На высоте

Татьяна сжимает мужскую руку. Ладонь Сергея покоится на его впалом животе — каменная, будто высеченная из кварцита. Татьяна не отпустит её ни за что.

«За таким мужем ничуть не пропадёшь», — думала она пятнадцать лет назад, переступая порог «Грибоедовского ЗАГСа». Расписаться во «Дворце бракосочетания №1» считалось московской модой — но для Татьяны и Сергея, приехавших с Дальнего Востока, это было чем-то бо́льшим. Оказавшись в столице проездом, решили пожить здесь какое-то время. Почти сутки стояли в одной очереди с избалованными горожанами — и, наконец, подали заявление.

И теперь, входя в Большой театр, она держится за мужа. Конец декабря. Предновогоднее настроение. Балет «Щелкунчик».

«Боже, сколько снега вокруг», — думает Татьяна, глядя на сцену. В программке читает: «Зал превращается в зимний еловый лес, снег начинает падать крупными хлопьями, поднимается вихрь и метель». Листает дальше — и не понимает: вместо имён артистов перечислены восемь фамилий — все знакомые, все зачёркнуты. «Странная программка, — думает она. — Наверное, опечатка». От книжечки тянет чем-то кислым, металлическим — не духами и не паркетом. Она решает, что это дым-машина, что-то техническое.

Танец балерин завораживает её; белые, как снежинки, они стремительны и легки.

«Наверное, они не ели несколько дней перед премьерой, — вяло поворачиваются мысли в затуманенной голове, — на холоде голод ощущается сильнее. Я это знаю. Очень хорошо. Господи, почему здесь так холодно?»

Она крепче сжимает руку мужа.

— Пойдём в буфет? — шепчет она Сергею, превозмогая головную боль. — Хочешь?.. Мы обязательно вернёмся сюда. Мы снова вернёмся...

У него чуть шире открывается рот, голова наклоняется вперёд. Он ничего не говорит в ответ, но, кажется Татьяне, одобрительно кивает. «Как увлечённо смотрит на сцену», — думает она.

— Ты совсем продрог, Серёжка. Ничего. Сейчас отогреемся. Кофе с коньяком. С коньяком!

Пробираются в темноте между рядами, как по камням, наступая на чьи-то ноги. Она изо всех сил тянет его за собой. Где-то в темноте кто-то говорит — негромко, будто мимоходом: «Погода портится. Восемь баллов». Татьяна не понимает, к чему это. Наверное, прогноз на новогоднюю неделю. «Времени у нас ещё много — можно по Москве погулять».

«Почти ледяная рука», — мысль не отпускает.

В буфете много света. Он скользит сверху, падая на всё. Кажется, закрой глаза — лучи пробьются сквозь опущенные веки. Не смолкает музыка. Или это усиливается свист ветра? Где-то гудит необозримая пустота, выдыхая отдалённый шум. Прибой? Сход лавины? Балет. Да это же балет! Аплодисменты нарастают и затихают — но почему-то в этом гуле ей чудится сухой короткий треск, как помехи в рации. «Какая рация? — не понимает она. — Здесь же играют Чайковского».

Из мерцающего марева выплывает неясный силуэт. Татьяна мутно всматривается, пытаясь разобрать черты.

— Мама? — удивляется она, наконец, разглядев худое лицо, проступившее в свете, словно проявившийся на фотобумаге снимок. — Не ожидала тебя тут увидеть… — она едва слышит свой сдавленный голос: он звучит будто издалека, приглушённый гулом пространства. Напротив, с противоположной стороны круглого столика, улыбается старушка. Её лицо дробится в отблесках света — он отражается от зеркала и рюмок-тюльпанов, создавая причудливую мозаику теней и бликов. На столе выстроились порции коньяка, янтарные капли в стекле ловят и множат свет.

— Папа, и ты здесь? — Татьяна ощущает во рту клейкую слюну и, силясь улыбнуться, разглядывает обветренное лицо пожилого рыбака — глубокие морщины, седые пряди и лучистый взгляд, полный вечной заботы.

Голос её дрожит, слова путаются, а в ушах всё ещё звучит несмолкаемый вой ветра. Слова отца и матери доносятся сквозь этот гул, мягкие и успокаивающие:

— Мы здесь с тобой, милая.

— Сергей, — Татьяна смотрит на мужа, но никак не разглядит его лица за плотной ширмой яркого света, будто он растворился в этом слепящем сиянии. — Дорогой, ты не пей много, — устало просит она, и тот как будто кивает. Татьяне кажется, что голова Сергея заваливается куда-то набок — беспомощно и трогательно, как у плюшевого Винни-Пуха. — Ты спортсмен. Тебе много нельзя, помни.

Мысли путаются, и в голове всплывает нелепый вопрос: «Почему в буфете театра гуляет ветер?» Сквозняк пронизывает до костей, лютая стужа сковала ноги. «Боже, я совсем озябла, — думает Татьяна, чувствуя, как немеют пальцы. — Не чувствую пальцев ног… Что же это — в театр нужно в унтах приходить?» Правую голень вдруг свело — тупая, ноющая боль, словно она ударилась о каменное сиденье. Она потирает ногу, пытается разогнать кровь, но пальцы не слушаются.

Вдруг, словно из фотовспышки, вылепился знакомый силуэт.

— Пеньковская? — невнятно произносит Татьяна. — Пап, мам, — её язык еле шевелится, — познакомьтесь, это Ленка Пенька.

Скулы Татьяны обожжены выступившими на ветру слезами — они скатываются по щекам, затуманивая зрение. Прослезившись, она уже не видит лиц своих родственников, лишь размытые очертания в этой странной, зыбкой реальности. Но отчётливо слышит свистящее на выдохе, как у астматика, дыхание своей старинной приятельницы. Едва различает её голос — спокойный, размеренный, будто откуда-то издалека:

— Перевернись на левый бок — и боль в правом подреберье скоро стихнет. Дело в перераспределении крови: она отступила в лёгкие и печень, чтобы сберечь жизненные силы. Не бойся. Это ненадолго. Скоро всё пройдёт, — Пенька помолчала и добавила тише: — Лёгкий маршрут — не значит безопасный. Ты не слышала. Ну вот. Теперь лежи спокойно.

«Лёгкий маршрут? — Татьяна не понимает, при чём тут маршрут. — Наверное, Пенька про балет. Про сюжет. Щелкунчик — лёгкая история, сказка». Она не придаёт словам Пеньковской значения.

Пенька уходит, растворяясь, как дымка, но Татьяна продолжает говорить с ней — будто подруга всё ещё стоит рядом:

— Лен, я чертовски продрогла, — перекошенным ртом едва смеётся она, и смех выходит хриплым, надломленным. — Сегодня адски холодно. Тоже мне театр!.. Мои кости ломит. Кажется, я предпочла бы сгореть живьём, но не околеть от стужи, — и мысленно добавляет: «Руки посинели, и чашка не согревает их. Кофе вроде только что сварили — а он... Опять холодный. Надо было термос с собой взять».

Где-то за спиной снова слышит голос — или ей кажется: «Начали — отступать нельзя. Погода — не повод». Татьяна оборачивается, но видит только свет, бьющий в глаза. «Кто это говорит? — недоумевает она. — Правило такое? В театре? Может, про антракт — нельзя уйти до конца действия». Она кивает сама себе: да, наверное, так и надо. Досидеть до конца. Не уходить.

Свет блекнет — словно кто-то приглушил лампу за спиной. Всё на мгновение проваливается во тьму и вновь проявляется. Из дрожащего светового пучка выходит мальчик и плывёт в воздухе к ней. Татьяна узнаёт его сразу.

— Ты сделал уроки? — рассеянно спрашивает сына и сама удивляется своему сорванному голосу.

На мальчике шорты и разорванная красная майка, перепачканная чем-то тёмным.

— Серёж… — Татьяна поворачивается к мужу, понижая голос. — Мы столько времени проводим на сборах… В бесконечных перелётах... Совершенно забыли про ребёнка... — она слегка толкает локтем Скворцова, но тот безучастен.

Снова обращается к сыну:

— Ты как здесь оказался, малыш? Чем ты испачкался? Это кровь? Почему от тебя пахнет табаком? — она делает шаг вперёд, но мальчик отступает, оставаясь на той же дистанции. — Скворцов, мальчику восемь, а он курит. Молчишь? Мне кажется, или ребёнок действительно в ожогах?

Пожилая женщина, затенённая светом, неощутимо касается её плеча.

— Он здесь с нами, — ласково отвечает она. — Он не курит, доченька, не волнуйся. Всё с ним в порядке.
— Ма, — вяло возражает Татьяна, — ты всегда выгораживаешь Славку. Будь с ним строже. Не позволяй ему болтаться невесть где. Он всегда куда-нибудь залезет…

Голос её дрожит и обрывается. Взгляд, полный тревоги, снова устремляется к мальчику, — но его уже нет.

Мысли кружатся в затуманенной голове. Татьяна хочет рассказать дорогим ей людям о важном — как скучает по ним. Когда-то ей казалось, что небо — где-то высоко, за облаками. А потом она поняла: до неба рукой подать — если встать на гребне, когда солнце бьёт в лицо, а под ногами только скалы и ветер. Горы научили её, что небесное — здесь, в каждом шаге, в холоде, и в том, как крепко она держит Сергея за руку. Теперь Татьяне хочется говорить с родными о горах. Но фразы путаются. Она стонет и облизывает на ветру губы. Свет слепит. Стужа сильнее сковывает мышцы ног. Татьяна едва ли может пошевелить ими. Правая голень распухает всё сильнее — тупая боль поднимается от щиколотки к колену, и Татьяна вдруг ловит себя на мысли, что помнит только: кто-то — кажется, Сергей — сказал: «Пошли вдвоём. Остальные не хотят — и не надо». И они пошли только вдвоём. Восемь отказались идти на «Щелкунчик».

А снег хлещет в лицо и всё летит, летит ей в глаза в переливчатом свисте ветра и, залепив рот, не спешит таять.

***

На высоте семь тысяч метров ослепляет солнце. Оно не согревает — только искрится на снежном насте. Вихрь бьёт разорванную палатку, и она лоскутами оранжевой ткани пульсирует на ветру под склоном нависающей горы.

Татьяна, очнувшись от дурмана кислородного голодания, снова осознала, что без тепла, воды и пищи замерзает. Одна мысль пробивается отчётливо: «Шишапангма. Лёгкий маршрут. Мы с мужем... Что же пошло не так? Где мы ошиблись?»

Татьяна вздохнула: «В начале маршрута нас было десять. Тревожные метеосводки не испугали только нас с Сергеем. Остальные вернулись в лагерь у подножия... Наше незыблемое правило: начали восхождение — отступать нельзя... Сколько дней назад погиб Сергей, сорвавшись со скалы, — два? семь? сто? год? — не понимаю. Помню, что спустилась к нему с точки 7050. Ползком. Со сломанной ногой».

Жена держит за руку мужчину. «Теперь мы снова вместе — и уже навсегда. Гора не отпустит нас». На комбинезоне Татьяны чадит дымком огонёк: слабое пламя горелки подпалило на ветру ткань спальника. Порванная палатка, затухающая горелка — это всё, что осталось у неё. И увиденный сон о Большом театре, и тех, кого давно нет после той автокатастрофы.

«Отдохни, Серёжка. Сейчас нужно поспать, — безмолвно увещевает мужа Татьяна, но уверена, что говорит вслух. — Всё с нами будет хорошо, и нас спасут, как только стихнет ветер».

Рация молчит, изредка потрескивая: связь с портативных станций зависит от рельефа. И теперь радиосигнал отражается от крутого склона.

«Скоро всё кончится, как Пенька сказала, — мысленно успокаивает молчаливого спутника. — Пенька... Сколько раз она попадала в передряги и каждый раз выпутывалась... А на последнем маршруте не сорвалась в расщелину! Всё это трёп, Серёжка... Как Пеньковская говорит — так и нужно поступать».

Татьяна переворачивается на левый бок. Боль плавно смещается вниз, к паху, и быстро стихает. «Я через мгновение снова повернусь к тебе, милый. Отдыхай. Всё будет хорошо».

Этого ей недостаточно. Забыв — в очередной раз — сказать мужу «Я тебя люблю», она собирает все оставшиеся силы, чтобы повернуться вполоборота и крикнуть ему на ветру, но лишь слабо выдыхает:

— Я те…

Еле шевелятся непослушные, растрескавшиеся губы.

Отвернувшись от оледеневшего мужа, женщина закидывает свою руку за спину — и не отпускает его руку. Ни на миг.