Глава 23 НОЧЬ

Ночь пришла в мир тотально и неотвратимо. Она поглотила остров, словно сжала пространство своими могучими и грубыми ладонями. Спрессованный воздух висел в комнате номера как невидимый кисель. Душил.

Эвелина подошла к окну и, не включая свет, распахнула створки настежь. Стало полегче. Порывы слабого ветерка втолкнули в жилище живительную прохладу. Но и в ней ощущалась непогода. Как перед грозой или бурей.

Турбаза вокруг спала: вдалеке не было видно ни горящих окон зданий, ни каких-либо других иллюминаций. Только фонари с трудом пробивали ночную мглу, очерченные мутными лимонными ореолами.

Самый ближний фонарь, расположенный напротив окна, вёл себя так же. Его колыхающийся круглый свет прочерчивали порой слабые штришки — глупые насекомые, приманённые обманчивым сиянием, летели к теплу, не подозревая поначалу, что это морок, фантом. И что искусственное солнце в лучшем случае их обманет, а в худшем — убьёт.

На подоконник вдруг вспорхнула большая красивая бабочка. Эва замерла, боясь пошевелиться и спугнуть. Бабочка повела крыльями, расправляя и складывая их, но что-то ей не понравилось. Через пару секунд она улетела обратно в ночь, растворившись в ней без остатка.

«Наверное, это и есть Сатурния Луна, — подумалось Эве. — Которая добралась-таки до своей любви. Хочу, чтобы это была она…»

Где-то вскрикнула ночная птица — в её возгласе слышались тревожные нотки.

Эвелина отстранилась от окна и прошла вглубь комнаты. В лунном свете интерьер номера казался призрачным. На кровати лежал отутюженный комбинезон Охотника. Завтра Эва облачится в него на время состязания. Комбинезон был цвета морской волны.

Но сейчас Эвелина думала не о нём и не о состязании, и даже не о той чудовищной, переворачивающей все с ног на голову, сказке, что услышала вчера — она ощущала сильный голод. Её сознание вожделело насыщения. Эве хотелось мяса. Осязать его аромат, а потом вгрызаться белыми крепкими зубами в податливую плоть, рвать её на куски.

Усилием воли она подавила в себе это желание, понимая, что раньше завтрашнего утра этот голод ей не утолить. И тут же, вопреки всему разумному, ей представился праздничный ужин, где на блюде будет изысканный деликатес, который, возможно она добудет сама. Эвелина гулко сглотнула. Помотала головой, отгоняя наваждение.

Прошла к столу, потрогала, салфетку, исписанную фломастером. Полчаса назад она сочинила стихотворение. Строки самостоятельно пришли в голову, оставалось только их записать. От нечего делать она долго перечитывала их, пока не запомнила наизусть.

— Я смотрю эту ночь изнутри… — сказала она вслух.



Я смотрю эту ночь изнутри

Пустыми глазницами ран.

В моих ладонях зрачки,

Под кожей моей — туман.



Под сердцем моим — вина,

По венам течёт душа,

И с этого Судного дня

Ночь тоже глядит в меня.



После того, как Эвелина продекламировала произведение два раза подряд, она переместилась к кровати, легла на неё, прямо поверх комбинезона. Потом подхватила один из рукавов и «обняла» себя. Со стороны это выглядело так, будто Эву обнимает снизу плоский человек.

Эва тихонько застонала, перемещая рукав по своему телу. Вот манжет прикоснулся к её губам, скользнул дальше, к груди, потёр сосок, а потом двинулся ниже.

Эвелина закатила глаза, совершая короткие ритмичные движения.

Впрочем, это ей быстро надоело.

Она пренебрежительно откинула рукав обратно и встала с кровати.





***





Вчера, во второй половине дня Эва попросила — почти потребовала — отвезти её на «ферму», к клетке-кельи, в которой находилась теперь Вася. Действие парализующего препарата уже должно было, по идее, ослабнуть, поэтому Эвелина рассчитывала застать «лучшую подругу» относительно вменяемой.

Лев отправил Эву с одним из охранников, сам оказался «сильно занят».

Она не возражала — ей Лев при этом визите был и не нужен.

Походила Эва к «загону» с некоторым трепетом. Она прекрасно помнила, как сидела в клетке сама, как наблюдала неясные, ломаные тени снаружи, силясь разгадать в них конкретных людей. «Да уж, — мелькнуло у неё, — иных уж нет, а те далече…»

Василиса лежала на топчане в «позе зародыша», поджав колени к груди. Её уже «нарядили» в оранжевый комбинезон «убегающего». Одежда скрывала все подробности фигуры, издалека даже не понято было — кто лежит на нарах, мужчина или женщина.

Эвелина подошла ближе, почти к самой прозрачной перегородке.

Оказывается, Вася лежала с открытыми глазами. Она, несомненно, уловила приближение силуэта — её зрачки сузились, силясь рассмотреть контуры.

Красивое лицо Васи выглядело пергаментно бледным, а под глазами залегли синие полукружья, добавляя её виду болезненности.

Эва встала вплотную к стеклу.

Какое-то время ничего не происходило.

Потом Василиса шевельнулась, грузно сползла с лавки и, пошатываясь, пошла Эве навстречу.

Эва хотела отстраниться — первый порыв был именно таким — но, пересилив себя, сдержалась. И смотрела, не отрываясь, на приближающуюся к ней, как сомнамбулу, Васю.

Пленница подошла к полупрозрачной стенке с другой стороны, глянула на проявляющийся силуэт и прижалась щекой к стеклу.

Эвелина сделала тоже самое снаружи.

— Как же так получилось? — спросила её Василиса.

Понятно, что никаких слов она не говорила. Её губы оставались неподвижны. Вопрос зазвучал в голове Эвы самостоятельно, без участия звуковых волн.

— Я не знаю, — ответила она, также не раскрывая рта. — Я даже не могу понять, когда всё это началось.

— Хорошо было в прошлом, правда? — снова «спросила» Вася. — Помнишь, как мы дурачились на вечеринках и разводили лохов? Нам было ужасно весело! И ведь радовались мы искренне.

— Наверное.

— Мы повидали всякого. Мы заслужили счастье. Из-за того, что пережили. Из-за всех этих мразей, с кем приходилось водиться. Я всё ждала — вот-вот и оно, счастье, наступит. Ведь не может вселенная оставаться настолько несправедливой!

— К кому?

— К нам! К тебе и ко мне.

— Вселенной мы безразличны.

— А кому — нет?

— Никому. Кроме нас самих.

— Из-за этого обидно.

— Никуда не денешься. Или ты это принимаешь или нет.

— Посмотрим. Жизнь нас рассудит, — «сказала» Вася и какое-то время «подруги» молчали.

— Прости меня, — «прошептала» наконец Эва.

Василиса помедлила, потом отклеилась от перегородки и, по-прежнему пошатываясь, вернулась к нарам. Она не ответила и не обернулась.

— Прости меня, слышишь?! — «крикнула» Эвелина ей в спину.

Но Вася не прореагировала. Она легла на нары, подтянула колени к груди и замерла в «позе эмбриона».





***





— Довольна? — спросил её Лев, когда пришёл перед ночью к ней в номер и принёс свеженький и отутюженный комбинезон Охотника.

— Чему? — спросила его Эва, машинально проводя рукой по ткани.

— Что стала одной из нас?

— Этому нельзя быть довольной, — сказала Эвелина. — Как можно быть довольной солнцу или луне? Они просто есть. А без них всё умирает.

— Любопытная метафора, — заметил Лев. — Но ты хотя бы испытываешь трепет?

— Я испытываю усталость, — призналась Эва. — И я хочу мяса. Я не наелась.

— Теперь уже завтра.

— Дурацкие правила!

— Какие есть… Ты хочешь победить в состязании?

— Я хочу не проиграть.

— Тоже верно… Как ты полагаешь, о чём сейчас думает Василиса?

— Сидя в клетке, одна стена которой прозрачная?

— Именно.

— Я не знаю. Проклинает меня, наверное.

— А о чём думала ты?

— Проклинала тебя.

Лев засмеялся.

— Никогда не знаешь, какой фортель выкинет перед тобой судьба, верно? — сказал он.

— Судьба — сука, — заметила Эвелина.

— А Бог? — спросил Лев.

— Что «Бог»?

— Ну, Бог, кто он? Как бы ты назвала его в этом контексте?

— Смотря чей Бог, — сказала Эва. — У каждого он свой. Мой Бог — карлик, который сидит сейчас в углу невидимкой и зловеще щерится.

— У тебя хорошее воображение. Я давно уже это заметил. Ты творческий человек.

— Я творческий графоман, — желчно возразила Эвелина. — Хочешь, запытаю тебя своими километровыми виршами?

— Не сегодня, — лаконично «увернулся» Лев.

Эва пожала плечами.

— Дай мне мяса! — снова потребовала она. — По блату.

— Нет, — отрезал Лев. — Правила едины для всех.

— Тогда проваливай! — неожиданно вырвалось у Эвелины, её даже стало мелко потрясывать от внезапно проявившегося тремора.

Лев внимательно глянул на неё, но ничего сразу не сказал, подождал пока «коллега» успокоится.

— А ты веришь в сказки? — спросил он, присаживаясь на кровать рядом с лежащим комбинезоном. — Или даже не так. Ты любишь сказки?

Эва неопределённо покачала головой. Всё вокруг вдруг стало безразличным.

— Не хотел тебе говорить, но… Жила-была одна девочка…

— Может, не сейчас, а? — предложила в этот раз уже Эвелина. Присутствие Льва начало её раздражать. — Не сегодня?

— Ты присядь, чтобы не упасть… Жила-была одна девочка, — повторил Лев ровным голосом, — но она не подозревала, что живёт не просто так. Мало того, не подозревала и о том, что её рождение случилось не по какому-то там пошлому залёту, а за деньги. Один человек предложил другому человеку забеременеть и родить. За бабки. И тот, другой человек, согласился…

Эва прошла к креслу и присела, как и просил Лев. Отчего-то у неё ослабли ноги. Ей нестерпимо захотелось прервать рассказчика, крикнуть на него, как минуту назад, заткнуть. Но она не смогла ничего сделать, будто попала под непонятный гипноз.

— Девочку подкинули в Дом малютки, — продолжил Лев. — Потому как другой человек, получив оговорённую сумму, не собирался никого воспитывать. Но тот, первый человек, был прекрасно осведомлён о том, куда определили девочку. Именно он проследил за тем, чтобы та попала, когда подросла, в семью, состоящую из двух странноватых в своём роде особей. Новые «родители» оформили над девочкой опекунство. И в какой-то мере подготовили её к дальнейшему.

— Это есть в открытом доступе! — Эва не сказала, а выдохнула фразу. — С твоими возможностями и деньгами и не такое можно нарыть! — На глазах у неё выступили слёзы.

— Особям ничего не стоило вернуть девочку в отчий дом, когда та сбежала, — Лев не обратил никакого внимания на реплику. — Но тот, первый человек, дал им отбой. Он решил понаблюдать за тем, что девочка станет делать. И девочка его не разочаровала. Она пошла тем самым путём, который предназначался для неё заранее. Сама пошла! Ничего не зная ни о первом человеке, ни о том, что за ней наблюдают… Каким там было прозвище рекрута — Инк, если я не обшибаюсь? Вижу, не ошибаюсь. Выбритая, некрасивая деваха, правильно? Наконец-то девочка приблизилась к кругу первому. И попала на Аукцион.

Эва хотела что-то сказать, он поперхнулась воздухом.

— А вот тут девочка дала маху. Не восприняла происходящее всерьёз. Хотя ей открыто намекнули, что бывших участников Аукциона не бывает. Те, кто туда попал, остаются в системе навечно. До смерти. И только так. А те, кто эту систему создал, выращивают экспонаты для определённой цели. У тех, кто эту систему создал, кроме собственно Аукциона имеется целая сеть филиалов: секретные бункеры, затерянные в глуши станции, райские острова и тому подобные агломерации… Пока девочка пребывала в уверенности, что она так ловко соскочила с крючка, за её жизнью наблюдали со стороны. И до какого-то момента не вмешивались. Пока она не решила своевольничать. И тогда система запустила свой безупречный механизм, в результате которого девочка попала туда, куда и должна была в итоге попасть. Это подразумевалось с самого её рождения. Даже — с договорённости о зачатии.

— Тот старикан… — кое-как выдавила из себя Эвелина; облик Льва размывался и стекал вниз вместе со слезами, катящимися из её глаз, — на Аукционе, он…

— И он. И Инк. И Вагин. И Ирада Михайловна. И Мирон. И я.

— Этого не может быть!

— Так я же сразу сказал, что это сказка.

— А Вася? Она ведь?..

— Нет. Она — нет.

— А… Динар?

— Какая тебе разница?

— Мне это важно.

— Для тебя важно состязание. Думай об этом, — Лев похлопал ладонью по комбинезону. — Остальное само собой уляжется в голове.

Эвелина отрицательно покачала головой. Слёзы из её глаз продолжали капать вниз, скатываясь по блузке круглыми прозрачными бусинками.

Лев кивнул, поднялся с кровати и, не оглядываясь, пошёл к двери номера.





***





Эва влезла на кровать, забралась под простыни, и снова ощутила сильнейший позыв — желание откусить зубами кусок мяса становилось непреодолимым. Стоило это представить — рот заполняла тягучая, густая слюна.

Эвелина перевернулась на другой бок и постаралась переключиться, подумать о чём-то ином, о страшном. О Динаре, о других мертвецах, о будущем Василисы, наконец. Тщетно. Образ тарелки с кусками плоти, от которых поднимался горячий пар, не отпускал.

Эва закуталась в простынку с головой. Пульс горячо толкался в виски. Её стало натурально потрясывать, а под кожей завелись тараканы, которые ползали то там, то здесь, пытаясь прогрызть себе дорогу наружу.

Зуд стал совершенно нестерпимым.

Эва резким движением откинула одеяло. Села на кровати, пялясь в пространство совершенно пустым взглядом.

Потом встала, прошла к «кухонному» столику, где готовила себе кофе. Выдвинула ящик со столовыми предметами. В лунном мерцающем свете вилки и ножи поблёскивали серебром. Покопалась в них рукой, звякая, выбрала ножик (самый широкий, но всё равно небольшой), недоверчиво на него глянула и отрицательно покачала головой. Положила его на место.

Потом переместилась в ванную. Щёлкнула выключателем: комнатку залил липкий свет.

Стараясь не смотреть на себя в зеркало, покопалась в «стаканах» с принадлежностями и отыскала там сложенную опасную бритву.

«Зачем она тут?» — тупо подумалось Эве, но ответить на свой вопрос она не смогла.

Бритва оказалась у неё в руке.

Эвелина погасила свет, вернулась в большую комнату. Продолжая держать бритву, ухватилась за край журнального столика и волоком, со скрипом ножек об паркет, придвинула его вплотную к кровати. Смахнула со столешницы кипу глянцевых журналов, вывалила из неглубокого блюдца конфеты прямо на пол. Потом сходила на «кухню» и принесла оттуда вилку, которую устроила рядом с блюдцем.

Уселась на кровать, раскрыла бритву. Лезвие почему-то не бликовало, выглядело серым и тусклым.

Эвелина перехватила рукоять бритвы так, чтобы она поудобнее легла в руку.

Потом задрала одну ногу, полы халатика разъехались, и водрузила её пяткой на столик.

Посмотрела на безупречную красивую женскую ножку. Её ножку.

Нагнулась-изогнулась и опустила лезвие бритвы в район лодыжки.

Надавила посильнее — бритва вошла в живую плоть, как в масло.

Эва без труда перерезала кость, отсекая собственную ступню. Крови почему-то практически не было. Боли — тоже.

Отрезанная ступня завалилась на столешнице вбок, блестя пяткой.

Но Эвелину процедура не удовлетворила.

Она нагнулась снова и отрезала бритвой от оставшейся части ноги аккуратный ломоть: круглый, сантиметра в полтора толщиной. И опять сделала это довольно-таки легко, не встретив сопротивления сухожилий и костей.

И этот, аккуратный и уже вполне себе эстетичный кусок она переложила на приготовленную раннее тарелку. Он отлично в неё поместился, мало того, под ним натекла небольшая красная лужица, которая очень напоминала терпкий соус к мясу.

Эва улыбнулась, отложила в сторону раскрытую бритву и перегруппировалась: убрала укороченную ногу со столешницы, села поудобнее за стол.

И взяла в руку вилку.

В глазах у девушки разгорался инфернальный, безумный блеск.

Эва жадно вонзила зубья прибора в ломоть на тарелке: они проткнули его насквозь и почему-то очень звонко звякнули о фаянс.

«Пилик-пилик-пилик» — приблизительно такой протяжный звук произвела вилка.

И через секунды снова.

«Пилик-пилик-пилик»

Эвелина вздрогнула и открыла глаза.

На прикроватной тумбочке надрывался будильник.

Эва, быстро приходя в себя, словно выныривая на поверхность из болотной, мутной жижи, судорожно отбросила одеяло и посмотрела на свои ноги. Предрассветная темнота скрывала детали, но можно было быть уверенной на все сто: обе женские ножки выглядели абсолютно целыми.





***





После чашки утреннего кофе Эвелина приняла контрастный душ, пытаясь собрать мысли в кучу.

Вчерашний нестерпимый голод, на удивление, отступил. Не прошёл совсем, но остался внутри лишь приглушённой ноющей болью.

Но и её терпеть осталось недолго. Перед состязанием обязательно будет обед, где Эва уж не преминет хорошенько подкрепиться.

И жизнь, несомненно, наладится. Всё, что рассказывал вчера Лев — чушь, бред и обман. Дешевый трюк, чтобы вывести ее из равновесия. Не на ту напали!

Не стоит придавать этому значения.

Эвелина ещё раз вполголоса, вслух, прочитала своё последнее стихотворение и облачилась в комбинезон. Такой дресс-код в день состязания приписывался по правилам с самого утра.

Эва ощутила прилив воодушевления: предвкушение чего-то очень волнующего, будоражащего, возбуждающего.

Предвосхищение настоящих, а не ложных или притворных эмоций. Таких, какие она не испытывала ещё ни разу в жизни.

— Вот увидите, — сказала она, обращаясь непонятно к кому, — я сегодня стану победителем! Я выиграю эту Охоту, чего бы мне это ни стоило! Я готова к собственному триумфу! Дичь обязательно достанется мне!

Эва глянула мельком на часы, чинно присела на кровать, сложив руки на коленки, и стала дожидаться прихода Льва.





END.