2 коллекции. Дизайн

Я — Светлана Поплавская. И сейчас, сидя на кресле, я будто заново проживаю каждый стежок, каждую строчку, каждый узел, который когда-то казался просто деталью, а теперь — словно строчка из письма, которое я так и не решилась отправить.

В центре фото-зала — первая коллекция, «Барышня-крестьянка». Строгая, но с мягкой душой: в ней и ситец, и лён, и вышивка, будто память о чём-то очень родном, из детства, из бабушкиного дома. Именно её я сфотографировала и отправила в Министерство Коми — и именно под этим названием её и пошили. Словно сама судьба подхватила мою идею и сказала: «Да, пусть будет так».

А по кругу, как будто обнимая центр, расположилась вторая коллекция — для старшеклассниц. Я шила её в память о моём Артуре Закирове. Мой мальчик ушёл слишком рано, и эта коллекция должна была стать не памятником из камня, а чем-то живым: чтобы девочки носили эти вещи, бежали по коридорам, сидели на подоконниках, смеялись, ссорились, мирились — и чтобы в этих простых, настоящих мгновениях жила частичка его истории. Я хотела не просто сохранить память об Артуре, а отдать её людям: раздать всем, кто захочет забрать. Пусть не как музейный экспонат, а как часть обычной жизни.

Эту коллекцию я создавала вместе с ателье. Руки уставали, глаза слипались от света ламп, но я не останавливалась, несмотря на болезнь. В каждом платье, в каждой блузке было что;то от него — не буквальное, не имя, не фотография, а ощущение: будто ткань помнит тепло, будто шов держит не только нитки, а и какие;то невысказанные слова.

Но тогда пришёл запрет. Батюшка не спросил, не обсудил, просто не разрешил ни показ, ни раздачу. И в тот момент земля будто чуть дрогнула под ногами. Я потеряла возможность сделать именно так, как хотела: пустить эту память по рукам, чтобы она не осела пылью в углу, а шла дальше, от сердца к сердцу.

Годы шли. И только спустя долгое время батюшка узнал — от Владыки Марка — о том, что это была коллекция в честь моего погубленного сына Артура, о том, как я хотела её раздать, как вкладывала в неё всю свою боль и всю свою любовь. Не для осуждения, не для упрёка — просто правда должна была прозвучать.

Сейчас, оглядывая зал, я не чувствую обиды. Странно, но правда — не чувствую. Может, потому что научилась видеть: не «отняли», а «перекроили». Может, потому что поняла: память не обязана быть именно такой, какой я её придумала. Она всё равно живёт — в этих тканях, в этих силуэтах, в том, как свет ложится на вышивку.

Всё хорошо. Он уже узнал. И этого достаточно.

Тут не всё, конечно. Только большая часть. Но, наверное, самая важная.