Азбука жизни Глава 1 Часть 388 Неугомонная!

Глава 1.388. Неугомонная!

— Справедливая, твоя внученька, Александр Андреевич!
—Всегда Ангелом была. В детстве блондиночка с вьющимися кудряшками и голубыми глазками. Как же хороша была, когда родилась.
—Но мамочка постаралась родить меня в Калифорнии. А там блондинок не было в таком количестве. Вот и была ангелочком. А сегодня от неё ничего не осталось?!
—Всё при тебе, родная!
Ксения Евгеньевна довольна,что появился мой дедуля в Лиссабоне. Дав нам возможность поговорить наедине. Не любит мою агрессию, хотя понимает, что в ней больше той правды, которой и открываю другим глаза. Столько ненависти накопилось в интернете, что диву даёшься, почему людям достойно не живётся. А что ты хотела? Защищена уже в третьем поколении, где кроме разума и благородства, как и труда в смысле учёбы и творчества в подходе к своей деятельности у мужчин больше ничего не было. Смешно, если бы они сидели в интернете, рассказывая, чего они добились в своих учёных трудах. Тем более они этот интернет и создали. Вот внучке ничего и не остаётся, как защищать этот прекрасный мир людей, за счёт кого и сегодня мир держится. Поэтому и пытаюсь достойно их защитить, как и для деток расчистить путь для дальнейших свершений. И дедуля понимает, что внученька не даст в обиду своих мужчин.

Я сидела напротив него, моего «дедули», и чувствовала, как его спокойный, учёный взгляд снимает с меня слой за слоем ту самую «агрессию», которую все видят. Он не судит. Он изучает. Как когда-то изучал сложные системы.

— Ангелочек… — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала не умильная нежность, а точность диагноста. — Внешность — это случайность генетики и географии. Ангельское — внутри. И оно никуда не делось. Оно просто сменило инструмент. Вместо кудряшек и голубых глаз — теперь вот это. Правда, которая режет. Защита, которая жжётся.

Он сделал паузу, глядя куда-то внутрь себя, в те самые «три поколения», о которых я говорила.
—Ты права. Мы не сидели в интернете. У нас не было на это времени. Мы его создавали. Как мост. Как инструмент. А они… они превратили его в помойку. В клоаку для той самой ненависти, от которой ты хочешь всех защитить. Забавный парадокс, да? Оружие против создателей.
—Не оружие, — поправила я тихо. — Отрава. Медленная, ползучая. Она разъедает не металл, а души. Особенно детские.
—Именно. Поэтому твоя «агрессия» — это не злоба. Это — иммунный ответ. Реакция организма на яд. Наш с тобой организм. Рода. — Он обвёл рукой пространство, в котором были и его книги, и мои мысли, и будущее наших детей. — Они могли бы молчать. Создатели. Как я. Уйти в тишину формул. Но ты — не можешь. Потому что ты — не только продолжатель. Ты — защитница. Ангел-хранитель, сменивший белые одежды на боевой доспех из фактов и чести. И да, — он кивнул с той самой, чуть уловимой гордостью, — ты не дашь нас в обиду. Потому что защищаешь не просто «мужчин». Ты защищаешь саму идею труда, разума и благородства. Ту самую, которую они выдают за слабость, а на деле — это единственная сила, которая что-то стоит.

В его словах не было лести. Была та же безжалостная ясность, с которой я сама разбирала чужие подлости. Он видел меня насквозь. Видел, что под напором моей «правды» бьётся всё то же детское сердце того самого калифорнийского ангелочка, который просто не мог смириться с несправедливостью. Тогда это была отнятая игрушка. Сегодня — отнятое достоинство целых поколений.

— Ксения Евгеньевна не любит твои методы, — констатировал он. — Она воспитана в другой парадигме: игнорировать низость, не опускаясь до неё. Это тоже сила. Но твоё время требует другой стратегии. Не игнорировать, а обезвреживать. Ты расчищаешь завалы, которые мы, увлечённые строительством, не заметили. Или не успели. Это — твой труд. Твоя учёба. Твоё творчество.

Он встал, подошёл ко мне и положил свою старческую, но всё ещё твёрдую руку мне на голову. Как когда-то, в детстве.
—Так что не переживай, что от ангелочка ничего не осталось. Всё при тебе, родная. Просто крылья выросли. И стали из стали. Чтобы было чем прикрыть тех, кто всё ещё держит этот мир на своих плечах. И тех, кто примет эстафету. Неугомонная ты наша. И слава Богу.

В его прикосновении и словах не было разрешения на войну. Было — признание. Принятие. Понимание, что моя битва — это закономерное продолжение его тихой работы. Не противоречие, а развитие. И в этом — была моя самая прочная защита. Крепче любой брони.