Самоходчик

      Если жизнь без среднестатистического курсанта невозможна для вооруженных сил, то без командира-самодура она (жизнь) просто невыносима. Именно так. Потому как армия не исправляет, а просто производит корректировку умов и сердец. Если человек так себе, но попал в систему военного учебного учреждения, то «житьё-бытьё» обозначит жизненно-нравственные приоритеты достаточно четко, да и времени для сего хватит. Определенные же случаи в курсантской линии поведения четко укажут – стоит ли с таким иметь дело.
      Контрасты во взаимоотношениях «начальник – подчиненный» порой вышибают трезвое желание понять: «Что-же хочет от меня сей …, наказывая за некую провинность, которую я лично не допустил?!». 
      Назвать командира каким-то совсем плохим словом не особо хочется, но по мере того, что некая глупость в обличье субъекта, имеющего определенное звание и полномочия, как раз может находится впереди. Командира должны видеть, ориентироваться на него, уважать и подчиняться ему. Сложнее это делать, если это просто ГЛУПОСТЬ в форменной одежде, на которой размещаются не только металлические знаки различия. Еще, а это важно, что у того самого носителя блестящих предметов на форменной одежде, есть пластмассовые глаза на физии, да и ротововой раструб, через который сотрясается  воздух далеко не мудрыми и правильными мыслями. Как данность при сем - она (глупость) становится впереди, т.к. и звание есть с полномочиями. Если же порассуждать: "Где УМ-то? В каком месте?", Определенно - он (ум) позади, чтобы видеть ту самую глупость, замешанную на непроходимой тупости. 
      Была такая история… Да-а-а, и подобных, как говорят в Одессе: «Их много есть у меня… Надобно прикинуть только, о какой поведать ныне».

      Начало августа 1981 года ознаменовало окончание июльского отпуска 2-го курса. Как водится, что-нибудь да не успеешь сделать за время отпуска, вот так случилось и у меня.
      Попросил я своего «комода»-командира отделения Васю, поставить меня в ближайший наряд по городской комендатуре. Тот, как за здравствуй – откликнулся. Ночь провёл в уютной домашней обстановке (с дежурным по комендатуре этот вопрос был решаем).
      С Оленькой договорились встретиться днём, перед обедом, возле комендатуры, и вместе прогуляться до столовой. Талоны для столовой, заступающим в патруль, выдавали. Но еще в довесок к этому, в столовой работала моя теща -  мама Оленьки.
      Ну, вот идём мы по улице. Я всё внимание на любимую жену, по сторонам не смотрю, а она говорит:
      – «Во-о-он, военная машина проехала. Там офицер какой-то… Чуть шею себе не свернул, все нас разглядывал!», – но я этому значения не придал.
      – «А что такого? Идем себе, да идем на обед…».
      Вечером, как только порог казармы переступил, дневальный и говорит:
      – «Тебе к «9-му» надо зайти».
      Чтобы никого не вводить в заблуждение, разьясню - мне следовало зайти в кабинет N 5, к командиру роты, где, согласно моего внутреннего убеждения, затаилась неприятность.
      Смело отворяю дверь, вхожу в небольшой, но плотно пропитанный антагонизмом кабинет:
      – «Та-ащ-щ капта-а-н, курсант Самоходилин  дежурство по гарнизонной, военной комендатуре сдал!», – на что последовала явно негативная реакция в традиционной презрительно-скотской манере:
      – «Что-о-о, служба превратилась в прогулки по городу?! Как понимать ваше патрулирование в два часа дня-а-а?», и уже переходя с достаточно внятного, но с вкраплениями недовольства шепота, вдруг завопил тонко и высоко:
      – «Кто это бы-ы-ыл?! С кем Вы прогуливались во время службы-ы-ы?!». Ожидаемое свершилось. Внутренне собравшись, и попытавшись установить собственно свою мимику лица, ответил:
      – «Шел на обед, в столовую. Рядом со мной шла Оленька, жена моя».
Настежь раскрытое в кабинете окно никак не способствовало ожидаемой прохладе. Август знойно давал о себе знать. Я физически ощущал, как поры активно выдавливали капли пота из-под обруча фуражки, соленые струйки обильно текли по лицу, шее, а рубашка под кителем активно запитывалась жиропотовым веществом. Сохраняя спокойствие, я в мыслях прогонял считалочку "Раз-два-три-четыре-пять, надо бы уж начинать! Вот-вот уже... Сейчас, начнется-а-а-а!», – и живо так представлял как начнется:
      – «Курса-а-ант! Я-а-а-а Вас лишаю-у-у-у!!!».
      Сценарий был избитый, но стабильный. Вот оно, вот! И «9-й» – единоличный  повелитель увольнений, заверещал. Раструб выдал ожидаемое, тем более такое случалось со многими. Ничего нового в репертуаре, лишь только злобное преследование за незначительный огрех, что не приводило к вредным последствиям, но зато следовали санкции.

      Бывало, шагает рота на обед, периодически переходя на четкий строевой шаг по команде «Рота-а-а!», и не уследишь-не усмотришь кто как печатает шаг, и на какую высоту поднимает ногу, тем более если курсант находится в глубине строя, но вопли из раструба почти всегда стандартные (периодически только фамилии меняются):
      – «Абра-а-ашкин, выше ногу-у-у! Выше-э-э!», – и как некий припев-завывание следовало: «Лиша-а-аю-у-у!!!». Если кто-то выкрикнет, что Абрашкина нет в строю:
      – «Абрашкин в наряде!», – то следует продолжение:
      – «Или кто там ещё-ё-о-о… Все равно лиша-а-аю-у-у!!!».
      Мне же было обозначено:
      – «Вы, товарищ курса-а-ант, свои увольнения в августе отходи-и-ли! Вспоминайте теперь!», – небрежно, в своей барской манере, указал на дверь, типа: «Пшё-о-о-л вон!».
      Этот удар многие из нас уже научились держать. Злость не выместишь при сём никак, ну-у-у, если только мысленно обматерить. Увольнений все ждут целую неделю, стараются службу нести без замечаний, учиться как можно лучше, спортом заниматься, чтобы нормативы сдать, а когда на ровном месте корячится подлянка, то хочется взять некий реванш. На мое возражение:
      – «Т-а-ащ-щ капта-а-н, вина моя в чем? Согласно дисциплинарного устава, лишать можно только одного, очередного увольнения… Месяц август ведь только начался…», – на что «9-й» отреагировал угрожающе:
      – «Вас не будут вносить в списки увольняемых. Я позабочусь об этом, курсант… Свобо-о-оден!».
      Ну-у-у, что же, свободен, так свободен. Пока еще санкции в перспективе, а подумать о компенсации для самого себя и Оленьки есть время, на что август намекнул о предстоящей сатисфакции легким дуновением в раскрытое окно. Понимая, что угрожающее растолковывание в мой адрес еще продлится, пальцы моей левой кисти руки сформировали конструкцию типа «фига-кукиш». Сия привычка была связана с достаточно навязчивым увещеванием со стороны различных командиров, попытками убедить меня в той самой, их правоте, замешанной на парной категории «Я – начальник, ты – дурак».
      «Фига-кукиш» – определенно был мой оберег, особенно от субъектов, наделенных полномочиями, и имеющих право носить на своей форменной одежде ряд блестящих предметов.
      Руки четко по швам. Пальцы левой руки в виде «фиги», правой четко откозырял, озвучив «Есть!», быстро развернулся, и с облегчением покинул кабинет «9-го», как будто выскользнул из жаркой, липкой патоки.
      Ничего нового на те самые времена, когда "волевое решение" командира тормозит возможности курсанта – побывать в увольнении, встретиться с родными людьми, включая жену или невесту, было просто не придумать. Теперь надо было чуть затаиться, не высовываться с инициативами, службу нести без замечаний, подготавливая таким образом некий плацдарм для «самохода».

      Каждый выход под покровом густых сумерек за пределы училища предварял подготовительную операцию, включая и моральную готовность понести наказание, если будешь задержан как при покидании места дислокации, так и при возвращении из «самохода». Но, еще был такой этап, когда нужно было свое отсутствие конструктивно «прикрыть». Важными стадиями в подготовке и «прикрытии» были договоренности с товарищами, и, конечно же, с младшими командирами.
      «Замок» (заместитель командира взвода) улыбчивый, но осторожный Лёха, не желал на себя брать такую ответственность, и сразу отвечал насчет «прикрыть» примерно так:
      – «Я не при делах. Если очень надо, иди… Но я об этом узнаю, когда тебя прихватят. Имей ввиду, что за «самоход» только лишь комсомольским или партийным взысканием не отделаешься…».
      «Комод» (командир отделения) Вася всегда на мои просьбы отзывался. Внимательно так выслушивал и спрашивал:
      – «Что, неужели так надо? Может быть пусть Оленька сама приедет? Походите…», – потом Вася замолкал, зная, что походить можно только вдоль ограждения… Да, и то это было опасно – комендант Горохов-«Боб» мог охотиться за курсантами где угодно, тем более, у ограждения, в местах вероятных встреч.
      Знал Вася как подстраховать подчиненного, вплоть до договоренности с курсантами младшего курса, располагавшихся на верхних этажах здания-казармы.Как раз кто-то из младших товарищей мог занять мое место в кровати после отбоя, чтобы число личного состава роты совпадало с данными в строевой записке. Это для того, что некоторые дежурные по училищу могли проверять наличие курсантов «по головам». Проверяли в основном те кровати, которые были не заняты – кто-то в наряде, в увольнении, отпуске, командировке, лазарете.
      Сведение риска к минимуму – это возвращение из «самохода» в расположение роты без последствий. Главное, когда дежурный по училищу проводил проверку после отбоя, ночью, не допустить подъёма личного состава для реальной проверки по списку, чтобы проверить их наличие в строю. И, чтобы количество пустых кроватей не превысило количество отсутствующих, указанных в строевой записке, привлекали курсантов младших курсов, которые занимали 3-й и 4-й этажи.
      Такого рода взаимодействие старшего с младшим назвать «дедовщиной» язык не поворачивается, но иерархия была устойчивой и существовала стабильно.
      Что это, неужели курсанта-младшего товарища «под винты»? Ан-н-н, нет! Дежурный и дневальные младшего курса получают инструктаж, как поступить, если прибудет проверяющий:
      - «1-я рота? У нас проверка, срочно поднимайте курсанта…».
     Расталкивали-поднимали курсанта, чтобы отправить его на 3-й, или 4-й этаж, чтобы тот занял уже свое место в кровати, ведь задача «прикрытия» товарища-старшекурсника была выполнена. Он, осторожно так, без шума пробирался с 1-го на «свой» этаж, тихонько отворял входную дверь, взглядом и кивком головы-жестом «два пальца на плечо», так устанавливалось через дневального насчет проверяющего, и по-кошачьи проскальзывал в туалет. Курсант «прикрытия» немного погодя, искусно изобразив состояние «расслабленно-сонное», направлялся в общее помещение казармы, к своей кровати, а на вопрос проверяющего:
      – «В чем дело, курсант? Где бродите? Почему не спите?!», – следовало бурчание типа: «Та-а-ащ-щ майор, в туалет вот ходил…», на что офицер раздраженно шипел:   
      – «Марш на свое место! Мешаете мне тут…  С подсчёта сбиваете!».
      Пасьянс сошелся! Все на месте. Если даже возникло какое-то подозрение у офицера, то повторных проверок не было. Вновь идти на тот же 1-й этаж, пересчитывать количество пустых кроватей, думается, никому из дежурных офицеров не хотелось. Дежурный ведь не железный, а тоже человек. Не очень-то хочется всю ночь по ротам шарить в поисках «самоходчиков», да и самому тоже кемарнуть хочется.
 
      Нередко среди курсантов проверялась информация о том, кто есть те самые «самоходчики»? Заполучить такого рода информацию, «9-й» конечно же желал, но что-то у него не очень получалось. Видно, что «цинкари-барабанщики» у «9-го» на соглядатайстве реально не состояли.
      Было и такое, что особо приближенный к секретарю партийного бюро Женя-курсант нашего отделения, предупреждал о готовящихся ночных проверках. Он обычно был вхож в кабинеты, где обсуждались вопросы воинской дисциплины, занимался партийной документацией, что-то вечно писал-заполнял-подшивал-подклеивал, вот и получалось делиться ценной информацией с товарищами.
     Поручались проверки тем офицерам, которые проживали в поселке Увал, что совсем недалеко от училища. Но, никого в период таких ночных рейдовых проверок так и не прихватили.
      Вспоминается такой случай – прибыл для подобной проверки где-то с часа до трех часов ночи командир взвода, капитан Василий Бражник. Человек он веселый, доброжелательный, но поручение по установлению «самоходчиков» как-то не особо стремился выполнять. Выслушивал доклад дежурного по роте, проверял данные строевой записки, а потом выкурив сигаретку, звал в комнату дежурного и предлагал сыграть в шахматы. Уходил он восвояси перед общим подъёмом роты, предупредив дежурного:
      – «Если кто спрашивать будет, то скажешь, что я был…  Проверял вас всех тут... И-и-и, после подъёма ушел… Так что на физзарядку сам выгоняй».

      Сейчас уже это вспоминается с некой теплотой, как хорошая, не очень обременительная, военная юность с определенными издержками. Тогда же, после «самохода», было так: «У-ух, пронесло!», как будто пересек финишную черту, осилив дистанцию не только физически, но и морально. Пробираясь уже к своей кровати, а кто-то заранее, еще до общего подъёма, одевался, и заметив меня, кивал головой, подмигивал, как будто поддерживал: «Порядок, Саня! Давай, переодевайся быстрее, скоро подъём».
      До сих благодарен Васе, за его участие, как он искренне хотел мне помочь. Да, рисковал он здорово. Не знаю, как бы я повел себя, если бы был уличен в самовольном оставлении места службы. Морально же был готов к такому исходу, четко знал, что напишу в объяснении: «…решил покинуть расположение роты самостоятельно, никого о своем намерении не предупреждал». Сейчас, с высоты прожитых лет понимаю, насколько я и сам серьезно рисковал.

     Возвращаясь к чудесному августовскому периоду 1981 года, к тем самым «показателям» по самовольному оставлению места службы в ночное время, могу доложить – был в «самоходе» 11 раз. Цифра несколько символичная, напоминает «на своих двоих», или, как я любил называть эту самую цифру – «два кола». Вот как раз за те самые вопли из раструба: «Свобо-о-о-ден!», я и осуществил некую сатисфакцию по отношению к «9-му», с лихвой перекрыв число возможных увольнений в августе в 3 раза.
     «9-й», судя по тому, как складывалось его отношение с подчиненными, явно не преуспевал. Порой важным для подчиненных является именно не то, что командир указал на недостатки, и наказал, а «как именно» указал, «каким тоном», с «каким выражением», включая мимику, и тогда уже свой недостаток подчиненный пытается как можно быстрее искоренить. Именно, «как указать-сказать» весьма доходчиво, без обид, получалось у нашего командира взвода, за что он был уважаем, считался для нас, курсантов, эталоном строевой подтянутости, выправки, а в беседах с подчиненными вел себя не возносясь, просто, как отличный мужик.

      Устраивать же пакости подчиненным для «9-го» было как будто нормой.
      Как-то после очередного подъёма по учебной тревоге, наша рота выдвинулась в район сосредоточения по направлению пос. Кетово.
     «УАЗик» с должностным лицом от руководства училища припозднился к месту контроля, чтобы зафиксировать время, и дать команду личному составу роты возвращаться обратно. Так и проскочила наша рота на территорию поселка.
      Зима, холод, ноги подмерзают, никаких контролеров нет, какой-либо команды никто не подает. Можно назвать ту саму ситуацию именно кризисной. Никто из заместителей командиров взводов решений не принимает, а с морозного, темного небосвода подмигивают звезды. Внезапно курсантская масса дала о себе знать – зашумела, завозмущалась:
      – «Куда дальше? Чего ждем? Надо двигаться, замерзаем! Сержанты, где вы?! Принимайте решение!».
      Не менее 100 вооруженных курсантов топчутся рядом с жилыми домами, от холода активное постукивание сапог спровоцировало оживление местного населения в их собственном жилище – очень быстро оконные проемы домов начали наполняться электрическим светом.
      – «Вася, давай уже что-то делать!», – так было обозначено желание со стороны ряда курсантов сержанту, который являлся «замком» 1-го взвода. Если нет офицера, нет старшины, то управление переходит к командиру-сержанту именно 1-го взвода, а если уж не было бы того самого Васи, то управление составом роты взял бы на себя «замок» 2-го взвода Лёха, и т.д..
     Было принято решение позвонить в училище. Нашли котельную, из которой и связались с дежурным. Завтрак по такому случаю был задержан, очень быстро рота из столовой была отправлена на плановые учебные занятия без традиционного развода на плацу.

     После ужина, на построении в казарме «9-й» держал речь. Указывая, что недостаток опыта со стороны сержантов поставил под угрозу выполнение учебной задачи. Кто-то подал голос из строя:
      – «Так надо занятия с сержантами проводить. Есть же в плане занятия…», – на что «9-й» не отреагировал, как будто и не услышал, ведь эти самые занятия должны проводить офицеры роты, включая его самого. На что последний, чуть повременив, видно размышлял, но вдруг заголосил:
      – «Отста-а-а-вить разговоры! Сми-и-и-ирна-а-а!», – и чуть ссутулившись, стал нервно прохаживаться перед строем "туда-сюда", выстреливая какие-то угловато-бредовые афоризмы. Много чего было сказано о строевой и тактической слаженности, о дисциплине, внутренней готовности спасти товарища, взять на себя ответственность, да и ещё-ещё-ещё. Но четкого разбора сложившейся ситуации, так мы не услышали.
      Чтобы приукрасить собственное выступление, «9-й» стал рассказывать так, как будто он ценную версию выдвигал: «… что если в бою кто-то крикнет: «Командира убили-и-и!», – при этом несколько подзатянув паузу, задал конкретный он вопрос:
      – «Чтобы бы вы сделали, товарищи курсанты, если бы такое случилось?», – на что, секунду спустя, под потолок казармы взвился очень дружный и сплоченный возглас:
      – «Урр-р-а-а-а!».
      ______________________________
      Сие связано с желанием передать определенные жизненные ситуации, которые поведали мне мои товарищи, да и сам автор что-то да изведал, будучи курсантом. Это все из разговоров, переписки, когда живо так вспоминаются лица ребят, их шутки, просьбы, споры, а иногда и ссоры. Написано было достаточно быстро, за три присеста, ведь придумывать ничего не нужно – вспоминай, да пиши себе.
      Если же кто из заинтересовавшихся происхождением обозначения «9-й» спросит: «Отчего такая цифра? Что такого совершил офицер, чтобы иметь такое обозначение?», то отвечу обязательно каждому.
      Повествование сие было задумано о самовольном оставлении места службы – «самоходе», как это нарушение произрастало, и как культивировалось в зависимости от складывающихся взаимоотношений в воинском коллективе. Система «самоходов» достаточно была неплохо отработана, но все-таки иногда давала сбои, потому ряд товарищей и были отчислены за такого рода нарушение.