из романа томский телеграфист глава первая

               
Срочное
Секретно
Начальник Томского Губернского жандармского управления.
Октября 16 дня 1903 года

Томскому полицмейстеру

 Прошу распоряжения Вашего Высокоблагородия о прибытии во вверенное мне Управление к 11 часам утра 19 октября помощника пристава IV-го участка  г. Томска Бокатова и извозчика Трофима Леонтьева Куликова.

Полковник Ромашов            

 
Алексей Александрович Диев был до муки, до отчаяния потрясён. Протрезвевший, еле волоча ноги из полицейского участка — его отпустили за подписку о невыезде — брёл, шурша палой листвой и вспоминая слова тётки Стефаниды, думал горько, что его, сорокалетнего одиночку-холостяка, бес попутал жениться на красивой восемнадцатилетней Шурочке. Или поздняя любовь — демоново наваждение. Шурочка родила Диеву играючи троих детей подряд и заставила его бросить скучную, не сильно денежную должность мелкого чиновника — уйти в железнодорожные служащие, где платили много больше. Железная дорога кормила город, и работавших на станции ценили.  А Диев, возможно, и повыше бы поднялся по служебной лестнице Табеля о рангах — вскарабкался бы за счёт своего трудолюбия и кроткого характера. Правда, был тревожен и робок, оттого порой выпивал, зато начальству не перечил и отличался постоянной исполнительностью — таких, если не сильно ценят, зато, иногда о них вспомнив, продвигают на ступеньку выше в противовес опасным карьеристам-конкурентам. Он и внешне характеру своему соответствовал: небольшого роста, худенький, слегка подпрыгивающий при ходьбе — это если сильно торопился, тогда и серенькие прядки редковатых волос тоже подпрыгивали на его голове. Остроязычная Шурочка называла его, шутя, отцом-воробьишкой. Надо сказать, она любила почитывать нелегальщину. Всё запрещённое  почему-то ещё с детства будоражило ей кровь. В церкви её всегда так  и подмывало сделать что-нибудь неправильное, к примеру, вместо исповеди признаться батюшке в любви или картинно снять у иконы крестик, напугав стоящих рядом молящихся. О своих шаловливых мыслишках она, смеясь, рассказывала мужу. Он слушал, не одобрял, конечно, но и не возражал. Шурочке возразить — день терпеть от неё обиды и насмешки.

Собственно говоря, никакого отношения к нелегальной брошюре  и прокламациям, найденным полицией в его сюртуке, сам Диев, отставной титулярный советник, человек законопослушного тихого нрава, не имел.  Это младший брат его Шурочки, шалопутный Мишка, выгнанный из пятого класса реального училища и снискавший у гимназисток славу местного  героя-хулигана, притащил и спрятал компромат в комнате сестры, такой же заводной и огнистой, а после попросил Диева отвезти пакет какому-то неизвестному господину Лебедеву. Для смелости Алексей Александрович выпил, тут-то его и словил на площади извозчик Трофим. Извозом его Диев пользовался часто, да вот задолжал, а бородач оказался мстительным крохобором — из-за долга, пустячного, в общем-то, не к неизвестному Лебедеву повёз Диева,  а прямёхонько в полицейский участок. В пути, как назло, выпала из кармана  Алексея Александровича одна из запрещённых прокламаций, о чём зловредный извозчик торжествующе доложил в участке. Слава Богу, от страха и выпитого язык у Диева заплетался — и адреса Лебедева он бородатому доносчику сообщить не успел. И на вопрос, заданный в участке, куда направлялся, ответил «прокатиться для души хотел», губы прыгали, оттого звуки наскакивали друг на дружку — вряд ли слова ответа можно было разобрать. Но хоть и пьяноват был и от страха трясся, Мишку-хулигана не выдал. Сестру его, свою любимую Шурочку,  и детей пожалел: трое малых за её юбку держатся — от пяти до года.  Да и Мишка-недоросль ещё взрослого ума не набрался, для него все опасности пока — игра, не в тюрьму же его адресовать…

Ох, беда, беда, узнав о помолвке Диева, сокрушалась Стефанида Акинфиевна, жена его родного дяди Антония, известного в Томске протоиерея, это ж не девка — чёрт в юбке, едва ходить научилась, помню, уже скатерть со стола  в гостиной сорвала, озорница, да не просто сорвала, а ножонками своими ещё потоптала, прям по моей вышивке, сама-то она и сейчас ни шить, ни вышивать, только дай ей гитару — день напролёт будет, как цыганка, петь да развлекаться.

Родню, и свою, и по супруге, вытащил из Пензенской губернии в Томск отец Антоний. И на удивление — прижились. Сибирь всех вобрала и, несмотря на морозные зимы, пригрела. Зимой деревянная резьба томских домов обрастала снежным покровом, а когда звонили колокола, снежные хлопья слетали  с козырьков соседних крыш. Вся эта белоснежная узорная и летучая красота трогала тайные струны души Диева: титулярный советник был неравнодушен  к поэзии, сам в юности вписал пару романтичных стишков в альбом одной пензенской девице, голубоглазой блондинке. Та первая любовь, будто слившись с томскими зимами, давно утратила цвет юности, затонула в сибирской белоснежной дымке, на фоне которой Шурочка, яркая брюнетка, казалась экзотичным цветком.

Мать Шурочки была двоюродной сестрой Стефаниды Акинфиевны. В доме у своего дяди Диев с будущей супругой и познакомился, в кровном родстве они не состояли, оттого препятствий к женитьбе не было. Поговаривали в их разночинных кругах, что Наследник мог страдать гемофилией как раз из-за того, что в царском роду были браки братьев и сестёр…

 

Секретно

Начальник Томского Губернского жандармского управления

Октября 16 дня 1903 года
В Службу Движения Сибирской железной дороги

По встретившейся надобности имею честь просить распоряжения о высылке во вверенное мне Управление всех личных документов служащего в конторе заведующего Кондукторскими бригадами Алексея Александрова Диева.

Верно: Начальник Управления
Полковник Ромашов

 
Вечером примчался Мишка. Черноволосый, как сестра, тоже острый на язык и говорливый, лицом он походил на неё мало: ярко-зелёные глаза Шурочки у младшего брата сохранили округлую форму, но, потеряв зелень, приобрели столь блёклый голубой цвет, что порой казались белыми. В центре белизны, точно дыра револьверного дула, чернел зрачок. Тревожному Диеву иногда мерещилось, что через Мишкины зрачки веет потусторонним холодом. Приятная округлость Шурочки сменилась у брата юной худобой, немного тяжелили гибкий торс только ноги. Ни певческими, ни музыкальными дарованиями Мишка не обладал, а вот плясать был горазд — подрабатывал второй год в кордебалете театра, построенного по заказу купца Первой гильдии Евграфа Королёва, — оттого, наверное, мышцы Мишкиных икр окрепли. Правда, в театре, который так и звали — королёвским, музыкальных спектаклей было не так много, платили массовке гроши, а содержать шалопутного Мишку было некому: мать ушла в мир иной вслед за отцом одиннадцать лет назад, — подкармливала и помогала растить Мишку младшая сестра Стефаниды, живущая в своём доме на Садовой улице, некрасивая и очень добрая Олимпиада Акинфиевна, которую Мишка прозвал тёткой Лебёдкой. Она и упросила дядю Антония пристроить способного паренька работать на телеграф, поскольку читал и писал он бойко, разбирался в технике и покорил протоиерея тем, что легко исправил его телефонный аппарат. В Томске уже действовала телефонная линия — и протоиерею Антонию, правда, не как духовному, а как частному лицу телефон провели. Стояли аппараты в городской управе, в университете,  в библиотеках. Сеть обслуживала почти пятьсот абонентов, в том числе  Алексея Ивановича Макушина, бывшего городским головой. Делал Макушин много полезного: заработал городской водопровод, стали активно мостить улицы, появились новые больницы и начальные школы… А городская интеллигенция уважала его старшего брата, в 1873 году открывшего на любимой горожанами набережной реки Ушайки первый в Сибири книжный магазин.  За два десятилетия продав, как в городах Сибири, так и в сельских книжных лавках, несколько миллионов книг, затем учредил он в Томской губернии Общество содействия устройству бесплатных библиотек. Как раз у него  в типографии и книжном магазине появились первые телефонные аппараты.

А вот епископа Макария, от личного телефона отказавшегося, демократически настроенная интеллигенция не жаловала, несмотря на его огромную заботу  о народном образовании. Даже то, что епископ создал в Томске детские ясли, куда тут же определила старшего мальчика Шурочка, не прибавило ему лестных отзывов со стороны «прогрессивных сил». Сильно раздражал основанный епископом Дом трудолюбия при Иоанно-Предтеченском женском монастыре со своей типографией. Духовная литература всё чаще подвергалась даже в местной либеральной печати атеистической критике. Диев с детства верил в Бога и считал старого епископа почти святым, однако, опасавшийся насмешек Шурочки, выказывал такие консервативные, с её точки зрения, мысли только в доме дяди-протоиерея. Тот кивал и сетовал на утрату в обществе веры…

Мишка прибавил себе год — и уже третий месяц работал на телеграфе, следил за технической исправностью линии, причём использовал место службы и для помощи местной РСДРП — распространения прокламаций и запрещённой литературы, — совсем не беспокоясь о том, как бы отразилась его активность, попадись он полиции, на репутации уважаемого в городе протоиерея.  До нелепого случая с извозчиком всё у Мишки получалось ловко. Он обладал одной чертой, удивлявшей Диева: стоило им вместе выйти из дома, Мишка мгновенно растворялся на улице, точно Мишки рядом с Диевым и не было.  Ну, чисто как наш кот, говорил Диев Шурочке, оглянулся, а твоего брата и след простыл. Слова мужа Шурочка передала брату, и тот, без лишних раздумий, придумал себе псевдоним — Котов.

Поражали Диева и другие особенности Мишки: его обострённое чутьё  и буквально телеграфная способность быстро выуживать любую информацию. Вот и сейчас, примчавшись в семейный дом сестры, он осуждающе сказал не оправившемуся от потрясения Диеву: «Напились и всё завалили».

— Уже слухи идут по городу? — испугался Диев. — Извозчик болтает?

— Извозчик — дурак и мерзавец, но узнал я от Лебедева: у него внедрён  к жандармам свой человек. Хоть меня не сдали, и на том спасибо.

— А что меня ждёт?

— Что-то, — сказал Мишка сердито. — Ничего хорошего.

Видно было, что он осуждает за провал Диева и совершенно не винит себя.


Роман опубликован: в журнале "Дружба народов", 2, 2025;
в книге "Томский телеграфист",М., 2025