглядывают? Послушай, друг, никому до тебя дела нет — ни здесь, ни там. Хочешь строгости — дело твоё. Главное — другим радоваться жизни не мешай.

Праведник молчал.
— Может, где-то и есть рай, ад и суд. Но этот мир — просто отражение того. Пожил там — сюда переместился. Пройдёт время — снова родишься. Здесь — там, там — здесь. Как песочные часы: в одной половинке песок кончился — перевернули, и всё заново. А уж какие правила ты себе установишь — твоё дело.
Жирный хмыкнул, пододвинул тарелку:
— Так что хватит дурить. Давай попробуй мяско… ммм, тает во рту!

Праведник хлопнул рюмку водки. Мгновенно раскис, прижался к пышнотелой прелестнице и, всхлипнув, пустил слёзу по напрасно прожитой жизни. Она шептала слова утешения, ласково трепала редкую шевелюру, а он уже и не горевал вовсе — так, для приличия, похныкивал, вдыхая сладкий запах сдобного, как румяная булочка, тела.

Откуда-то, из неведомых глубин благочестивой души всплыла грешная мысль. Впрочем, почему грешная? Самая что ни на есть благая: «Пусть жена «там» поживёт подольше».