1. terra incognita

Золото. Бронза. Лазурь. Опаляющая жара. Все чувства обострены до предела, будто кожа содрана и оголены нервы. Откуда это ощущение... это яркое ощущение того, что ты — полная? Живая. Настоящая?
Откуда это невыносимое счастье, распирающее грудь?
Вдох. Выдох. Шаг вперёд. Зыбучие, раскаленные пески.
Только ты и бескрайняя пустыня.
Солнце.
Бесконечное небо.
Тишина.

Сильный, порывистый шквал. Ночь? Нет, не ночь — черные облака, застлавшие небо — пустыню накрывает песчаная буря. Она начинается так внезапно, что я едва успеваю поднять руки к лицу, дабы прикрыться ими, однако это не помогает.
Глаза наполняются песком. Волосы мечутся по лицу, повинуясь дикому ветру. Меня охватывает настоящий, первобытный ужас — стихия разыгрывается во всю мощь: не убежать, не спастись.

Крик вырывается из моей груди, песок наполняет лёгкие, забивается в одежду, всё тело пронзает жгучая боль, ноги подкашиваются.
Я падаю на колени, опираясь локтями в песок. Почему он вдруг стал таким жидким, таким... вязким.
Таким липким?
Сердце ускоряет ход, бьётся словно птица в клетке, когда смутные догадки озаряют мой разум.

Яркая молния пронзает чёрное небо и теперь я могу видеть во тьме так же ясно, как днём.
Вокруг меня одна кровь. Море крови. Кровь течет из моих глаз. Ею наполнены мои лёгкие, моя одежда. Во рту медный привкус.

Я в ужасе запрокидываю голову к небу, мне хочется кричать, но я не могу издать и звука. Из губ, по подбородку, стекают две липкие дорожки крови.

Громкий раскатистый грохот. Я никогда не слышала, чтобы гром был таким оглушительным. Или это... не гром вовсе? Смех?
Я почувствовала, будто за мной наблюдают.
Это ощущение вызвало во мне трепет.
Ужас, который охватил меня поначалу, стал отступать. А за этим последовали абсолютно дикие мысли — что так и должно быть.
Что я должна быть здесь.
Что это мой дом.
Я сглотнула кровь, наполнявшую рот и встала. Теперь песок под ногами больше не был вязким и я смогла твердо устоять на нем.

В очередной вспышке молнии я заметила рядом меч, внезапно возникший из ниоткуда. Он был большим, явно тяжёлым и дорогим. Вдоль клинка виднелась выгравированная надпись, гарда вся усыпана драгоценными камнями, рукоять огибает виноградная лоза, а на навершии красуется солнце с острыми лучами.

Я потянулась к нему.

Оружие оказалось на удивление лёгким и так удобно легло в моей ладони, будто было создано специально для меня.
Подняв его ближе к глазам, я под светом молнии прочла надпись, украшавшую его сталь.

divide et impera (лат. «разделяй и властвуй»)

Молния погасла. На секунду опустилась полная, кромешная тьма.

А затем небо под оглушительным грохотом резко рассекли сотни световых зигзагов, отчего стало светло, как ясным днём.
Я замерла, не в силах отвести взгляда от лезвия меча — в нем отражались мои глаза.
Секунду назад небесно-голубые, теперь — алые, цвета крови.

Меч в руках завибрировал, наливаясь тяжестью, совсем рядом раздался шёпот:

Imperitia pro culpa habetur (лат. «незнание законов не освобождает от ответственности»)

Эти слова огненным ядом разлились по моим венам, принося нестерпимую боль — словно тысячи раскаленных мечей разом вонзились в мое тело.
Я зажмурилась и в отчаянии закричала. Закричала так громко, как только могла.

А затем резко села на кровати, прижимая руку к груди, где бешено трепыхалось сердце.

За окнами занималась заря.


***
— Выглядишь неважно.
— Чувствую себя так же.
Морис, морщась от похмелья, прошел мимо друга, снимая на ходу пиджак и закидывая его на спинку стула. Рамси внимательно следил за ним, вальяжно развалившись на диване.
— Слово «этикет» тебе знакомо? — Ухмыльнулся Морис, возвращаясь из кухни и пиная его ногой по голени. — Развёл здесь свои мосты.
Рамси даже бровью не повел. Задумчиво постукивая большим пальцем по краю дивана, он не отрываясь наблюдал за ним, с несказанной тревогой следя, как тот заваливается в кресло в другом конце зала и переливает виски из графина себе в стакан.
Уже который день его друг напивается вдребезги, буквально до потери сознания, а потом в горячке надрывно молит кого-то о прощении. Когда же на следующий день речь заходит о том, чтобы поговорить с ним о происходящем, он лишь отмахивается, зарываясь в бумаги и делая вид, что погружен в решение неотложных задач.
Но на самом деле все эти задачи свалились на него, на Рамси. Легли на его плечи тяжелой ношей. Сеть отелей и ресторанов по всему миру ждала своего хозяина, а ему не было до этого дела — он сидел запрокинув голову и прикрыв глаза. Крутил по бедру стаканом с горючим.
Наконец после долгого молчания Рамси встал, поправляя идеально выглаженный костюм.
— Я не знаю, что с тобой происходит все эти дни, но прошу, возьми себя в руки. Я не могу бросать все дела и мчаться на другой конец города каждый раз, когда тебе захочется навалиться в стельку. Знаешь, сколько я сегодня заплатил очевидцам, прежде чем смог забрать тебя? Много. Очень много. И вчера. И позавчера. Теперь никто не знает, что ты был вдребезги пьян, но это «достижение» обошлось нам в круглую сумму. Приди в себя, пока не лишился репутации.
Морис ничего не ответил, лишь сжал губы и сильнее сомкнул пальцы на стакане. Рамси постоял ещё немного и тяжело вздохнув, направился к выходу.
Едва дверь закрылась за ним, в повисшей тишине раздался оглушительный звон. Морис допил остатки со дна стакана и, не целясь, швырнул его об стену. Следом на пол полетел графин — осколки брызнули во все стороны, по белому паркету медленно поползла янтарная лужа.
С минуту он сидел, слепо глядя в пустоту перед собой, а потом медленно поднялся. Шатаясь, прошёл через комнату к панорамному окну. Хруст разбитого стекла под ботинками разнёсся эхом по залу.
Обессиленный, он остановился у холодной глади окна и оперся в неё ладонями. В смутном отражении стекла напротив едва угадывались его черты, будто перед ним стоял незнакомец, чье лицо осунулось, стало походить на маску. Лишь одни глаза жили на нём — глаза, в которых плескалась немая мука.
Ему хотелось закричать, избить стену кулаками, смести всё вокруг, а потом застрелиться. Смерть давно стала его мечтой. Недосягаемой, холодной мечтой...
Содрогнувшись от собственных мыслей, он машинально устремил взгляд вниз, в мельтешащую толпу, жадно выискивая в ней желанный силуэт.
— Я чувствую тебя... Какое издевательство! Снова знать, что ты здесь и снова не иметь возможности увидеть, обнять, прижать к груди...
Он облокотился пылающим лбом о холодное стекло, пытаясь остудить внутренний пожар. Глаза закрылись. В горле встал ком.
— Где же ты? Где? — Едва слышно прошептал он, — куда мне бежать за тобой? Хочешь ненавидеть — ненавидь. Презирай. Проклинай! Только прекрати эти муки — дай мне увидеть тебя! Я даже с ума сойти не могу! Небеса! Я не могу сойти с ума! Сумасшедшим и то легче — они хотя бы видят тех, кого ищут!
Память, словно желая проверить его на прочность, услужливо подбросила ему образы — манящие, пухлые губы, о которых он грезил каждую минуту, глаза цвета ясного неба — смеющиеся, смотрящие на него с обожанием, которого он не был достоин.
Она предстала перед ним вся, с такой пугающей реалистичностью, что из груди вырвался тяжкий стон.
Он сжал кулаки... и разжал их. До крови вцепился зубами в губу.
— Прости меня. Прости! Прости...


***
Солнце пробивалось сквозь занавески, окрашивая комнату в золотисто-персиковые тона. Амаранта уже битые полчаса сидела в атласном пеньюаре у туалетного столика, бесконечно разглядывая стройный ряд своей обширной коллекции парфюма. Наконец осознав, на какое пустое дело она потратила половину утра, Мара моргнула, тряхнула головой в попытке прогнать наваждение и вымученно улыбнулась своему отражению. Странная тревога гложила её душу, колючим коконом обволакивая тело.
Сегодня ей исполнялось 22 года. И вроде бы этот день рождения ничем не отличался от предыдущих, но всё же... ощущения были иными. Неспокойными. Неясными. На душе скребли кошки.
Был ли тому причиной только этот жуткий сон?
Она обхватила руками плечи и прислушалась к себе.
Сердце стучало быстрее обычного, лёгкая дрожь пробегала по пальцам. В комнате царила тишина. Окна были плотно закрыты — ещё ранним утром, испугавшись лёгкого колыхания штор после своего ночного кошмара, она захлопнула их. Ни ветра, ни сквозняка. Отчего же тогда на коже ощущалось нечто чуждое, словно воздух был пропитан невидимой силой, давящей на нее?
— Что за вздорные мысли лезут мне сегодня в голову! — Нахмурилась она и попыталась отвлечься на повседневные дела — наряд, прическу, украшения, — но тревожность никуда не делась — она лишь росла.
Ей пришлось приложить усилия, чтобы сделать то, что всегда давалось так легко и естественно — собраться встретить новый день.
Что-то надвигалось. Что-то должно было произойти.
Вдруг по комнате пробежала лёгкая вибрация — тонкая чёрная тень, словно живая рябь, скользнула по полу и почти сразу исчезла. Амаранта вздрогнула, резко вдохнула и замерла. Груди будто на пару секунд коснулось нечто до боли холодное и острое, а затем так же быстро отступило.
— Это всего лишь страх... — Прошептала она, закрывая глаза и стараясь убедить себя в том, что ничего странного не происходило. — После такого сна у кого угодно крыша поедет.
Но сердце не слушалось.
Оно предупреждало.
И если бы сейчас Амаранта могла взглянуть на себя со стороны, её поразило бы то, как вместе с этим ледяным касанием, на долю секунды ее светло-голубые глаза полыхнули красным.
Точь-в-точь как в том страшном сне.

В это утро сборы заняли куда больше времени, чем обычно. Из дрожавших рук рассеянной Амаранты всё падало, ломалось, надевалось не так, как нужно. Из-за обломанного стика любимой помады, закатившихся далеко под стол, вне досягаемости её пальцев, румян и теней, случайно оставленной зацепки на нежном атласном корсете, купленном специально к сегодняшней дате, Маре пришлось заново выстраивать уже совсем другой образ на день.
Раздражение — не совсем то, с чего хочется начинать свой день рождения, но в этом мире выживают не сильнейшие, а те, кто умеет приспосабливаться к быстро меняющимся обстоятельствам и Амаранта хорошо это понимала, поэтому на судьбу никогда не роптала.
Пара нажатий любимого «Алиби» — и она, окружённая терпким ароматом из смеси полыни, ладана и кофе, приправленных сверху дубовым мхом и кедром, довольная остановилась у зеркала. Оттуда на неё смотрела высокая девушка с длинными тёмно-каштановыми волосами, заколотыми большим чёрным бантом, одетая в чёрный твидовый костюм-двойку с короткой приталенной юбкой, на лице – элегантный макияж в нюдовых тонах. Миниатюрные бриллиантовые серьги, подаренные родителями на прошлый день рождения, красиво дополняли образ, превращая его в настоящий изыск.
Заглядевшись на своё отражение, Амаранта невольно залюбовалась собой: изящными плечами, тонкой длинной шеей, осиной талией, гладкой бледной кожей без единого изъяна...
«Как же ты прекрасна, моя молодость! — Пронеслось у неё в мыслях. — И как быстротечна...»
Она вздохнула, отгоняя печаль, уже в который раз охватившую ее за это утро и стараясь не зацепить ногтями тонкие колготки, аккуратно надела черные туфли на небольшом каблуке, после чего одним ловким движением подхватила сумку и вышла из комнаты. По всему дому разносился запах свежей выпечки.
Амаранта потянула носом воздух и мечтательно улыбнулась: мама снова испекла ей утренний торт — постоянный сюрприз на каждый ее день рождения. Настроение сразу же подскочило вверх. Она бодро сбежала по деревянным лестницам, с лёгкостью спрыгнула с последней ступеньки, и, промчавшись через гостиную, ворвалась в столовую. Родители уже сидели за длинным столом, с улыбкой переговариваясь. А вокруг красовались разноцветные шары.
Когда она вошла, оба обернулись на звуки ее шагов и засветились от радости, окидывая ее восхищенными взглядами.
— Боже мой, какая же ты красавица! С днём рождения, дорогая! 22 года... Ты так быстро выросла!
Мама поднялась из-за стола и сердечно обняла её. Следом подошёл отец, с привычной сдержанностью, ласково пригладил её волосы и заглянул в глаза.
— Мы гордимся тобой, Амаранта. Наша умная, смышлёная, красивая девочка. Ты даже не представляешь, как мы счастливы, что ты у нас есть! Желаем, чтобы всё в твоей жизни складывалось именно так, как ты сама того захочешь, а мы с мамой всегда будем рядом — чтобы поддержать, помочь, разделить с тобой все радости и печали. Ну а теперь... Как обычно!
Он с улыбкой отступил в сторону, открывая вид на стол. Там уже красовался традиционный шоколадный торт со свечой, которую мама тут же бросилась зажигать. Родители весело подбодрили её:
— Загадывай желание и дуй! Давай!
— Хорошо.
Она подошла к столу под их аплодисменты и закрыла глаза. Глубоко вдохнула, тихо загадала желание. Затем улыбнулась и разом подула на свечку — пламя задрожало и погасло, а родители с радостными криками одновременно заключили её в объятия.
— Вот так! Пусть у тебя всё-всё сбудется!
— А ещё мы приготовили тебе ма-а-аленький сюрприз, но получить ты его сможешь только после учебы.
— Договор!
Амаранта звонко рассмеялась, ощущая тепло семьи, свет и радость этого утра. День только начинался и всё казалось таким лёгким, простым, волнующе-счастливым. Она даже позабыла о своем сне. Куда-то в дальний угол отползли тревога и дурные предчувствия. Нежно поцеловав мать в щёку, она следом крепко обняла отца, благодаря родителей за всё, что они для неё делают.
В такие минуты Амаранта особенно ясно понимала: семья — это её тихая гавань, место, где её любят всем сердцем, принимают и ждут.
— Ну что, попробуем торт? — Она посмотрела на часы, — боюсь, если я опоздаю, мистер Ламберт не простит меня даже в день моего рождения. Мои занятия начинаются с него.
— Ох да, конечно! Прошу.
Оживленно переговариваясь, они уселись за стол. Говорили обо всём: о будущем Амаранты, её профессии, перспективах. Она окончила школу с отличием, а теперь так же уверенно подходила к завершению университета. Её родители являлись уважаемыми в городе людьми: отец — известный талантливый хирург, мать — яркая художница. Ясное дело, что для своего чада они желали судьбы не менее слаще.
Завтрак проходил в лёгкой беседе, в смехе и шутках. Где-то на кухне шипел чайник, вазочка полнилась ее любимыми леденцами, за окном щебетали птицы. Амаранта чувствовала, как растворяется в этой гармонии — такой привычной, теплой, родной. Казалось, будто этот утренний уют никогда не закончится, но время неумолимо напоминало о себе — и тень мистера Ламберта, её строгого, пусть и справедливого декана, уже нависала над её безмятежностью. Когда родители заговорили о грядущем ремонте и дали ей высказаться о стиле новой отделки, (никакого белого и светлых тонов! Они такие бесцветные, унылые и вообще — вгоняют в тоску, хорошо бы оформить все в яркой и насыщенной палитре, например — красной), Амаранта аккуратно вытерла губы салфеткой и поднялась из-за стола, на мгновение задержав взгляд на родителях.
— Не обижайся, мама, но думаю, нам лучше найти хорошего дизайнера. Ты, бесспорно, самый талантливый художник из всех, кого я знаю, но ремонт дома — это не тот же уровень сложности, что холст. — Она на секунду умолкла, но убедившись, что мать не задели ее слова, с улыбкой продолжила: — спасибо за восхитительный торт. Всё, что выходит из-под твоих рук, всегда так прекрасно! Мне жаль, что приходится расставаться с вами так рано, но университет ждёт.
Родители довольно кивнули — их радовала её страсть к учебе.
— Все в порядке, детка, беги. Мы всегда сможем обсудить все дела вечером. Хорошего дня! И передавай приветы профессору Калебу.
Как ни старалась сдержаться Амаранта услышав его имя, лицо выдало всё за неё — она непроизвольно поморщилась, будто почувствовала запах гари.
Родители засмеялись такой реакции. Они были хорошо знакомы с ее деканом и в отличие от нее, имели о нем мнение куда лучше.
— Профессор Ламберт строг и требователен, Мара, но поверь, преподавателя лучше него не сыскать во всём городе.
— Ага, — пробормотала она, машинально поправляя одежду и вспоминая его вечные придирки. — Ну, я побежала. Всего хорошего!
Она направилась к выходу, но на пороге обернулась. Солнечные лучи заливали столовую. Родители, окружённые шарами и ароматом шоколадного торта, выглядели такими домашними и родными, что сердце девушки дрогнуло от нежности.
«Спасибо, что вы у меня есть. Я так горжусь быть вашей дочерью».
С этими мыслями она вышла на улицу и аккуратно прикрыла за собой дверь. Лёгкий ветер коснулся лица, Амаранта глубоко его вдохнула.
Город только просыпался: редкие машины, звонкие голоса школьников, шелест листвы в кронах деревьев.
Мир сиял в золотистых тонах утра.
Осень.
9 октября.

Наслаждаясь этими мгновениями, Амаранта не спеша зашагала вперёд; ветер играл её волосами, заставляя их слегка колыхаться. Телефон то и дело вибрировал от новых уведомлений: дальние родственники, знакомые, однокурсники, с которыми она не была особенно близка, но поддерживала хорошие отношения, — все спешили поздравить её с днём рождения. Мара с улыбкой читала их пожелания, время от времени отвечала на самые трогательные из них, а потом всё же убрала телефон, чтобы отвлечься от бесконечного потока сообщений и в полной мере насладиться этим утром.
Сама того не замечая, она полностью погрузилась в созерцание: как листья на деревьях меняют оттенки, как прохожие спешат по своим делам, как витрины магазинов отражают всю эту зарождающуюся суету. Казалось, улица сама рассказывала свои маленькие истории всем, кто по ней ступал, а аромат испечённого свежего хлеба, доносившийся из пекарни за углом, лишь дополнял этот осенний уют.
Уже у массивных ворот университета её окликнул знакомый голос:
— Мара!
Она улыбнулась ещё до того, как обернуться, — сквозь толпу студентов к ней протискивалась Минджи, радостно размахивая рукой. С разбегу она влетела в Амаранту и заключила её в крепкие объятия.
— С днём рождения!
— Ох, твои поздравления бодрят мощнее литра кофе, — засмеялась она, едва удержав равновесие.
— Не ворчи!
Минджи отступила на шаг и придержав Амаранту за локоть, восхищённо её оглядела.
— Как же ты хороша! — С искренним восторгом воскликнула она. — Чёрный — определённо твой цвет!
Амаранта смутилась, чувствуя как щёки заливает румянцем. Ресницы дрогнули, когда она на секунду опустила взгляд.
— Вообще, я хотела прийти в совсем другом образе. Но у меня сломалась помада, закатились тени под стол, а потом, на корсете...
— Боже, Мара, прекрати оправдываться, будто ты совершила какое-то преступление и просто научись принимать комплименты! Из сотен девушек, находящихся здесь, сегодня ты — самая роскошная! Ну-ка, скажи просто: «спасибо»!
Мара улыбнулась.
— Эм... Спасибо? — Неуверенно проговорила она.
Минджи вздохнула и покачав головой, свободной рукой нырнула в сумку. Её глаза загадочно блеснули. Девушка достала аккуратно завёрнутый свёрток и протянула его подруге.
— Что это?
— То, о чём ты давно мечтала.
Мара приняла подарок, с любопытством прокручивая его в руках. Упаковочная бумага переливалась её любимыми золотисто-красными оттенками.
— Спасибо, Мин. Но, право, не стоило...
Минджи закатила глаза и подхватила её под руку.
— Конечно же стоило, ты ведь именинница! Господи Боже, дай мне сил... Ну почему ты такая?
Мара с любопытством посмотрела на неё.
— Какая?
Она играючи стукнула пальцем по её носу.
— Дурная. Вредная. Чрезмерно самостоятельная. Мне продолжать?
— А у тебя, смотрю, припасён целый список?
— И однажды я тебе его обязательно зачитаю. А теперь пойдём, сегодня тебе лучше не опаздывать, — мягко подтолкнула она подругу вперёд. — Забыла, кто у тебя ведёт первое занятие? Внутри посмотришь свой подарок. Не сделает же он тебе замечание в твой праздник?
— Да откуда ему об этом знать?
— Он знает всё, Мара, поверь мне. ВСЁ.
При упоминании профессора, лицо Амаранты снова омрачилось — уже во второй раз за это утро. Она лишь безучастно пожала плечами.
Вместе они вошли во внутренний двор университета. Прямая, как стрела, аллея, вымощенная матовыми плитами базальта, была усыпана хрустящей желтой листвой. Стройные ряды клёнов, растущих вдоль неё, исполинами тянулись вверх, а старинные здания из золотистого камня, обрамлявшие двор по периметру, завораживали величием и высокими окнами. Их университет восхищал своей красотой.
— С тобой все в порядке?  — Спросила Мин,  — ты сегодня какая-то рассеянная и выглядишь уж совсем понурой и бледной.
— Всё нормально, — Мара небрежно махнула рукой и чуть заметно улыбнулась, стараясь успокоить подругу. — Просто плохо спала этой ночью.
«Ох, если бы ты знала, насколько плохо».
Минджи прищурилась, и на её лице заиграла лукавая улыбка:
— Что, думы о мистере Ламберте совсем не дают спать по ночам?
Мара от неожиданности поперхнулась воздухом и залилась краской.
— Что-о-о? – Яростно запротестовала она, — Мин! С каких это пор ты стала сплетницей? И причём тут он вообще?
Минджи поздоровалась с мимо проходящим парнем, ухмыляясь ее бурной реакции.
— Я же вижу, как ты на него смотришь, когда вы пересекаетесь в коридорах, — вкрадчиво протянула она, легонько толкнув её локтем в бок. — Вот, опять покраснела, а пришла такой бледной.
— Не неси чепуху, это от холода, — буркнула Мара, демонстративно отворачиваясь и поправляя волосы.
— Поэтому я вижу на тебе один тонкий жакет?
Казалось бы, краснеть ещё больше уже некуда, но у Амаранты получилось. Она медленно обернулась на подругу, вложив все свои мысли в один весьма красноречивый взгляд.
— Такая невоспитанность неприемлема в цивилизованном обществе. От тебя-то я такого не ожидала.
— Зная, что ты обычно вкладываешь в понятие «цивилизованное общество», я рада, что не подхожу под его снобские стандарты.
— Ну поздравляю, мисс Ли, только что Вы успешно вернулись к истокам: обезьян, слезший с дерева.
— Ух, как же тебя вынесло с одного только упоминания о Калебе.
Амаранта возмущённо замахнулась на нее подаренным свёртком. Минджи умело увернулась от удара и звонко рассмеялась, празднуя свою маленькую победу.
А университет между тем шумел своей привычной жизнью. Студенты спешили на занятия. Одни увлеченно о чем-то переговаривались друг с другом, другие громко смеялись с нелепых мемов в телефоне, третьи в панике листали конспекты на ходу; кто-то жонглировал стаканчиком кофе и стопкой тетрадей, а кто-то уже умудрился этот кофе на себя пролить и теперь отчаянно пытался оттереть салфетками пятно с одежды; по каменной дорожке, огибавшей безупречный газон, звонко цокали каблуки, со стороны старого библиотечного крыла доносилась громкая музыка — очевидно, забавлялся кто-то из первокурсников.
Мара и Минджи, обсуждая планы на последний год обучения, вошли в прохладный коридор, высокие стены которого эхом отражали шаги студентов. Мин, по профессии будущий архитектор, делилась планами по постройке новой школы, Амаранта — будущий искусствовед, нагло перечила ей в этом, высказывая мысли, что построить лучше новый музей: ведь нужно же ей будет где-то работать? После долгих пререканий, устав смеяться, они сошлись в одном — покидать любимый город они не планируют даже на обязательную практику и стажировку.
Поток людей расходился в разные стороны: одни спешили в аудитории, другие задерживались у огромных окон, чтобы полюбоваться осенним пейзажем, третьи оживлённо о чем-то спорили, стоя прямо посреди коридора.
Минджи заметила чувства своей подруги к человеку, который совершенно справедливо нёс звание самого сурового преподавателя в их университете, не так давно — и это её не на шутку беспокоило. Да, он, конечно, был очень хорош собой: высокий, спортивный, широкоплечий, с невероятно прямой осанкой, да и в отсутствии харизмы его нельзя было упрекнуть: мистер Ламберт отличался превосходным чувством вкуса, многие из студентов и даже преподавателей не раз копировали его стиль — профессор буквально купался в лучах славы и источал непоколебимую уверенность в себе, а это, как известно, всегда было очень сексуально. И всё же... Он и Мара? Пусть и вспыльчивая, упёртая временами, но такая хрупкая, живая и утончённая рядом с ним, безэмоциональным столбом. Для неё Минджи считала его совершенно не подходящим мужчиной. На неё он производил впечатление сноба. А снобов она очень-очень не любила.
— И всё же, — выпалила она неожиданно для самой себя, прижимая к груди папку, из которой выглядывали концы чертежей, — не могу поверить... Ламберт. Серьёзно, Мара? Ну, не спорю, есть в нём что-то такое, но...
— Силы небесные, Мин... — Зашипела Мара, подпрыгивая и оглядываясь по сторонам, — говори ты тише! И что на тебя нашло с этим Ламбертом?
— Думаешь, в этом коридоре до нас хоть кому-то есть дело?
Амаранта тяжело вздохнула. Если цепкий глаз подруги что-то подмечал, она уже не отступала так просто.
— Ну серьезно, с твоими внешними данными ты можешь заполучить абсолютно любого парня из здесь находящихся, — она широко обвела рукой коридор, — посмотри вон на Николу Чосича: такой горячий, молодой, дерзкий... Или вон на Матиаса Раса, если тебя привлекают умные — я все время вижу его с книгами и он достаточно хорош собой.
— Мин, остановись, молю...
— ... но ты ведь не будешь отрицать, что Калеб Ламберт старый, абьюзивный, жестокий...
— Ли Минджи!
— Что? Я ещё даже не добралась до самого интересного.
— Клянусь, я сейчас затолкаю тебя в ближайшую уборную и запру там наедине с твоим экспертным мнением, посмотрим, сколько ты продержишься без аудитории.
— В смысле без аудитории? Думаешь, туда никто не захочет зайти по нужде?
Амаранта едва слышно застонала, а Минджи лишь закатила глаза, будто это не она лезла не в своё дело, а все вокруг придирались к ней на пустом месте.
— Просто я переживаю за тебя. Он ведь и вправду тебе не ровня, его максимум – такая же противная и злобная мисс Эванс. Вот уж действительно идеальная парочка.
Позади них, абсолютно неожиданно и совсем некстати, раздалось лёгкое покашливание. Знакомый аромат табачного парфюма окутал их своим терпким облаком, прерывая опасную дискуссию. Они замолкли на полуслове и выпучив глаза от дурного предчувствия, медленно, не сговариваясь, обернулись.
Прямо за ними стоял мистер Ламберт, со своим неизменно строгим выражением лица. Его заинтересованный взгляд пересекся с их испуганными. Обеих посетила одна и та же мысль: давно ли он идёт за ними и как многое успел услышать?
— Мисс Ли. — Вежливо склонил он голову в сторону Минджи. — Мисс Ланкастер.
Его взгляд задержался на Амаранте чуть дольше, чем это было нужно для обычного приветствия.
— Доброе утро, профессор! — Пролепетала перепуганная Мин, вежливо кланяясь в ответ и едва не роняя свою папку на пол. — Мне... Эмм... — Бросив взгляд на подругу, она «внезапно вспомнила»: — совсем забыла! Мне же срочно нужно в библиотеку: мисс Бостон просила захватить для нее книгу об, эмм... Об острых углах и гранях в архитектуре. Встретимся после занятий? Профессор.
Обрадованная, что нашла, как ей казалось, вполне правдоподобную отговорку, она кивнула ему и шустро ретировалась.
— Стой, подожди! Мне же тоже нужно в библиотеку, мистер Уэстон просил прихватить ему... биографии скульпторов... — Ляпнула Мара ей в след, прежде чем успела понять, что несет.
Минджи пожала плечами: «прости подруга, но тут тебе придется выкручиваться самой, я тоже хочу жить», и состроив невинную гримаску, растворилась в толпе.
— И зачем же профессору математики понадобились биографии скульпторов? — Заинтересовался Калеб Ламберт, — но в любом случае можете не переживать — это подождет, он все равно явится сюда не раньше обеда.
Амаранта почувствовала, как щёки начинают гореть от подступающей паники. В отличии от подруги, лгала она очень плохо. Точнее, лгать она не умела вообще.
«Ох, что я с тобой сделаю, когда доберусь до тебя, — подумала она, мысленно посылая стаю койотов вслед за Минджи, — что я с тобой сделаю!»
Забывшись в вихре чувств и эмоций, она шагнула назад.
— Благодарю, что поделились со мной этой информацией, профессор. Если Вы не против, я пойду?.. Простите, боюсь опоздать на занятие, мне нельзя портить успеваемость. Мне нужно...
— Куда? — Спокойно перебил он ее. — Если не ошибаюсь, сегодня ваше первое занятие — мой модуль.
Амаранта мысленно стукнула себя рукой по лбу. Черт возьми — её семинар HIST315. Точно! Он совсем затуманил ей рассудок.
«Ну зачем же ты мучаешь меня? Просто уйди, оставь меня, ты же видишь, как я растеряна и смущена в твоём присутствии...»
— Пойдёмте, — предложил он ей, и жестом указал направление. — Нам в одну сторону.
Она на мгновение замешкалась. Ей отчаянно захотелось, чтобы земля под ногами разверзлась и поглотила её, но чуда не случилось. Под его терпеливым, ожидающим взглядом у нее не оставалось иного выбора: молча, почти незаметно кивнув, она закусила губу и обречённо поплелась следом за ним.
Они шли рядом по коридору. Сначала молчали. Амаранта старалась смотреть только вперёд, боясь выдать себя случайным взглядом.
Наконец мистер Ламберт неловко произнёс:
— Как началось ваше утро?
Амаранта удивилась его вопросу, но не подала виду. Студенты сотнями сновали между ними, то и дело здороваясь с ним. Некоторые из девушек прожигали ее завистливыми взглядами.
— Благодарю, профессор, изумительно. Осенью природа становится такой прекрасной.
Он кивнул.
— Есть что-то завораживающее в опадающих листьях — смотришь на них и задумываешься, как скоротечна жизнь.
В этот раз Мара не смогла сдержать удивления — ее брови поползли вверх. Что это с ним?
Не найдя, что ответить, она промолчала. Некоторое время они так и шли в безмолвии.
— Как поживают ваши родители?
Ещё одна попытка с его стороны.
— Прекрасно, утром просили передать Вам приветы.
Его строгое лицо потеплело, губ коснулась едва заметная улыбка. Он кивнул.
— Мы пересекались вчера с Магнусом. — Он замялся, затем, будто вспомнив что-то, добавил: — Кажется, у вас сегодня день рождения?
«Так вот для чего были все эти неловкие попытки завязать диалог! Отец рассказал ему, что у его единственного любимого цветочка сегодня день рождения и теперь он в положении, когда не может не поздравить».
Как можно равнодушнее, Амаранта повела плечами.
— 22 года. Старею.
— Что же мне тогда сказать в мои 35?
Амаранта впервые слышала его смех: искренний, не наигранный.
Это была музыка для ее ушей.
— Примите мои поздравления, мисс Ланкастер.
Она посмотрела на него. Почувствовав на себе этот внимательный взгляд, он тоже поднял глаза. Прекрасные, темно-карие глаза... Сердце Амаранты сжалось и на миг замерло.
Казалось, она была готова вечность разглядывать его: эту правильную форму лица, с сильной линией подбородка и четко очерченными скулами. Его высокий ровный лоб, слегка изогнутые широкие брови. Полные, такие чувственные губы. Бархатистую темную кожу...
«Как красив... Как же ты прекрасен...»
— Благодарю, профессор.
Он не ответил, лишь улыбнулся. Амаранта отвернулась обратно.
Так они дошли до семинарской комнаты. Смущенно, неловко, молча, но — искренне. Калеб держал положенную дистанцию — преподавателю негоже было оказывать какие-либо знаки внимания студенткам, это могло вылиться в большой скандал. Однако когда они одновременно потянулись к ручке двери и их руки соприкоснулись, он не сразу отвёл свою.
От этого случайного прикосновения Мара вздрогнула. Он не преподавал у неё со времён первого курса — два долгих года она наблюдала за ним лишь издали, а теперь снова была его студенткой. Скучал ли он по ней так же, как она по нему?
— Мисс Ланкастер, — ворвался в ее мысли вкрадчивый голос, — проходите в класс.
Магия рассеялась, она отдернула руку и поправив на себе жакет, вошла внутрь. Он последовал за ней.
Они влились в самый эпицентр хаоса — в настоящий дурдом. По кабинету, словно ядра из древней катапульты, летали скомканные листы конспектов — белые снаряды студенческого бунта. Воздух гудел от криков и смеха, а грохот падающих учебников сливался в оглушительную симфонию беззаботного веселья. На секунду Маре даже захотелось прикрыть уши, но это уже было лишним — едва профессор переступил порог и молча поднял руку призывая к порядку, как воздух мгновенно сгустился. Воцарилась гробовая тишина, в которой жалобный шлепок последнего бумажного снаряда о пол, прозвучал оглушительно громко.
Мара в очередной раз поразилась тому, какую власть Ламберт имел абсолютно над всеми. Даже самые отъявленные идиоты притихли и сели ровно, ожидая начало семинара.
Профессор обернулся к Амаранте, застывшей у двери. Его тёмные глаза поймали её взгляд и он сделал едва уловимый кивок.
— Мисс Ланкастер, — его голос, тихий и чёткий, сталью прорезал тишину. — Прошу, на ваше место.
Перед ней снова был декан Калеб Ламберт — холодный, профессиональный, равнодушный. Будто не было между ними секунды назад никакой теплой атмосферы. Будто он не задержал свою руку на ее, не улыбался ей по дороге на занятие.
Она понимала, что так и должно быть, но тем не менее не смогла сдержать разочарования. Так же равнодушно кивнула ему, не то в знак согласия, не то в знак сухой благодарности и под прицелом десятков глаз прошла к своей парте, чувствуя на спине жгучие уколы женской ревности.
Профессор секунду смотрел ей в след. Он успел разглядеть это огорчение в ее глазах и им овладело сожаление. Кожа рук до сих пор горела от прикосновения к ней — оно длилось всего несколько секунд, но пробудило в нем такую бурю... Ему впервые настолько отчётливо, настолько подробно до мельчайших деталей, захотелось прижать ее собой к двери, — плевать, что видят! Прижать, и...
Он резко мотнул головой в сторону, прогоняя наваждение, вспоминая совесть и правила. Её подруга была права — он слишком стар для нее. Слишком черств. Да и зачем ему нужны эти перетолки в коридорах — что он с ней всего лишь ради ее молодого тела? Он видит ее интерес к себе, конечно же. Не слепой ведь? Но за время его преподавательской деятельности, сколько таких влюбленных взоров он уже повидал? Какая студентка не влюблялась в своего строгого, умного профессора, не мечтала о нем? Это же канон дешёвой, банальной эротики. Это проходит и проходит очень быстро. Но... но он ведь тосковал по ней, разве может он это отрицать? Или всё же не тосковал?
Он запутался в своих чувствах, истомился.
Тогда, 3 недели назад, он ведь пришел вечером к ним в гости не для того, чтобы поболтать со своими старыми друзьями: Аллорой и Магнусом. Он искал ее. Он пришел к ней. Или всё-таки не к ней? Её не было дома, она отдыхала у родственников в другом городе. И он огорчился, он...
В его мысли неожиданно ворвался тайфун ощущений — тот сон предстал пред ним ярко, во всех красках.
Ему снилась библиотека. Та самая, университетская, с бесконечными стеллажами, пахнущими старыми книгами и пылью. Полумрак. Лишь ветхая лампа на столе отбрасывала слабый отсвет, выхватывавший из темноты её силуэт.
Она сидела за массивным дубовым столом, погруженная в конспекты. Из одежды — лишь длинная льняная сорочка цвета утренней дымки. Свободная не по размеру, она сползала с одного плеча, обнажая хрупкий изгиб шеи.
Он подошёл к ней сзади, не издавая ни звука. Его тень накрыла её. Она вздрогнула, но не обернулась — во сне такая же гордая, как и наяву.
Его руки легли на её плечи — медленно, почти невесомо. Лён, будто подчиняясь их движению, сам собой сполз вниз. Пальцы скользнули по обнажённой коже, нашли у основания шеи трепетную точку пульса и замерли там на мгновение, ощущая бег быстрых ударов. Движение вниз, к ключицам, было естественным, как дыхание.
Он склонился ближе и его обоняние заполнил её запах — сладковатая, ликёрная вишня, смешанная с пылью старых фолиантов; ладонь утонула в волосах: мягких, податливых. Губами он коснулся нежной кожи у самого основания шеи и принялся покрывать её медленными поцелуями, чувствуя как под ними вздымается и опадает её грудная клетка.
— Мистер Ламберт... — Прозвучал в тишине ее дрожащий, хрипловатый голос.
Ответа не последовало. Вместо слов его руки скользнули вниз, обхватили её талию и одним плавным, но решительным движением подняли и усадили на край стола, развернув лицом к себе. Конспекты с сухим шуршанием рухнули на пол. Льняная сорочка, окончательно сдавшись, сползла к талии, мягкими складками ложась на линию живота.
Он задержал на ней взгляд, пьянея от увиденного: томные глаза, приоткрытые влажные губы, резко вздымающаяся грудь... Во сне не существовало спешки. Здесь царила лишь сладостная пытка медлительностью: он намеревался растянуть это блаженство — пропустить каждый его миг через себя.
Коленом он мягко раздвинул её бёдра, не отрывая взгляда от лица, залитого краской стыда и желания. Он видел, как дрожали её ресницы, ловил каждую тень, пробегавшую по её лицу.
Последующие прикосновения стали логичным итогом этого томительного напряжения — пальцем он нежно очертил линию её губ, затем опустился ниже, ведя ладонью по шее, между грудей, по плоскости живота. Туда, где собравшаяся тонкая сорочка скрывала всё остальное. Приподняв её ногу, он обвил ею свою талию. Обнажил бедро. Пальцы нашли край белья и легко отодвинули его. Она выгнулась навстречу его руке, тихо застонала, и этот звук чистого желания прозвучал в гробовой тишине библиотеки громче любого признания в любви.
Её дыхание стало прерывистым, его собственное сердце яростно стучало, требуя большего. Каждый нерв в нём пел.
Он сходил с ума от желания, он хотел её.
... И прежде, чем сон подарил ему финал, он проснулся с ее именем на устах. Один. В холодной постели. Сердце колотилось где-то в горле, а внизу живота всё ещё пульсировало навязчивое, смущающее тепло. Предательское возбуждение сжало его плотной волной, заставив сглотнуть сухо и резко. Воздух показался ледяным на разгорячённой коже.
Он зажмурился пытаясь отдышаться, вытеснить остатки сна. Но призрачное эхо каждого прикосновения всё ещё жгло кожу — под одеялом он чувствовал неудержимую тяжесть желания, такую же яркую и постыдную, как и сам сон.
Это было восхитительно. Это было сладостно. Это сводило с ума.


... Он резко выдохнул. С силой сжал веки, пытаясь отогнать воспоминание. Затем снова открыл их. Перед ним была аудитория, тихие студенты и она — она... Сидящая на своем привычном месте, со скукой оглядывающая стены.
И тут он снова ощутил это. Резкий, унизительный прилив крови в паху — мгновенную и неумолимую реакцию тела на свои воспоминания. Брюки внезапно стали тесными, каждое биение сердца отдавалось навязчивой пульсацией внизу живота. Приятное тепло разливалось по жилам, сжигая остатки его привычного хладнокровия. А семинар уже нужно было начинать. Сейчас.
Калеб прокашлялся в кулак и сделал шаг назад, к преподавательскому столу, позволяя его массивной деревянной туше скрыть возникшую неподобающую проблему. Он судорожно сглотнул, надеясь, что его лицо не выдаёт паники. Мысли метались, пытаясь выхватить из памяти заготовленные вопросы для дискуссии, первый тезис семинара, — но мозг выдавал лишь обрывки того сна: лён на её коже, запах вишни, тихий стон, его фамилия, сорвавшаяся с её губ...
Он сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль должна была вернуть ему контроль. Он должен был заставить себя дышать ровно, сделать вид, что просто задумался на секунду.
Но он не мог оторвать взгляда от нее.
Калеб чувствовал, как с каждой секундой его тело все больше отказывается ему подчиняться, помня о девушке куда яснее, чем разум помнил о своих обязанностях. Он терял контроль над ситуацией — первый близкий контакт после столь долгой разлуки оказался сильнее его привычной сдержанности. Он был шокирован и растерян.
Ему нужно держаться от нее подальше. С этого момента — больше никакого контакта, лишь избегание и равнодушие. Они из разных миров и он уже давным-давно не мальчишка-практикант, чтобы терять голову от буйства гормонов.
Избегать, избегать, избегать.
Эти обещания, данные самому себе, помогли ему немного успокоиться. Калеб снова откашлялся и раскрыл папку с планом семинара. На титульном листе крупно значилось:
«HIST 315: Власть, религия и общество в древнем мире».
Его взгляд скользнул ниже, к расписанию:
«Неделя 1: Сакральное и светское: взаимодействие жречества и власти в древних обществах».
Он обхватил ладонью край стола, чтобы унять дрожь в руках, и заговорил. Голос его, на удивление, прозвучал довольно ровно:
— Итак, сегодня, на нашем первом семинаре, мы поговорим с вами об одном из важнейших аспектов политической организации и становления ранних государств — нас ждёт разбор сложных, зачастую противоречивых взаимоотношений между жрецами — носителями сакрального знания и правителями, олицетворявшими закон и порядок.
Он на секунду замолчал, по привычке пробегая взглядом по аудитории и задержался на Ней. Амаранта, даже отдалённо не предполагая, какие бури бушевали в душе её всегда хладнокровного преподавателя, сидела, подперев ладонью подбородок и с интересом вслушивалась в его речь. Как бы она не относилась к нему, как бы её не ранило его равнодушие, она любила выступления мистера Ламберта. Будь то лекции или семинары, они всегда являли собой особый, увлекательный опыт — профессор был виртуозным рассказчиком, умевшим завладеть вниманием аудитории с первой же фразы, превращая сухие исторические факты в захватывающие повествования. Его голос, низкий и уверенный, действовал на людей гипнотически, а умение расставлять драматические паузы и акценты, заставляло сердца слушателей замирать; неудивительно, что места на его модулях расхватывались в первые же часы после открытия регистрации.
Именно такой — идеальной — картина и представлялась теперь со стороны: блестящий профессор ведёт семинар, увлеченная студентка слушает.
Но под этой маской — в каждом слове и в каждом вдохе — тлела их общая, тщательно скрываемая буря.
— Во многих ранних государствах между сакральной и светской властью складывались непростые отношения. — Продолжил он, тщательно подбирая слова. — Это не всегда было открытое противостояние — чаще тонкий танец союза и соперничества. Жрецы выполняли важнейшую функцию посредников между божественным и земным: они толковали пророчества, проводили ритуалы и оказывали влияние на решения правителей, тем самым превращая сакральное знание в инструмент политического воздействия. При этом их влияние не ограничивалось пределами храмов и дворцов. Обладая значительным авторитетом среди населения, жрецы во многом формировали религиозные представления общества, влияли на отношение людей к правителю и определяли, насколько его действия соответствовали представлениям о божественной воле.
Амаранта заносила короткие заметки в блокнот, когда виски пронзила резкая боль. От неожиданности ручка выпала из ее руки, она громко зашипела, но тут же сжала губы.
— В свою очередь, монархи стремились заручиться поддержкой жрецов, чтобы укрепить свой престол и упрочить собственную власть. Взамен они предоставляли жречеству защиту, привилегии и доступ к государственным ресурсам, тем самым усиливая его влияние и общественный статус. Одобрение жрецов могло укрепить легитимность даже самого слабого правителя, тогда как утрата этой сакральной поддержки грозила подорвать его авторитет и сделать уязвимым перед лицом придворных интриг и мятежей.
Прошедшая так же быстро, как появилась, острая боль снова с удвоенной силой пронзила, теперь уже, всю её голову. Мара вздрогнула, с трудом удержавшись, чтобы не подскочить на стуле, случайно прикусила язык, в попытке сдержать лёгкий вскрик.
Во рту появился обжигающий привкус крови. Снова. Прямо как в том сне — яркий, солоноватый до осязаемой реальности.
Одно только беглое воспоминание о ее ночном кошмаре заставило внутренности скрутиться в тугой узел. Мара в ужасе крепче оперлась руками о парту, чувствуя накатывающую на неё дурноту.
Профессор тем временем выдержал паузу, давая словам обрести вес и лишь затем продолжил, обратившись ко всей группе:
— Но что же происходило, когда хрупкое равновесие между сакральной и светской властью нарушалось? Любая попытка одной стороны утвердить своё безусловное превосходство над другой — будь то стремление жрецов подчинить себе светскую власть или же дерзкая попытка правителя действовать без оглядки на их авторитет, полагая себя единственным воплощением божественной воли на Земле, — неизбежно вела к одному итогу. Какому же?
Перед глазами Амаранты заплясали мушки, как рой мошкары. Мир начал плыть. Она проморгалась, отгоняя накативший морок, но легкое головокружение не прошло, а только переросло в тошноту. Холодная волна поползла от живота вверх, к горлу, и рот заполнило едкой кислотой. Воздух в аудитории вдруг стал тягучим и липким, как сироп. Она в легкой панике сглотнула, скосила глаза в сторону окон. Что, черт возьми, происходит? И почему они закрыты, когда на улице так тепло?
Нехорошо душно. Попросить открыть? Но это — привлечь лишнее внимание, лишние взгляды, ненужные вопросы. Нет, лучше перетерпеть. Наверное, съела что-то не то за завтраком, вот желудок и бунтует — сейчас всё пройдет.
— Это приводило к серьёзной нестабильности и подрыву существовавших устоев. — Ворвался в её затуманенный разум голос профессора. — История даёт нам немало примеров: политические кризисы, заговоры, кровопролитные столкновения. Но важно понимать, что подобные переломы редко происходили внезапно. Чаще всё начиналось с постепенного ослабления доверия, с накопления мелких противоречий между различными центрами власти. Эти процессы могли тянуться годами, внешне почти не проявляясь, пока скрытое напряжение наконец не перерастало в открытый конфликт. А теперь давайте обратимся к вашим наблюдениям. Какие случаи нарушения этого хрупкого равновесия вы исследовали?
По аудитории прокатился деловитый шорох — студенты почти синхронно потянулись к блокнотам и распечаткам. Мара тоже раскрыла тетрадь с заметками, игнорируя хаотичность и дрожь в своих пальцах. Мысль о том, что её может стошнить прямо на семинаре у всех на глазах, из-за чего она станет главной темой обсуждений в университете, охватила её, отчего симптомы лишь усилились. Она подготовила такое блестящее выступление к этому семинару, но теперь, кажется, будет вынуждена оставить всю проделанную работу при себе, сосредоточившись лишь на одном — чтобы не опозориться на глазах у десятков людей.
Постепенно острая паника стала перерождаться во что-то иное, более глубокое и размытое. Похолодевшие пальцы и подкатывающая тошнота сменились странным, ранее никогда не испытываемым чувством — нарастающей волной лёгкого, ненавязчивого дискомфорта, ощущением нереальности происходящего, едва уловимым давлением в висках — будто от долгого чтения при тусклом свете. Стремясь хоть как-то взять себя в руки, она на этот раз списала всё на банальное переутомление от подготовки к диспутам и сделав глубокий вдох, заставила себя сосредоточиться на общем ходе семинара, цепляясь за его ключевые тезисы.
Один за другим начали звучать осторожные предложения: кто-то вспоминал примеры из прочитанных текстов, кто-то пытался сопоставить разные источники. Профессор то мягко направлял обсуждение, то спорил, уточняя детали. И постепенно разговор становился всё более оживлённым.
Как и недомогание Мары — всё более сильным.
— Профессор, предлагаю рассмотреть в качестве примера Эссарин, — уверенно предложил Лоренцо Бьянки, откладывая ручку в сторону. — Мне кажется, история этого государства наиболее наглядно демонстрирует, как светская и религиозная власть переплетались и влияли друг на друга.
— Любопытный выбор, — раздался голос через ряд. Мара, борясь с усиливающейся тошнотой, обернулась, сталкиваясь глазами с Ирис Доусон. — Но разве Эссарин не слишком исключителен? Его трансформация была чересчур стремительной. Может, для анализа подойдёт более постепенный переход — Боваль?
Мистер Ламберт слегка качнул головой, перехватывая нить дискуссии.
— Спорно, Ирис. Именно резкость перемен в Эссарине и делает его столь ценным для изучения. Но что мы на самом деле знаем о падении его теократии?
Профессор поднялся из-за стола, подошёл к доске и мелом рассёк её на две половины. В центре он набросал корону. Воздух в аудитории стал совсем густым, Маре пришлось сделать глубокий вдох, чтобы унять нараставшую слабость. Ей показалось, что стены приблизились, сжимая пространство, плотно окружая ее.
— Давайте разберём этот пример подробнее. Древний Эссарин, ныне известный как Брастель, — некогда самое «жреческое» государство в мире. Сегодня — страна передовых технологий, развитого образования и процветающей экономики. Но прежде? Две могущественные жреческие династии, более полувека сохранявшие хрупкий паритет при старом Благословенном, внезапно столкнулись с новой реальностью: молодой наследник престола... избрал иной путь.
Ладони вспотели. Кожа под одеждой стала липкой. На лбу выступил холодный пот, Мару пробрал озноб.
Голос Лоренцо донёсся до неё приглушённо, будто издалека:
— Шестой по счёту Благословенный отказался играть по их правилам. Вместо этого он перевернул саму доску. То, что началось как придворная интрига, очень скоро вышло за стены цитадели. Современники называют это «Великим расколом».
— Верно, Лоренцо. Но как ему удалось провернуть это? Ведь жрецы были не просто духовными лидерами, а целым институтом власти. Аннабель, ваше мнение?
Слова профессора звучали всё громче, больно резонируя в голове. Её дыхание стало прерывистым, рваным и хриплым, звуки в аудитории растягивались и отдавались тяжёлым эхом. Мара вцепилась пальцами в парту.
— Известно, что споры среди историков не утихают, — осторожно ответила Аннабель. — Но, на мой взгляд, он просто сумел использовать внутренние противоречия жреческих каст: сталкивал их интересы, играл на их жадности и амбициях.

Дальше слова растворялись, словно сквозь воду. Амаранта тонула, тонула...
Она уходила под лед, лёгкие жгло, каждый вздох давался всё сложнее.

«...Истинная опасность оставалась незамеченной — потому что они смотрели только друг на друга...»

«...С его приходом полились реки крови. Досталось не только соседним государствам, которые вынуждены были ему подчиниться, но и его собственному народу. По сей день самый беспощадный правитель в истории страны...»

Тело стало ватным, во рту пересохло. Боль нарастала, превращаясь в тупой, монотонный гул. Солнечный свет, играющий на парте, стал резать глаза. Мара отвела взгляд в сторону, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Ей вдруг показалось, что в аудитории пахнет не только смесью множества разных парфюмов, но и чем-то другим... Пряным, терпким, как дым от догорающих костров. Дыхание её стало сбивчивым. Мысли путались. Она изо всех сил пыталась цепляться за реальность, но та ускользала от неё всё быстрее.

«...Жрецы были недовольны. Он нарушал многовековой баланс, который был обязан хранить...»

«...Но даже они — те, кого считали гласом богов на земле, ничего... не подозревали...»


Перед глазами проплыла тяжелая золотистая ткань, шуршащая по каменному полу. Амаранта с силой моргнула, прогоняя мираж.
Да что с тобой происходит?!

Голоса то отдалялись, будто долетая из глубокого колодца, то обрушивались на нее оглушительным гулом.

«...Они привыкли, что их боготворили и боялись. Власть ослепила их настолько, что они потеряли бдительность и не заметили очевидного...»

Хор голосов дрогнул, исказился. Поверх раздался другой: чужой, надменный:

Sed omnis potestas sanguine paratur. Parata es? Redire. Ut. Tuum. Recipias? ( лат. «но любая власть достается кровью. Готова ли ты? Вернуться. Чтобы. Забрать. Своё?» )

Перед глазами заклубился дым, запах ладана и сушёных трав стал таким явным, что она почувствовала его горький привкус на языке.

«Власть... Власть... Власть...»

Ей почудилось, что на ее плечи наброшен не легкий жакет, а тяжелая, давящая мантия, расшитая золотыми нитями. На пальцах заныли призрачные кольца, а на лбу будто загорелся ледяным огнем массивный головной убор. Она увидела себя не в аудитории, а в огромной, полутемной зале с каменными стенами. Перед ней на коленях стояли люди в белых одеждах. А потом белые одежды, зал, ее наряд, — стали красными... Один из поклонявшихся поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза.

Боль в висках мгновенно достигла апогея, превратившись в ослепительную белую вспышку. Аудитория резко пошла куда-то вбок. Парта уплыла из-под рук. Последнее, что она успела осознать, — это испуганный вздох кого-то из парней справа и грохот собственного тела о прохладный линолеум.

И мир поглотила тьма.



***
Я нашёл тебя здесь — брошенную всеми. Отвергнутую. Выкинутую, как ненужную вещь, как игрушку, которой наигрались.
Я слышал твои предсмертные хрипы. Видел твои последние слезы. Они не были слезами страха перед смертью — это была боль. Боль предательства.
Ты плакала так горько, что я услышал тебя раньше времени. Мое царство должно было стать тебе домом, но я решил все иначе. Я даровал тебе жизнь. Используешь ли ты её во благо или во вред — решать только тебе.

А ТЕПЕРЬ...

...УЗРИ.

Тьма ожила. Тени зашевелились, и я будто оказалась в комнате, обтянутой чёрным бархатом. Никого кроме меня здесь не было.
Голос звучал отовсюду, и одновременно - из ниоткуда.

Впереди возникла девушка. Она парила прямо в воздухе, в дорогих шелках, золотых украшениях. Руки раскинуты в стороны, голова опущена на грудь, лицо скрывают густые каштановые волосы.
Я двинулась к ней, зачарованная. С каждым моим шагом тени склонялись, отступали пропуская меня вперёд и тут же смыкались за спиной, будто кланялись.

Я остановилась перед ней. Протянула руку. Замерла. Секунду поколебалась. И всё же отвела её волосы в сторону.

Это была... я.


Сердце пропустило удар, земля качнулась под ногами. Сзади пронзительно свистнул воздух.
Я не успела обернуться.

Первая стрела вонзилась мне в грудь. Я вскрикнула: не от боли, — от неожиданности и ужаса. Вторая ударила в плечо, сбив с ног. Третья рассекла живот.
Я рухнула на колени, хватаясь за раны. Крик отчаяния сорвался с губ и наполнил все пространство вокруг. Боль жгла так, что хотелось выть.
Разве могут обычные стрелы рвать душу подобно тому, как их железный наконечник рвет плоть?

Я подняла голову. Девушка надо мной теперь была полностью обнажена и все ее тело оказалось покрытым шрамами. Она плакала так же отчаянно, как и я.
И тогда я протянула к ней руку.

ТВОЯ МАТЬ УЧИЛА ТЕБЯ МИЛОСЕРДИЮ, НО ГОТОВА ЛИ ТЫ ПРОСТИТЬ ЕЁ И ТЕХ, КТО ЗАПУСТИЛ В ТЕБЯ ЭТИ СТРЕЛЫ? ГОТОВА ЛИ ТЫ ПРОСТИТЬ? ГОТОВА ЛИ ТЫ ЗАБЫТЬ ЭТУ БОЛЬ?

— Нет, нет! — Закричала я, хватаясь за голову, не в силах вынести этого голоса, — пожалуйста, хватит! Прекратите! Мне больно!

Снова знакомый оглушительный грохот. Знакомые всполохи молнии. Опять?! Это всё повторяется снова?!
Паника охватила меня. Я рванулась, заметалась, пытаясь вырваться из объятий этого кошмара, найти из него выход. Тело ныло, налилось свинцом.

Я снова лежала в пустыне, на боку, истекая кровью. За мной снова кто-то наблюдал, но теперь этот взгляд рождал не надежду — бесконечный страх.

Песок подо мной дрогнул и превратился в трясину. Страх стал перерастать в неконтролируемый ужас. Неведомая, могучая сила беспощадно затягивала меня вниз, не оставляя никаких шансов на спасение.
Слезы застилали глаза.

Я в отчаянии забила руками по поверхности, пытаясь выбраться.

Я не могу погибнуть, не сейчас! Ещё слишком рано. Моё время пока не пришло!

Снова меч рядом, как в прежнем сне. Но теперь я не протянула к нему руку. Сейчас мне слишком сильно хотелось жить, чтобы концентрироваться на чем-то ином, кроме своего дыхания.
Трясина заглатывала меня всё глубже, она уже коснулась моей груди, так больно стиснула рёбра, что по щекам полились слезы. Их соль обожгла искусанные, потрескавшиеся губы.

Я заплаканным взором обратилась к небесам, не зная, что на них искала. Чего от них ждала? Я ещё не смирилась, но уже была близка к этому.

И вдруг все разом кончилось. Исчезла буря, трясина, ночь. Я лежала на теплом песке, распластав руки, солнце слепило сквозь сомкнутые веки. Я едва дышала.
Надо мной кто-то склонился, изящные пальцы убрали со лба прядь волос. Счастье, свет, нестерпимая радость — разлились внутри. Невыносимо захотелось открыть глаза, но тело слишком ослабло и больше меня не слушалось.
Тогда раздался женский бархатистый шёпот, окутавший меня в теплый, нежный кокон:

festinationis comites sunt error et poenitentia (лат. «спутники поспешности — ошибка и раскаяние»)

Пальцы задержались на моем лбу, слегка надавили — и этим движением будто вытолкнули меня из сна.

memento, aditum nocendi perfido praestat fides (лат. «помни, доверие, оказанное вероломному, даёт ему возможность вредить»)

Тело пронзила мелкая дрожь.

Я распахнула глаза, всем своим существом вырываясь из этого кошмара.

... И с размаха ударилась о чью-то широкую, крепкую грудь.

Это была грудь Калеба.


***
С глухим вскриком, вырвавшимся из самых недр истерзанной души, она подскочила у него на коленях и судорожно вцепилась в ткань его водолазки, схватилась за серебряную цепочку на его шее. Глаза её безумными бликами впились в него. Губы раскрывались, будто она хотела что-то сказать, но лишь мучительные стоны вырывались наружу.
Он замер, с болью глядя на ее иступленное состояние. Сердце его бешено колотилось. Все клятвы держать дистанцию, данные себе утром, рассыпались в прах перед этим абсолютным отчаянием.
Никогда прежде он не видел её такой: всегда собранная, спокойная, а теперь — лишь раненная, затравленная душа, вывернутая наизнанку.
— Посмотри на меня! — Его голос дрожал, с трудом сдерживая напор собственных эмоций. — Посмотри на меня, Амаранта!
Он приник ближе, ладонь легла на её щеку, пальцы осторожно сжали кожу, удерживая её в реальности. Она вся дрожала, смотрела на него широко распахнутыми глазами, но словно не видела.
— Я здесь. Всё кончено. Ты в безопасности. Ты со мной.
Но его слова, казалось, разбивались о невидимую стену её ужаса, не достигая цели. Он видел, что она всё ещё там, запертая в своем кошмаре и никакие доводы разума не могли до неё дойти.
Тогда он сдался, отринул все запреты, правила и условности. Привлёк ее к себе, до отчаяния сжал, ощутив весь хрупкий вес её тела — и мир сузился до этого ощущения. Всё остальное исчезло: остался лишь ужас, испытанный им, когда она без сознания рухнула на пол аудитории и память о том, как он, бросив всё, нес ее на руках, бездыханную, в свой кабинет. Тогда им управляла слепая паника. Теперь же, чувствуя её судорожные вздрагивания, осознавая всю глубину её беспомощности, он почувствовал нечто иное — острое, щемящее чувство вины и желание во что бы то ни стало защитить ее. Паника отступила, уступая место всепоглощающей, запретной нежности, от которой у него перехватило дыхание. Он просто держал её в своих объятиях и зарывшись лицом в ее волосы, бормотал бессвязные утешения, смысла которых он уже не понимал.

Но она их не слышала.


Рецензии