Исток

ИСТОК.

В деревеньке всего семь домов, а привлекает необычайно. Отсюда открывается великолепный вид на все деревни вниз по течению живописной и исключительно чистой реки Кокшеньги. Есть у деревни и соответствующее имя - Горка. В свое время в волости немало судачили, кто неодобрительно, а кто и с доброй усмешкой о жителях горки. Оказывается осели они здесь недавно, а до этого пробовали ставить избы в других местах, да быстро съезжали: как-то не вольготно, не красовито, ни себя показать, ни других видеть. За неусидчивость и были прозваны Горочными воронами. А таежные романтики огляделись и стали вить гнезда на всю оставшуюся жизнь.

   Самыми заметными были молодые хозяева Михаил и Дарья Фомины: и дом на две половины – зимнюю и летнюю, и пристройки добротные, а главное – выдали они миру шесть добрых молодцев. Младший из сыновей станет моим дедом.

ДЕД.

Александр Михайлович отличался от братьев ростом, статью, лицом, как говорили бел да румян, пышные светлорусые волосы. С ранних лет был он деловит, ловок. Старухи говаривали: «Санко с любым инструментом от топора до ложки лучше всех управляется». Однако при былинной внешности бывал крут, умел постоять за себя, а подчас и за братьев. Со всеми этими замечательными качествами оказался дед в 1903 году в городе Кронштадте, затем в Либаве (ныне Лиепае) на броненосце береговой обороны «Адмирал Ушаков» в качестве бомбардира. Далее читайте Новикова-Прибоя «Цусима». Всю жизнь дед охотно рассказывал как огибали Африку, нагружались топливом и провиантом на Мадагаскаре, посетили Индию, и наконец трагедия морского сражения. На корабле были открыты кингстоны – этого им не простили: дед заверял, что рядовых матросов подбирали японцы, а офицеров били веслами за то, что не сдали судно. Полтора года в японском плену и долгое через всю Россию возвращение на Родину. В Чите матросы разнесли всю вокзальную торговлю в изобилии представленную лубочными открытками, на которых японские моряки в панике тонут, а наши матросы бодро гребут на шлюпках. Следующие остановки составов с возвращавшимися из Японии ставили в тупиках.

Быстрая демобилизация, последние триста верст пешком, последние сто – за одни сутки. Георгиевский крест – показывал при каждом разговоре о Цусиме, хранил в им же выточенной шкатулке. Всю оставшуюся жизнь дед прожил на Горке. Построил просторный дом, жену привел из соседней деревни и, надеюсь, не ошибся.

БАБУШКА.

Наличие деревни Горка подразумевает Подгорку и она,  деревня Подгорная всего лишь в полукилометре. Между деревнями водный рубеж – речушка Миня, довольно незначительная летом и бурно разливающаяся в паводок. Однако название сельсовета Минский – определила именно она. Большой дом многодетной семьи Бегуновых стоял у самой речушки. Совсем как в сказке в этом доме выросло шесть дочерей. Нельзя сказать, что были они одна другой краше, однако Таня, Татьяна Варфоломеевна выделялась резко. Осталось неясным,  откуда нежный овал лица, нос с горбинкой, черные пышные волосы и ярко – голубые глаза. Сестры Тане не завидовали, так как была она доброй, работящей, старалась не выделяться ни дома,  ни  на гуляньях. Однако герой Цусимы ее из толпы девиц выделил, завоевывал долго и не всегда деликатно (как-то пообещал раскатать дом невесты по бревну в случае отказа). Свадьба состоялась. Роскошные волосы молодицы не помещались в сборушку – чепец замужней женщины. Были пущены в ход овечьи ножницы, волосы выстригали клочьями, оставшиеся затолкали в чепец, который и носила моя бабушка до последнего дня.

Мужа своего всю жизнь звала Сашенька, его крутой нрав, а иногда и кулаки переносила как данность свыше. Однако очень близкие люди говорили, что хоть Александр Михайлович и суров, а все равно сделает так, как думает Татьяна, правда, сам этого не подозревая.

Всю жизнь бабушка свято чтила православные заповеди, другого человека, столь искренне верующего в Господа я за долгую жизнь не встречала.

У Александра Михайловича и Татьяны Варфоломеевны было 12 детей. Вот их судьба: старшей была моя мама – Женя, Евгения, Евгения Александровна. О ее жизни еще будет разговор, умерла же в 82 года от опухоли мозга, в своем доме на руках мужа и дочери. Второй ребенок – сын Василий, красавец и умница,  тяжело  заболел в 18 лет. Бабушка дала обет никогда не есть скоромное, лишь бы вымолить жизнь сына. Вася поправился. Однако спустя год ходил с обозом в Архангельск, простудился и умер от воспаления легких. Горе было велико, но бабушка на Бога не обиделась и до конца дней своих держала пост. Дальше – хуже.  На Минском погосте упокоились 9 младенцев – до года не доживали. Двенадцатым и последним был сын, родился в День Святого Прокопия, который по сей день отмечается в наших краях, вот и наречен был Прокопием. Мне он был дядей, а росли по-существу вместе – разница в пять лет.

Сразу после объявления войны Проня добровольно ушел на фронт. Воевал до выхода на государственную границу, где их отряд оставили в качестве пограничной заставы. Там же в Карелии мой дядька женился, долго и счастливо жил с женой Катей, умер в 84 года, оставив большое потомство. До последнего дня считал, что выйти из войны без ранений, прожить долгую благополучную жизнь помогла ему вера и молитва матери. К портрету моей поистине святой бабушки необходимо добавить, что ее всепрощение и всепоглощающая доброта отказали только один раз – она не простила разрушение церкви. А церковь была замечательная. Освящало ее в 1913 году высокое церковное начальство. Старожилы помнят, что было это событие в пост, поэтому некоего Семена сгоняли за реку Кокшеньгу за белыми грибами, чтобы угостить приезжих. У бабушки было две доминанты: церковь и семья, после разрушения храма осталась страстная молитва и семья.  Робкая, послушная, почти неграмотная она негромко, но упорно отстояла свою непричастность к колхозу, как детищу губителей ее веры. И суровый Сашенька подчинился – семья осталась единственной единоличной в волости. Жилось трудно, спасали золотые руки главы семьи.

СОВЕТ ДА ЛЮБОВЬ?

  В конце июля широко отмечался день святого Прокопия, на празднование со всей округи собирались гости в деревню Сарбала, на правом берегу Кокшеньги. Восемнадцатилетнюю Женю по какой-то причине не отпустили, но она выплакала у отца разрешение и догнала подружек уже на другом берегу. Оказалось, что выплакала и догнала свою судьбу.  В Сарбале хорошенькую девушку заметили гости из соседней Вологодской области, а вскоре прибыли и сваты. Жених показался невесте довольно невзрачным. Одного с ней роста, молчаливый, зато сваты были активны и убедительны. Итак, свадьбе быть, невеста едет за 40 верст в Тарногский район. Семья состоятельная -  одних коров пять голов, не говоря о мелкой скотине, есть кой-какое добро, а отец жениха Петр Аркадьевич избран мировым судьей.

  Спустя много лет моя мама Евгения Александровна говорила, что ее выдали замуж  за коров. Энергичная, приученная к труду молодая жена с работой справлялась, однако свекровь придерживалась строгих правил в отношениях со снохой, а молодой муж похоже совсем не заметил, что стал семьянином.
 
  Спустя девять месяцев на свет постучалась Я. По обычаю роды проходили в бане, почему-то будущей маме предложили тужиться стоя, и младенец поторопился, и стукнулся головой о порог. Роженица испугалась – вдруг девочка дурой будет? И спустя много лет, когда мама (и,  не без оснований) на меня сердилась, говорила, что этого надо было ожидать.

  Прошло еще девять месяцев. Отца призвали на военную службу, определили в какие-то закрытые войска. Очень скоро покинула дом свекра и моя мама. Как-то холодно и спокойно невестку собрали в дорогу. В качестве отступного была выделена корова и овца. Этой скотине связали ноги, положенная на телегу овца стала похожа на креслице – вот около теплого уютного овечьего бока я навсегда  покинула свою малую Родину. Проехали сорок верст и снова родная деревенька Горка, и сердечная бабушка Таня, и строгий дед Александр.

  Впереди были пять очень важных для меня лет.

ВРАТА В МИР.

Думаю, что жизнь была трудной. Дед подрабатывал плотником, были и небольшие столярные заказы, чаще – кресты на кладбище. Моя 20-летнняя мама сразу вошла в наш единоличный надел и делала все, вплоть до пахоты. Бабушке Тане хватало работы по дому. Насколько себя помню (где-то с трех лет) я всегда была занята сама собой. Об игрушках не было и речи, а вот маленькие грабельки, серп, лопатки, даже цеп для обмолота сухих снопов были изготовлены для моих невыросших дядей и тетей, а теперь по наследству перешли ко мне. Мне кажется я в любое время года была на улице, мои пределы – семь домов вдоль единственной улицы и бесконечные поля вокруг. И полная свобода! Наша земля рождает камни – ежегодно после вспашки камни собирают, на межах вырастают пирамидки – каменки. Каменки нагревались на солнце, в них стрекочут большущие ярко-зеленые кузнечики, бегают ящерицы, короче - тепло и интересно было на межах. Свобода чуть не сыграла роковую роль – я в четыре года заблудилась в высокой ржи и ушла довольно далеко. Спасла проходившая по тропинке женщина из дальней деревни. Дело в том, что я пела и была услышана. Случай уникальный. В течение всей жизни мое пение ничего кроме неудовлетворения не вызывало: музыкальный слух у меня видимо просто не был предусмотрен. Так ущербно и прожила жизнь, хотя петь как всем безголосым, очень хотелось, но окружающих щадила. 

   К вечеру собирались взрослые и могли найти меня спящей в любом уголке нашего большого дома.

    Однако, все пять лет прошли в тесном коллективе ровесников. Так случилось, что на семь домов глухой прокаженной деревни пришлось два защитника отечества: мой дед герой Цусимы и его сосед, вернувшийся уже из немецкого плена Дмитрий (в миру до последнего часа Митя) с громкой фамилией Сумароков. Был он одинок и остановился в доме двух сестер. На одной из них перевалившей за сорок худенькой, невзрачной Феоктисте вскоре женился. Семья задалась. Митя был общителен, незлоблив, при всем  этом кажется умел делать все, а заждавшаяся Феоктиста три года подряд выдавала деток: Сергея, Аполлинарию и Ивана. Я же по возрасту была между Полей и Ванечкой. Не помню случая серьезных обид или драк, как будто понимали, что нас мало, дружбу надо беречь.

   Очень рано мы были приобщены к деревенской повседневности, а уж дергать лен входило в обязанности. На моей левой руке с той далекой поры остались три грубых шрама: один по всему мизинцу и два н а ладони – так я пыталась овладеть серпом. Порезы были серьезные, заживали долго (отсюда шрамы), но это не останавливало. Кстати травмировалась я постоянно, были вечно содраны колени, порезаны руки, но при каждом случае первой мыслью было не попадаться на глаза взрослым, так как вполне могло последовать добавление, может не столь болезненное, но обидное. О том чтобы себя пожалеть, сладко пореветь, не могло быть и речи. И вообще не поощрялось стремление поплакать когда надо бы, поканючить, пожаловаться, что-то нудно выпрашивать. И это запомнилось на всю жизнь.

  А ведь действительно жаловаться мне было не на что. Меня не наказывали серьезно, говорят, что была я спокойной и послушной. Практически не болела, первый раз в жизни градусник был поставлен в шесть лет и температура оказалась нормальной. Росла как трава в поле.

  А вот моей молодой и красивой маме было не просто. Деревня не понимала ее положения: как так, не девка, не вдова, не мужняя жена. Работала много, уставала, но в праздники вместе с незамужними подружками ходила на гулянье, и там с нее строгих глаз не спускали. Страдало самолюбие деда и бабушки.  Но развязался этот узел, причем при моем активном участии.

  Итак стою на нашем высоком крыльце, босиком, в сарафанчике, как в скафандре, так как сшит он из сотканного в этом же доме льняного полотна. Бабушка Таня пряла довольно тонко, но все равно ткань получалась грубой, даже не мялась. Все равно я радовалась обнове и чуть было не проглядела, как около калитки остановился верховой в военной форме. Он взбежал на крыльцо и сразу:               
- Как тебя зовут?
- Саня;
- А маму как зовут?
- Женя.
- Значит я дома - засмеялся военный. Это был пропадавший пять лет мой отец.

  Должно быть непросто выяснялись отношения. Меня при этом просто не замечали. В итоге начались немудрящие сборы – семья была создана, и ее глава увозил жену и дочь к месту службы, на строительство Беломорско – Балтийского канала. Радостных лиц по этому историческому случаю не помню.


МОЙ «БЕЛОМОР»

  Я снова на телеге, уже без уютного овечьего бока. Бездорожье было ужасное, телегу трясло и качало. Родители шли по обочине, казалось, что мы едем бесконечно. Потом была река Сухона и колесный пароходик «Луначарский», который долго тащил нас до Вологды. А вот как очутилась на станции Мурмасельга– цели путешествия- просто стерлось из памяти.

  Ни поселка, ни станции не видели – от первого до последнего дня жили в зоне для строящих канал заключенных. От полной свободы в деревне сразу в стразу в строгий режим зоны. Среда обитания – комната в бараке. О прогулках и речи не было. Иногда мама ходила в каптерку за очередным пайком и то в сопровождении отца или кого-то из оперативников, иначе продукты до квартиры можно не донести. Очень отягощало существование и постоянное присутствие Вергуса – громадной немецкой овчарки. Отец растил и дрессировал для себя: «мое второе я». Собака не приняла нас, с трудом выполняла команды хозяина, если требовалась терпимость ко мне и маме. Сидя за столом я боялась протянуть руку за карамелькой, передвижение по комнате вызывало недвусмысленное ворчание.

  К счастью затворничество было не очень долгим. Прощай Мурмасельга – мы уже на пароходе в маленькой уютной каюте и плывем по каналу! Однако и здесь довольно не весело. Пребывание – только каюта, кто был наверху мама и я так и не узнали. Пейзаж за окном был довольно унылый: совершенно ровные, совершенно пустынные берега канала, все время серое небо, серая земля. Почти на всем пути фигуры красноармейцев с винтовками.  Отвлекало шлюзование, затем снова пустынный берег и человек в шинели. Отец объяснил, что получил назначение на остров Соловки, и мы с нетерпением ждали конца довольно унылого плавания. Однако Белое море приняло нас сердито: дважды выходили в направлении Соловков и оба раза возвращались в порт, причем один раз с выгрузкой на баржу из-за какой-то поломки буксира «Ударник». И все же именно «Ударник» дотащил нас до вожделенных Соловков. И опять штормило, и все-таки выгрузились на отличной пристани в Бухте Благополучия под величественными стенами Соловецкого кремля.



СОЛОВКИ ВЫ, СОЛОВКИ…

  Буксир «Ударник» довольно долго тащил нас от материка до острова где предстояло прожить четыре года. Первые минуты удивлял сказочный кремль, гранит пристани и люди в порту: преимущественно серые стеганые куртки заключенных и редкие фигуры оперативников. Нашу семью поселили на первые три дня в какой-то учебный класс с макетами полевых оборонительных укреплений и оружия. Спали на больших деревянных диванах, еще монастырского производства. Последующие дни и годы  по - существу успели пожить в двухэтажных зданиях типа бараков: коридорная система, одна кухня на этаж и одна печь, согревающая сразу две комнаты. Вскоре поняли, что все это хозяйство = тепло и питание осуществляется заключенными. Говорили, что секрет этих монастырских печей еще не совсем разгадан. Еда привозилась по выбору из очень скромного меню и ставилась на громадную плиту в общей кухне.

  Чем были заняты родители – не помню, точно знаю, что оперативная работа отца это прием всех прибывающих на остров, а мама стала учиться по программе пятого класса в группе типа ликбеза, организованного женами тех же оперативников. Через несколько месяцев ее приняли на курсы радистов: образования мало, зато обнаружился редкий музыкальный слух. После курсов более пяти лет работала радисткой на суше, и зачастую на двух главных плавсредствах: грузопассажирском пароходе «СЛОН» (Соловецкий лагерь особого назначения) и буксире «Ударник». Дети, их было немного, жили на полной свободе, все было быстро освоено = элитные конезавод и молочная ферма, а также пожарная команда и сухой док и, конечно святое озеро с гранитной набережной. А вот в Кремль – только со взрослыми, а там было, что посмотреть: от казематов и каменных мешков в башнях, до исторического музея и театра. Великолепие же Соловецкого собора считается уникальным.

  Прибывающие на остров охотно верили, что святое озеро кишит рыбой, а дно покрыто монетами, которые должен был бросить всякий, ступивший на Соловецкую землю. Мы, мелкота, привязав к палке нитку с крючком тщетно пытались рыбачить.

  В Соловках я узнала о таком диве-дивном, как кино. Его крутили в небольшом клубе для вольнонаемных. Наша небольшая толпа детворы собиралась задолго до начала, пытаясь прорваться первой и захватить место у экрана, иногда приходилось усаживаться на полу. Присутствие тапера не гарантировалось, а титры я уже умела читать.

Жизнь на острове меня нисколько не тяготила, поэтому стал неожиданным переезд на материк. Отец был уволен из органов за нарушение режима – сухой закон соблюдался строго и отец обязан был это контролировать. Мама оставалась радисткой этой же системы, замещала радистов «Соловецкого флота», и я часто плавала туда-сюда, чтобы встретиться с одноклассниками. Отцу предложили поработать охранником в зоне на станции Мстинский Мост, как временная передержка.  Он согласился. Мы с мамой остались на Карельском берегу. Кемь-Пристань принимает больше корабли, а в отлив они пристают к далеко уходящему в море пирсу. На этом же клочке земли, соединенном дамбой с настоящим материком стоял ангар со спуском для самолетов, три домика: радиостанция и несколько комнат для жилья. Мама подолгу дежурила и я без конца заглядывала в рубку. Не могу удержаться, чтобы не сказать о моем десятилетнем выходе в настоящий эфир. Азбуку Морзе я выучила раньше мамы, дома на углу обеденного стола был установлен ключ и я с удовольствием постукивала. Мама рискнула, подала мне текст -  радиограмма в пять строк – передавай. Умирая от волнения я передала и тот час же получили запрос: «Кто робит?» Увы! Продолжения этого подвига не было. Пока мы с мамой сидели как на зимовке на этом пятачке, мир менялся. Не стало знаменитого лагеря особого назначения, хозяином Соловецкого архипелага стал Северный флот и маме предложили аттестоваться. Она отказалась. Простились с ангаром и радиорубкой и поселились неподалеку в один из домиков, буквально крошечных, которые также служили на обеспечение связи земли с Соловками, но уже с учебным отрядом Северного флота. И оказалось, что бросили мы здесь якорь надолго.


ЗДРАВСТВУЙ ШКОЛА №1.

  У меня никогда не было игрушек. И я не могу вспомнить кто и когда показал мне первую букву или как-то по другому приобщил меня к грамоте. Вспоминаются первые детские книжки, но почему-то не про девочку Таню, уронившую мячик в речку, а про пограничника Карацупу и его верного пса Ингуса.

  Школы как-таковой на Соловках не было. Первоклассников поместили на станции добычи и изучения особенных соловецких ламинарий – нашлась свободная комната, к счастью нашелся и первый учитель, незабываемый Иван Михайлович. Был он молод, высок с очень приятным лицом и малость полноват. Был ли он учителем по образованию – не знаю, но лучшего и представить не могу. Спокоен, улыбчив, усилия для поддержания дисциплины ему были не нужны, а на переменах мы иногда повисали на нем, как гроздья.

  Счастливый первый класс кончился, а второклассникам выделили часть барака на другой стороне крепости. Вместо Ивана Михайловича учительство перешло к молодым женам видимо вновь прибывших оперативников. Но мы-то были уже грамотными  и нами занимались не очень усердно. Вот на этом фоне и взошла моя звезда как книгочея. Не раз случалось симпатичной нашей учительнице отлучиться то ли на чаепитие, то ли срочное обсуждение островных новостей с коллегами, меня сажали за учительский стол читать вслух очередной рассказ о подвиге славного пограничника. Никакими яркими событиями не запомнились второй и третий классы. В летние каникулы семья уже перебралась на материк.

  Следующие три класса школы вспоминаю унылым пятном – пустая школа новостройка,  парты и доска. От моего пирса до заводского поселка около трех километров: сперва отрезок железной дороги, затем биржа пиломатериала, это целый город  штабелей из просыхающих досок, ну и по поселку расстояние до школы немного поменьше. Не припомню ни одного интересного события, никаких кружков, секций, походов, даже экскурсии на производство этого крупного завода не было. Однако  не могу не упомянуть, как была потрясена, увидев на большом корабле, грузящем наш лес, громадный флаг с фашистской свастикой.

 Это был 1940 год.

  Здесь же скажу о нашей с мамой первой большой поездке, которая в корне изменила в дальнейшем жизнь нашей семьи. Отец продолжал жить на станции Мстинский Мост, работал охранником в зоне. Мы приехали, подошли к пропускному пункту и почему-то меня и маму пропустили в зону. Отца застали на посту – охранял группу заключенных на рытье котлована, был в красноармейской форме, вооружен. Не помню самой встречи. Отец быстро назвал нам дом в поселке, где нас ждет хозяйка. И правда, дом добротный, хозяйка пожилая, приветливая, а такого молока, как давала ее корова, я почти нигде не встречала. Отец был свободен от работы на два дня. Общение – только с мамой, да и я понимала, что им не до меня. Было холодное прощание, отца ждала зона, а нас наш пяточек у пирса.


ВСЕ СЛОМАВШИЙ 41 ГОД.

  Заканчивался учебный год и в моем шестом классе. Не могу сказать, что одноклассники ощущали тревожное ожидание  всего мира, а вот я точно жила тревогой – скоро должен был приехать из своей ссылки отец, возвращался в семью, которой по существу уже не было: после двухдневного посещения отца в зоне даже я поняла – разрыв неминуем, а зная характер отца (достаточно сказать о шрамах от кастета на подбородке и грудине) можно ожидать всего. В письмах он обещал достать маму и на Северном полюсе, видимо поэтому мама обрела защитника. Весной 41 года она развелась с отцом (тогда это одно посещение ЗАГСа) и зарегистрировалась с мичманом со знаменитой  фамилией Киров. Я знала его, даже немного привыкла к частому гостю, маминого предпочтения его перед другими знакомыми не замечала. Просто вернувшись из школы после второй смены я застала дома небольшое застолье по случаю вселения в наш домик нового главы семьи Кировых. Сознаюсь, что я не возражала и даже не обиделась, что столь серьезное решение принято без моего участия.

  В июне Киров получил отпуск и повез жену под Ленинград, в стариннейшее село Копорье, на свою родину, в дом где родился и где еще активно жила его матушка с очаровательным именем Акулина Васильевна.

  Война застала маму, а теперь и отчима в Копорье, они с величайшим трудом пробились в поезд в Ленинграде – хрупкую маму в тамбур передавали по головам. Мичман успел вернуться в часть.

  Я оставалась одна в нашей избушке на курьих ножках. Деньги, что оставила мама понятно кончились – не смогла я в свои двенадцать лет ими распорядиться (спасибо доброй соседке, а там и отпускники вернулись). Мама тут же решила, что мне надо ехать к бабушке, на тот самый хутор – деревеньку по имени Горка. Человек она была решительный, а относительно меня то считала – Саня одна доберется. Достали билет на пароход «Мудьюг», курсирующий от Карельского Кеми до Архангельска, правда билеты остались только палубные, старый, кряхтящий «Мудьюг» уже был забит под завязку. Красный фанерный чемоданчик, из теплых вещей – шерстяная кофточка – в расчете на жаркий июль. Через сутки пароход втянулся в Северную Двину. Далее добывание пропусков, поезд до станции Коноша, затем другой – до станции Синега, а далее по собственной инициативе. В кузове на мешках с сухарями доехала до райцентра и ночевала у попутчицы. Мы обе удивлялись почему сухари для армии везут в нашу глушь.

  Утром на базаре нашлась повозка из нашего сельсовета, и возница оказался дальним родственником. Одолели еще 45 верст, вот и родная река Кокшеньга, и паром продолжает «соединять берега».

  Моя лучшая в мире святая моя бабушка Татьяна Варфоломеевна ничего не ведая шла в соседнюю деревню к сестре. Внучка в сарафанчике и с пустыми руками буквально свалилась с неба.

  Таким было возвращение на «круги своя».  Очень немного могу добавить об отце. Писем он мне, единственной дочери, никогда не писал, первое и последнее пришло в августе из Петрозаводского госпиталя. Сообщил, что в первый день войны обратился в военкомат, участвовал в боевых действиях, а сейчас лечится в госпитале от легкого ранения. Уверял, что скоро в строй, что врага разобьем, а там он разберется и с семейными проблемами. Больше известий не было, поиски по известным каналам ничего не прояснили.


Как ты моя Деревенька? Оказывается, не так просто прошла ты годы расставания, уже не 7 домов, а только 4 сохранили своих хозяев. Изменилось и моё подворье, вместо высокой просторной летней половины устроили крошечную избушку, которую заполонила русская печь. Хватило места лишь для обеденного стола. Сохранились маленькая летняя горенка да зимняя изба. Несколько грядок огорода: огурцы, лук, картофель, и на приусадебном участке созревает рожь. Сдали и хозяева: бабушка исхудала. Появилась небольшая одышка, дед ещё крепится, работает сторожем, почти ежедневно бывает на своем озере, там у него лодка и необходимые снасти. А вот и школа, для меня уже третья. Старый двухэтажный домина где учились деды и моя мама, все в пределах 4 классов.

        Вслед за мной в нашу Миню (так  называлась волость) прибыло много семей из Карелии и  вместить   новое поголовье детей было уже невозможно. Тогда в отдалённых деревнях открыли начальные классы, старшие, от 4 до 7, буквально втиснули в старое здание. 37 человек оказалось в седьмом, то есть в моём классе. Разместили детей, а с учителями  ещё труднее. Директор школы Павла Ивановна Занина успела за десятки лет преподавать чуть ли не все предметы, так как   школу лихорадило с учителями всегда. Миня считалась   медвежьим углом, сюда не доезжали. Зачастую вели уроки вчерашние выпускники 9-10 классов. Где вы сейчас, милая Нина Афанасьевна, преподававшая нам математику после 9 класса? Об иностранных языках просто не слыхивали.

Заниматься начали с октября. А до этого семиклассники дожинали хлеб, убирали овощи. Летом без школьников не представлялись   и сенокосы.

        Не могу не вспомнить кухонный шкаф, в котором содержалась школьная библиотека. К Новому году я прочитала всё содержимое под ворчание деда: долго не сплю и жгу керосин (7-Линейная лампа), Правда, скоро дед снял с чердака светильник для лучины. Керосин, спички, соль, мыло.  Как быстро это стало проблемой, но мои земляки вспомнили про самодельные серные спички, лучину, научились варить мыло, рассол от рыжиков шел вместо соли в выпечку хлеба.  Только мне-то надо было решать свою проблему, вечный вопрос что делать? Седьмой класс позади, а восьмые есть в 45 км в райцентре. Это было не по силам ни мне, ни моим бесценным единоличникам, дедушке и бабушке. Наступили томительные долгие осенние и зимние месяцы практического сидения на русской печи. Все понимали, надо уезжать. Мама запросила моё согласие на усыновление, что позволит выслать мне вызов. Я согласилась, но и с необходимой бумагой в 14 лет я дважды сходила за 45 вёрст в райцентр, чтобы получить пропуск.

Золотой мой дед сумел договориться с какими-то ревизорами, чтобы они подбросили меня до ближайшей железнодорожной станции. И подвезли, благо лошадка эта возила исключительно нужных для Мини людей. Мне повезло необычайно и я, как всегда, решила, что это молитвы моей бабушки. А дальше вокзал, пересадки и наконец, чудом уцелевшая всю войну дорога на Мурманск донесла меня до станции Кемь. В 10 километрах от дома я просидела ночь на вокзале и  только в 9:00 утра села на местный поезд. Уже по дороге к дому встретила маму, совершенно не ведающую о моём приезде.

Я РАБОТАЮ И УЧУСЬ. ШКОЛА НОМЕР ТРИ.

Я уже вижу себя в восьмом классе, но до этого ещё полгода попросилась на  работу.  И взяли, дело  стоящее. Надо устраивать в 3 примитивные комнаты приезжающих в Соловки. Сервис прост: даёшь пару простыней (одна-пододеяльник) наволочку и полотенце, получаешь 5 руб, выписываешь квитанцию. Осталось добавить всего немного: эти комплекты я же  и стираю, глажу, даже малость ремонтирую. Встречаю гостей в любое время суток, когда приходит пароход или сухопутных пассажиров. На плите два ведра для кипячения белья, утюг на углях. Кем числилась в ведомостях не знаю, но получала рабочую карточку и какую-то зарплату.

С 1 октября я явилась вновь в лесозоводскую школу.

           Пропущенный год не прошел незамеченным - я оказалась тупее всех в классе. Забыла все простейшие алгебраические формулы, самолюбие страдало очень, но к счастью память начала быстро восстанавливать   подаренные деревенской школой знания. К Новому Году я была уже на коне.  Более того, выросшая только на книгах, я пригодилась на уроке литературы - пересказывала   содержание указанных в школьной программе сочинений. Преподавал литературу блистательный эрудит, но  тяжело больной человек,  замены не было. Кстати, полгода не преподавалась и физика,  а учителя химии не дождались совсем. И снова проблемы школы. Появились мысли о работе. Более того, наведавшись очередной раз на Соловки я присмотрела Дом культуры флота. Здесь судьба  в лице моего нового родителя Алексея Петровича Кирова буквально спасла меня от непонятного, очевидно рутинного будущего. Он буквально выдернул меня из Соловков и отправил в город Кемь, оформляться в 9 класс. Забегу вперед, отчим постоянно оказывался рядом плоть до моего зачисление в институт.

Итак, школа номер 5 находилась в 12 км от Кемь-Пристани, а это большой лесозавод, пристань,  и пирс, авиалиния (мой ангар) перевалочная база с Соловками. Связь осуществлялась поездом (передача), два рейса в сутки, а также по  шоссе с деревянным покрытием, сильно уже износившимся. Расписание поезда не всегда соблюдалось, оставалось только махнуть рукой и вперед то ли  по шпалам, то ли по тесовому  шоссе. Кстати, в День Победы опять не появился поезд и домой я отправилась до Кемь-Пристани уже привычно выбирая по настроению: шпалы или теплое дерево.

Здесь снова просторная, но пустая школа,  и те же проблемы - кому учить? Выручал Военный городок, где постоянно проходила смена офицерского состава, а жёны доставались школе. К сожалению, также часто сменялись и учителя, паузы по различным предметам бывали частые. Общежития практически не было, иногда устраивались на квартирах кемских аборигенов-одноклассников. И было в школе очень холодно. Вижу класс, запахнутый кто в пальто, а кто и в шубенку, а за учительским столом очаровательную новую историчку с покрасневшим носиком, зато в красивой шерстяной кофточке. Однако, несмотря на всё, внеклассная жизнь собирала нас в школу и по вечерам, а больше некуда.

Как могли-развлекались, пытались учиться и учить танцевать,   сочиняли викторины, пересказывали прочитанное. И вот так, не часто и именно как могли.


Закончу подвигом хрупкой девушки-учительницы немецкого языка. Появилось она за 2 месяца до окончания школы, удивилась, ужаснулась нашей дремучести и дала слово, что не допустит, чтобы в наших аттестатах был прочерк. И не допустила. Ежедневно самоотверженно проводила планово  и вне свои уроки, в выходные дни уходили в скалы и там продолжалось наше беспомощное бормотание на немецком. И мы его сдали! К выпускным госэкзаменам нас пришло мало, а вот в бумажной столице Карелии Себеже ещё меньше и их присоединили к нам, чтобы не создавать ещё одну громоздкую комиссию. Отсев был значительный это отметил наш классный поэт Гриша Идлис в свой оде школе: «…отсеялись недюжинные люди, осталась дюжина= 12 зрелых душ».


Я бесконечно благодарна всем моим школам, всем учителям. И самым лучшим учителям-книгам. А все 12 зрелых душ поступили в тот же год в ВУЗы Ленинграда и Петрозаводска.


ВЫСШАЯ ШКОЛА


Я одна, родители: мама и Киров снова в отпуске, решают мою судьбу в Ленинграде. Мама заметила, что все заборы оклеены призывами к метеорологам, туда и будем подавать документы. Однако новый родитель и тут меня спас - Санюшка хочет в педиатрический, о другом речи быть не может. Сообщили телеграммой, это определило, за какие учебники приниматься. Ожидался большой конкурс, занималась как могла, пыталась овладеть пробелами, но сомнения в успехе овладевали.


К счастью первым экзаменом было сочинение - пронесло! Затем как в тумане физика, химия и устная литература. Успокоила родителей телеграммой. Общежитие института ещё было на уровне котлована, из него мы выйдем врачами, а пока нас поселили в детский сад, мне кажется по принципу: оценка госэкзамена и очень непонятно откуда, из какого далёка появился абитуриент. Я под эти критерии подходила.

Вскоре меня вызвал декан курса - симпатичный и очень пожилой полковник. Не знаю, что заставило прибывшей из глухого беломорья предложить  избраться секретарём курсовой комсомольской организации. С этого дня и до получения диплома постоянно избиралась дальше уже в общеинститутский комитет комсомола, последние 2 года была председателем профкома института. В начале второго курса со мной встретился инструктор Выборгского, а тогда Сталинского райкома партии чтобы разъяснить, что я созрела для вступления в партию, и я опять согласилась. Свою рекомендацию предложил декан, в других недостатка не было: одна треть студентов пришла из армии, ребята ходили ещё в гимнастёрках и шинелях с полученными на фронте партбилетами. Через год я стала членом партии.   
 
Сразу скажу, что в начале было более чем трудно, было немало ошибок, но я терпела и замечания, а подчас иронию и некое удивление -откуда   такой экземпляр явился. Дала себе срок - один год, чтобы успеть и учёбу и свалившиеся на меня дела общественные. Хочу похвастаться - уже через полгода наш курс стал в институте заметен. Все последующие годы - это участие института во всех общегородских студенческих мероприятиях. Работали с профессиональными руководителями: духовой оркестр, музыкальный лекторий, драматический и сольного пения кружки, не говоря уже о спортивных секциях. Выступали на лучших площадках города: Выборгский Дом культуры, мраморной зал, знаменитый зал политехнического института и другие. Остановлюсь на одном из первых моих начинаний, Хотя идея родилась в связи с семейными событиями. А дело было так. После моего отъезда в институт, спустя полгода демобилизовался мичман Киров, захватив жену и её любимую козу Зойку, подался на родину, в село Копорье, где со всей страстью супруги начали ремонтировать дышащее на ладан родовое гнездо. Убрали солому с крыши, отштукатурили стены внутри и снаружи, заменили громадную русскую печь изящной финской плитой с лежанкой и многое другое. Побывала я в этом селе: очень тоскливое   впечатление, но хоть кто-то что-то может сделать, всё-таки я секретарь и 300 молодых людей возможно услышат. Услышали! Буквально за 3 месяца собрали два громадных чемодана книг - будет начало  библиотеки. С лыжным походом Ленинград - Копорье (70 км), не рекомендовали торопиться, оказалось, что закрытая зона.


Однако книги я привезла, не помню как, но разместились они в маленьком домишке - выделил сельсовет. Рядом с домом стоял танк.  Когда приехала к родителям на летние каникулы, в сельсовете предложили занять свободную должность заведующего избой-читальней, то есть быть избачём, как ликбез в двадцатые годы. Опять согласилась, даже с радостью.

Всё лето ходила по совхозным бригадам, что-то читала из газет, что-то пересказывала. Наколядовала болтающуюся молодёжь в так называемую самодеятельность. Более того, стали ездить по отдаленным бригадам и двум совхозам в соседнем районе. Сознаюсь в грехе: будучи абсолютно бесталанной и сама первый и последний раз подвязалась чтением поэмы Лермонтова Мцыри. Почему-то слушали.

Вернусь в институт. Кажется успокоилась и, что особенно важно, поняла, что годы в Ленинграде надо расходовать как подарок судьбы. Отсюда- почти все значимые музеи были посещены, а особенно мы привечали симпатичных тётенек, распространителей театральных билетов. Кажется, что ленинградский театральный запас подпитывает меня всю жизнь.

Первые годы учёбы в институте я была занята на комсомольской работе, что-то стало получаться, после каждого успеха появлялись новые мысли. Дом пионера и школьника нашего района превратился в нашу постоянную базу. Вспоминаю эти мероприятия с теплотой, зачастую в них принимали участие и преподаватели.

Однажды, во время спора о программе новогоднего вечера в комитете появились пятеро молодых людей-студентов Политеха. Оказывается, по поручению райкома они будут проверять состояние идеологической работы среди будущих педиатров. При знакомстве один из гостей представился-Гордеев, мне   же послышалось Гордей. Какое редкое имя подумала я. Не сразу выяснилось, что зовут фронтовика Изиль (исполняю заветы Ильича). Весело посмеялись, но Гордей, Гордейчик закрепилось за ним на всю оставшуюся жизнь. Наши общежития были на одной улице, встречались довольно часто.  Летом этого года студенты политехнического стали строить Непповскую электростанцию, дорога на стройку захватывала теперь уже моё село Копорье и ребята целой бригадой заезжали на чаёк. Моя мама всегда была гостеприимной. Как-то проводив гостей мама довольна буднично сказала:   за Гордея ты выйдешь замуж. Приняла за шутку, однако уже в зимние каникулы в унылым помещении Выборгского ЗАГСа мы зарегистрировались, чтобы потом сразу разойтись по своим общежитиям.  Жизнь осложнилась, начались поиски жилья, это оказалось не просто, часто приходилось переезжать - у хозяев менялись планы. Переехать при наличии по одному небольшому чемоданчику нетрудно, но куда? За год до окончания института закончилось наше кочевье по Ленинграду. Видимо я что-то значила для родного ВУЗа, если по распоряжению ректора нас поселили в санизолятор на первом этаже общежития: хорошая комната на две кровати + санузел. Сейчас, да и тогда понимала, что делать это нельзя: общежитие громадное и изолятор не может быть использован по-другому. Мы въехали. Через полгода, защитив диплом, покинул  эту тёплую гавань муж и отправился по распределению в Калугу, на турбинный завод, через 4 месяца сдала госэкзамены и я.  И главное событие: на шестом курсе у меня появился первенец- сын. Пришли на помощь родители, приехала мама и на время госэкзаменов, а получилось и на больший срок, увезла в Копорье внука. Расставалась с Ленинградом трудно, намечалась аспирантура на любимой кафедре микробиологии, тогда жизнь пошла бы совсем по-другому руслу, но важнее семьи ничего быть не могло и как говорится, что ни делается всё к лучшему.

Я уже на Киевском вокзале в Москве, единственным ночным поездом отправляюсь в Калугу.
    Встретил молодой муж сердечно, но тут же помрачнел = я не выписала «Ленинградскую правду», а ему в Ленинграде все было дорого, начиная от «Зенита». Я повинилась.  Свой чемоданчик внесла в мужское общежитие – комната на шесть коек и маленькая кухня на весь коридор, свет в конце туннеля мелькает – достраивается дом для прибывших молодых специалистов, а пока надо смириться.  Только как-то приспособились, как моя рационально мыслящая мама решила, что если привезет ребенка, то квартиру дадут быстрее. И привезла десятимесячного Андрюшу. Не буду дальше живописать сложности быта – это все-таки длилось три месяца.

  Не просто складывалось и мое внедрение в Калужскую медицину, хотя спустя долгие семьдесят лет готова смириться. Зав. Облздравотделом, незабываемый Иван Павлович Иванов убедил, видимо исходя, что пред ним член партии с золотым дипломом, остаться в аппарате инспектором по родовспоможению и детству с правом работы на полставки в педиатрии – на мой выбор. И я согласилась. Зачем?! Девятичасовой рабочий день, ни кола, ни двора, ребенок, да и общежитие на окраине Калуги, почти не имеющей городского транспорта. Справилась и с этим ворохом проблем: во что-то вникала в Облздраве, в детской поликлинике вела хирургический прием, наконец-то появилось свое жилье – большая комната в трехкомнатной квартире, в двух меньших комнатах поселили молодых специалистов. Около двух лет прожили мы в этой квартире, отношения были дружескими, даже сердечными. После довольно скорого отъезда мамы, решился вопрос с уходом за Андрюшей. Буквально на улице познакомилась с девицей, которая ищет работу. Страшно рискуя привели домой и оставили с ребенком. Я думала, что за этот день поседела. Оказывается, я вообще не седею, даже в мои 93 года, такие вот на севере рождаются блондинки. А придя после работы застала няню и сына весело играющих на расстеленном на полу одеяле. Кругом порядок (да и комната почти пустая, только въехали). Правда у няни было жуткое произношение, но было не до претензий. Первый опыт найма рабочей силы оказался счастливым. А сколько потом прошло через нашу жизнь нянь, какие только личности не воспитывали наших сыновей! Были счастливы, когда настала детсадовская пора, учреждения разнятся, но всем им я бесконечно благодарна.

  В Облздравотделе и детской поликлинике только начали налаживаться отношения, как меня вновь втянули в дела общественные, непонятно, кто и как мог меня заметить и тут же назначить заведующей агитпунктом. И это в совершенно незнакомом городе, отказаться не смогла, начала благоустраивать выделенное помещение и чуть не вляпалась в персональное дело. В соседнем доме культуры железнодорожников увидела два бюста: Ленина и Сталина и попросила на предвыборную компанию привезти их в агитпункт. Привезли без меня и оставили на столе, причем повернув вождей лицом к лицу, получилось нечто похожее на шарж. Я ужаснулась, а до меня успел ужаснуться инструктор райкома. Что было…. Хорошенькое начало на калужской ниве!

  Не знаю, как бы сложилась моя жизнь здесь дальше, зато судьба уже приготовила новый сюрприз в виде приглашения на беседу в Райком. Закрученная бытом и девятичасовым рабочим днем я не заметила выхода в свет сентябрьского Постановления Центрального Комитета (1953 год) о подъеме сельского хозяйства и опять оказалась в первых рядах: надо ехать в чисто сельский Угодско-Заводский район в качестве заврайздравотделом. А семья? Просят не беспокоиться, муж уже в своем райкоме на беседе.

 И действительно, дома Гордейчик сидит над картой Калужской области, определяет координаты Угодского завода и, якобы, не знает, как быть.Он специалист по паровым турбинам, а на селе пар только в бане. Времена были строгие, через 3 дня я ехала взглянуть район, где я буду ведать медициной, а Гордей назначался начальником мастерских МТС (машинно тракторная станция). Соседи по квартире ждали мои впечатления от района, я коротко и бодро   объявила: всё замечательно. Лучше не бывает,   100 км от Москвы. Понимать надо от обратного, кроме близости Москвы. Короче, через неделю после беседы в райкоме мы выгрузили из кузова небольшой шкафчик, приобретённый для будущей библиотеки (сейчас около 2000 книг) железную кровать, стол и три стула. Так как в этом селе или деревеньке о квартире и не ведут разговоры, сперва остановились в ветхой усадьбе давно сгинувших хозяев, потом пришлось перебраться в соседнюю деревню, где техничка молокозавода тётя Нюра уступила на свою избу, оставив себе пространство кухни и русской печи.

Всё же главное, это хозяйство, что досталось мне: 50-коечная районная больница, вмещающая все возможные отделения по несколько коек каждое, 3 участковых  больнички по 15 коек, 18 фельдшерско-акушерских пунктов. Персонала не хватало, особенно врачей. Узкие специалисты приезжали из областной больницы бригадой, мы долго и тщательно подбирали больных по их профилям.

А вот так выглядел один из приездов областного отоларинголога Генриха Гейне. Он удалил гланды у 11 детей, а потом села в кресло я, уставшая от ангин главный врач, к тому же в этот день дежурная по больнице. Детям было заготовлено мороженое, и они быстро повеселели, а я неделю глотала с трудом.

В районной больнице врачи долго не задерживались: скучно,  ничего для роста, слабый рентген, а примитивные анализы взялась делать зубной врач. С теплотой вспоминаю фронтовика-хирурга Кускова Алексея Петровича, терапевта Дину Ефимовну Ханкину, акушера-гинеколога Андрея Павловича Калужского, которые верой и правдой служили при всех тяготах и всё-таки дождались строительства новой больницы и дома для врачей.

До этого было ещё далеко, а пока надо было не только лечить но и постоянно участвовать в сельхозработах, это при нашей бедности с кадрами, защищалась как могла и всё равно не смогла доказать что работники родильного и хирургического отделений не могут вывозить навоз из ферм захудалых колхозов.  Подчас задания были просто непосильными и один из конфликтов мог кончиться для меня персональным делом: я отказалась послать персонал на прополку кукурузы, площадь была велика. В резкой форме на бюро райкома  мне было обещано освобождение от должности. Я сказала, что врачебная трубка останется со мной. Собралась передать бразды старейшему из врачей Калужскому. На следующий день в райцентр без всякого приказа съехались фельдшера медпунктов, персонал участковых больниц.  Короче все, кто мог. Это было нечто! Участок был выполот за день. Вспоминаю этот эпизод с большой долей стыда. Первый раз взбунтовалась и, казалось была права, но не устояла, ничего не доказала. Но стихийная поддержка всех медиков района показала, что я здесь пригодилась! В последующем никаких недоразумений с руководством не было.  Шло время наша Угодско- Заводская медицина стала чаще звучать, но как же было иначе показать области. В Великую Отечественную войну в районе действовал партизанский отряд под командованием председателя райисполкома Гурьянова, этот замечательный руководитель района и патриот был захвачен фашистами и повешен на балконе своего кабинета. В 5 верстах от райцентра маленькая деревенька Стрелковка дала миру великого полководца Георгия Константиновича Жукова. На его четвёртую золотую звезду Героя Угодка ответила большим митингом. А в селе Тарутино более 100 лет высится величественный памятник русскому воинству,  надпись на щите заканчивается словами Кутузова: “Чтобы быть победителем довольно быть русским”. Я сейчас искренне радуюсь сегодняшнего дню бывшего Угодско- Заводского района но это уже не смогу увидеть.

 Однако наша пятилетняя командировка продолжалась.

Справился с трудностями и Гордей.  Абсолютный горожанин потерпел немало, пока овладел сельхозтехникой, научился её водить. Правда при этом пострадали несколько заборов. И немного юмора: в мастерских работал отнюдь не лучший контингент -101 километр столицы К молодому назначенцу присматривались и вынесли вердикт: "сектант", а кто же иначе, если не пьёт, не курит и не матерится, кстати и так всю жизнь. В   Угодке произошло и второе заглавное событие: второй сын Виктор появился в нашем маленьком родильном отделении, а в большой мир шагнул из избы тёти Нюры, всё в  той же деревне Большая Росляковка. Старший сын Андрей взрослел не по годам и в 5 лет в парикмахерскую стричься и в детский сад ходил самостоятельно. Мы вроде вросли в угодскую действительность, кто-то предложил начать строить дом, тем более, что напротив райисполкома была свободная   площадка.  Не успели это обдумать, как в области это уже сделали за нас. Меня вызвали и предложили вернуться в Облздравотдел, но уже в качестве заместителя заведующего. Четыре месяца я в подвешенном состоянии, бесконечные переговоры, поездки в Калугу, а мы всё держимся за деревянную Угодку, но  наконец остался единственный вопрос: куда? У меня семья, двое детей, а кроме пространства города Калуги ничего не предлагалось. Всё-таки дозрели обе стороны. Нам предложили комнату (под клятву что ненадолго) в нежилом старом домике при Доме ребёнка. Согласились, а на сборы хватило 3 дня.  Как на кукурузное поле, в районную харчевню прибыла вся моя медицинская гвардия. Расставались тепло и грустно, а Калуга слово сдержала: не все узлы были развязаны, как строители сдали группу двухэтажных домиков, рассчитанных на недолгую эксплуатацию. Но это было   жильё! Отопление из кухни котелок АГВ, а ванну слесарь   Дома ребёнка втиснул в туалет. Все эти блага делили с медсестрой онкодиспансера, её комната поменьше, наша на треть больше. И снова обещание: Это ненадолго. Оказалось на 7 лет. Ради справедливости добавлю, что последние три года жили одни: фронтовичку переселили в отдельную квартиру.

Второй раз я переступила порог Облздравотдела = надо начинать работать. Область ходила в отстающих по детской смертности и это было главной проблемой. При облздраве работала группа главных специалистов, это были очень опытные люди, кандидатски  остепененные. Со мной работали главные педиатр, акушер-гинеколог и инфекционист: подвижные, прекрасные лекторы, и за полгода мы  объездили самые трудные районы.  Не сочту за нескромность сказать, что оставляли заметный след. Бездорожье, холод в так называемых гостиницах или уж судьба, самый заметный след остался на моём позвоночнике. В результате менингорадикулит и долгое лечение в стационарах, вплоть до института курортологии и физиотерапии. Куда уж лучше, до этого и не   знала, что есть такое замечательное научно-клиническое учреждения в центре Москвы. Основательно было за меня здесь взялись, потом поняли, что иду туго и приготовились перевести в институт травматологии и ортопедии, а это уже операция из-за искривления позвоночника. Слава Богу, тут во мне нашлась капля упорства -только домой в Калугу. Здесь  уже приготовили посыльный лист на ВТЭК, то бишь перевод на инвалидность, спасла меня старая, съевшая на трудовой экспертизе все зубы, врачиха. Она была в ярости - тридцатилетнюю женщину и на инвалидность? Это разгильдяйство, пусть работает, пусть лечится, А мне вроде: Пошла вон! Последующий месяц я решила проверить народную мудрость: спасение утопающих дело рук самих утопающих. Часами занималась лечебной физкультурой, внедренной в сознание в соответствующем институте, подолгу крутила обруч, затем стала ежедневно ходить, повиснув на руке Гордея, с каждым днём всё дальше от дома.

     Написала заявление об уходе из Облздравотдела. Ещё предполагался последний месяц пребывания на больничном.  Мои самоистязания сделали своё дело, я поняла, что теперь надо только посидеть на уютной работе, а там видно будет. Работа такая нашлась немедленно (везёт же). Главный врач Дома ребёнка переходила в детскую больницу, и я с радостью приняла эту должность. Этот коллектив меня знал и встретил довольно сердечно, кстати немного о нем: очень стабильной, у многих санитарок, медсестёр, другого персонала была всего одна запись в трудовой книжке, другой работы они не представляли. Во время оккупации смогли перебраться в полуподвальное пространство и всех детей спасли, к счастью оккупация была недолгой, а освобождая Калугу 12 Гвардейская дивизия  оставила некий провиант, в основе состоящей из сгущённого молока. Вначале было непривычно, как это в одном двухэтажном старинном особняке все твои заботы, обязанности и громадная ответственность за жизнь детей в возрасте от нескольких недель до трёх лет.   По существу вторая семья.  К детям привыкаешь и перевод трёхлеток в детский дом вовсе не прост. Оказывается и коллектив, несмотря на замкнутость учреждения был далеко не прост. Все праздники отмечались в том же подвальном помещении. Чисто женский коллектив готовил различные сценки, выбрав благодатный материал: маленькие рассказы Чехова. 15 хористок участвовали в районном  смотре художественной самодеятельности. С моим приходом добавились   бесконечные политинформации, а вечера посвящались великим поэтам с соответствующей программой.  Время шло, я чувствовала, что восстанавливаюсь и очень хотела как-то отблагодарить принявших меня людей. Большинство женщин нигде не бывали, знали лишь   Дом ребёнка и семью.  Санитарка так и вырастила свою тройню, а потом уже не детский дом, а детский сад. Слышала, что дальше у неё было всё благополучно.  Вернусь к замыслу. Покажу ка я этим труженицам мой прекрасный Ленинград. Всё обсудили, передвинули на три дня графики дежурств и 15 туристок были готовы. Есть прямой поезд Калуга- Ленинград, но если уж гулять, так гулять, полетим на ТУ-104. Турбинный завод дал автобус и мы в Шереметьево. Ленинград был готов к встрече, Московский вокзал откликнулся, поместив калужанок на две ночи в комнату матери и ребёнка.  Заранее была заказана обзорная экскурсия по городу, в Эрмитаже вопросов не было, а вот в Мариинке нам досталась опера “Борис Годунов”: тяжеловато  для первооткрывателей. Надо признаться, что уставшие мои  путешественницы половину спектакля продремали, зато всё величие оперного театра запомнили. Возвращались поездом, под завязку нагруженные увиденным и совершенно довольные. Кстати, ни в  один магазин не заходили, не было времени. Да и зачем? Много говорю о маленьком Доме ребёнка. Я благодарна судьбе, эти 3 года поставили меня на ноги.  Видимо назрела необходимость подумать: как быть дальше? Однако, подумать я не успела, как вызвали в Облздравотдел и предложили возвращаться в свой кабинетик, оказывается даже смену мне приготовили: в Дом ребёнка пришла и осталась там до последнего звонка очаровательная женщина Нина Тимофеевна Мельницкая. Она осталась, а мне ещё предстояло много важного освоить, причём каждый раз перемены были приготовлены не мной, я ставилась  перед готовым решением.

   
ЧЕТВЕРТЫЙ ЗАХОД В ОБЛЗДРАВОТДЕЛ

Всё тот же стол, а в нём приказы Министерства по родовспоможению и детству. Каждый предполагал, что  об исполнении будет доложено в указанный срок. Тут же несколько строгих напоминаний о задержке донесений. Вскоре разобралась с отчётами за последний год и лихо отписалась по всем вопросам. Прошло много лет и могу сознаться и даже покаяться, что излагалось все очень    стандартно и гладко, а итоговые данные по формуле пол плюс потолок, деленные  пополам. Авантюра удалась, отдел Министерства удивился, впечатлился и решил за меня взяться. Дважды ездила на беседу, была послана в Ленинград на съезд педиатров. Уже по серьёзному по всамделешнему. Меня учили, натаскивали на сегодняшние проблемы. Налаживались деловые контакты, съездила в  несколько  районов, довольно удачно. Успокоилась в смысле позвоночника - я могу!

Как добавление к этим событиям - вскоре после возвращения меня избрали секретарем парторганизации Облздравотдела. Даже провела 2 партсобрания. На этом закончилась последняя, 4-я попытка заделаться настоящим организатором здравоохранения, то есть чиновником. На городской партийной отчётно-выборной конференции я была избрана секретарём Калужского горкома КПСС.   

Явление неожиданное для всех и больше всего для меня самой, поэтому постараюсь объяснить. Начало положил полковник - декан в институте. Шлейф, с которым я прибыла в Калугу, был замечен с порога, сразу много всяческих общественных поручений, старалась соответствовать, чтобы скорее вписаться в новую действительность. О моих зигзагах я уже рассказывала, не спрятал меня и маленький Дом ребёнка- должность главного врача подразумевала бывать на всевозможных активах, 8 марта посидеть в президиуме на общегородском торжественном собрании в театре, успела избраться в райсовет.  О секретарстве, не лукавлю, у меня и помысла не было. На каком-то из мероприятий я лично познакомилась с первым секретарем горкома, и мы долго и оживлённо беседовали. Через месяц Владимир Васильевич Житков позвонил в Дом ребёнка и попросил меня взглянуть на текст его выступления на общегородском собрании работников культуры. Удивилась, но согласилась. Тут же явился водитель Житкова Слава и привёз папочку. Я долго думала, а потом нагло сказала, что надо бы не так.

Так поправляйте - весело откликнулся автор. Моя поправка, то есть новый текст был принят и прочитан на собрании. Именно до этого события я уже собирала вещички в Доме ребёнка, чтобы переехать в столь же маленький кабинет в облздравотделе. Накануне городской отчётно-выборной конференции я была около девяти вечера на врачебной комиссии в детской поликлинике - это напротив моего дома, в стеклянную дверь зала увидела мужа, вышла, скорее выбежала. Рядом стоял все тот же водитель Житкова Слава - меня просили сейчас же приехать в орготдел обкома. Зав отделом и Житков похоже сидели уже давно, оживились и без долгих предисловий сообщили о завтрашней конференции, где будет рекомендована моя персона в качестве секретаря.

  Ни долгих убеждений, ни долгих возражений не было. Гарантом моей зрелости что ли все же считали Владимира Васильевича Житкова, с которым я и проработала последующие пять лет.

  Перед голосованием меня представили конференции, я начала: «Мне тридцать семь лет, я детский врач…» дальше не помню. Проголосовали единогласно.

В дальнейшем с волнением пережила еще четыре отчетных конференции, спасибо делегатам за доверие- с тем же результатом. Волновалась я очень. Не скажу, что окуналась в незнакомый омут, моя сфера – идеология, куда включалась наука, культура, здравоохранение и, как главное пожалуй все, что входило в систему политического образования, агитации, организации общественных мероприятий в свете текущих событий. Жизнь продолжалась, а я первые месяцы определила себе каторжный режим. Подолгу беседовала с инструкторами своего отдела, и была рада быстро установившемуся доверительному контакту – все они были уже с основательным опытом, но поверили, что детский врач тоже не лыком шит. Все годы секретарства отдел был на высоте. Понимали друг друга с полуслова. Всеохватывающая сеть политучебы была в надежных руках Зотовой Анны Ефимовны, впрочем о каждом работнике можно говорить бесконечно.

  Забрала домой подшивки партийных журналов за прошедший год, проштудировала. Перелистала подшивки газет «Знамя» и «Молодой Ленинец», быстро привыкла начинать день с «Правды», а передовую статью (передовица) полагать повесткой дня страны.

  Знакомства с парткомами заводов, парторганизациями начала осторожно, вначале только при возникновении какого-то повода, а не просто в гости, обычно, как говорил потом М.С. Горбачев, консенсус находился. А жизнь постоянно тормошила: бесконечные отраслевые праздники, хотелось некоторого оживления, а то традиция начинает превращаться в рутину. Выборы – сотни агитаторов, демонстрации – миллион волнений. К примеру, рядом с трибуной Калужского Ареопага несут портрет давно убранного с политической арены Мжаванадзе и ты чувствуешь испепеляющий взгляд секретарей Обкома.  Торжественные события – опять тревожно, теперь за следующие за докладом концерты. Приглашали очень знаменитые группы из Москвы, а на завра приходилось объясняться в Обкоме за репертуар.

  В первый же летний сезон окунулась и ужаснулась объему шефства предприятий города над селом.  В сенокос и уборку овощей выезжали целыми цехами, не говоря о ротации командированных на село на месяц. Многократно работал на полях и аппарат Горкома, это было проще, чем отправка сотен работников заводов и учреждений.

  Вспоминая это время с благодарностью, удивляюсь общественно-политической активности калужан. Да, не все было легко и просто, но задуманное принималось, удавалось осуществить. За одиннадцать лет секретарства (последние пять лет – вторым) не появилась мысль о душевной усталости, не говоря о депрессии, хотя были и ошибки, и некие беседы у руководства, но они никогда не носили давления на личность или оскорбительный характер.

  Через шесть лет после избрания я получила первый орден «Знак Почета». Вскоре В.В. Житкова перевели на работу в КНИИТМУ в качестве директора. Первым секретарем Горкома был избран Борис Степанович Чичкин, я – вторым. Боюсь показаться неблагодарной, но с Борисом Степановичем атмосфера в аппарате стала спокойнее и доверительнее. Оставаясь одна при уходе первого в отпуск, я просила Б.С. чтобы он не рулил Горкомом с пляжа, в случае сложностей я позвоню сама. Однако ни разу обмениваться звонками не пришлось.

Очень важной оказалась для меня еще одна передвижка: заведующий идеологическим отделом Горкома, человек исключительно организованный, исполнительный и аккуратный до педантизма Лебедев Александр Алексеевич выехал в Академию общественных наук. Хорошо, что заменивший его Шкурко Андрей Федорович оказался столь же надежной опорой.

  Думаю, что город не очень заметил смену партийного руководства, город жил и работал, а орден в свое шестисотлетие получил не ради красивой даты, а за реальные достижения. Заводы справлялись с планами, строилось и внеплановое жилье, а уж к празднику все принаряжаются. Любые указания, просьбы при подготовке к юбилею встречались с готовностью обязательно выполнить, прямо как в сказке «Сезам, отворись!»

  Теперь о Калуге без хронологической последовательности. Появилась в бронзе прелестная медсестра, та «что на хрупких руках выносила Родину из-под огня». Величественный комплекс с вечным огнем на площади Победы, поставлен на вечную стоянку трудяга паровоз, удачно используемый как боевая трибуна для митингов; монумент покорителям космоса и многое другое.

  Я понимаю, что говорю о давно прошедшем времени, так как покинула Калугу в 1976 году, но не вспомнить такое грандиозное сооружение как областная больница в Анненках не могу.

  Мои сыновья начали  учиться  в ближайшей к дому исторической 9-ой школе, где в свое время преподавал Константин Эдуардович Циолковский. Ребята говорили, что строже всех в школе завуч Шевченко Лидия Михайловна. Я познакомилась с этой очень пожилой, но удивительно элегантной учительницей, тоже оказавшейся исторической личностью: в далекие годы в далеком селе Калиновка именно она была первой учительницей Никиты Сергеевича Хрущева. Генсек ее не забыл и пригласил на Новогодний прием в Кремль. Все были тронуты, а гостья из Калуги не забыла высказать руководителю страны некоторые просьбы, и главную проблему - положение с медициной. Никита Сергеевич тут же подзывал соответствующего министра и просил не мешкая проблемы рассмотреть. И точно – не мешкали.

  За давностью лет излагаю довольно примитивно, возможно, не все точно, но меня это греет до сих пор. Сейчас это громадный комплекс, но тогда я уже успела дважды побывать на партийном собрании коллектива.

  И тут же вспомнились партийные собрания в любимом детище – Областном драматическом театре. Тогда уж немного об этой истории – это старейший театр России, чуть ли не второй после Ярославского имени Волкова. Старое здание сгорело в оккупацию, и труппа долго играла в старом доме культуры имени Андреева.

  В театре новостройке кипели все те же страсти, как на сцене, так и на партсобраниях. Выступления обычно яркие, с яростной жестикуляцией, иногда с ходьбой по залу, о выражениях уж не говорю. И обязательно с перерывом, наверное по аналогии с антрактом. А в перерыве тишина, покой, делятся бутербродами, никаких смертельных обид. Часто артисты выплескивали свое негодование по телефону – голоса наших прим и премьеров я стала узнавать безошибочно.

  На моем рабочем столе почти всегда пребывала стопочка драматургического материала для обязательного прочтения. Я не сильна в этой области, но иногда дерзала засечь постановку. Если это был бы шедевр, хит сезона, как говорится!? Подумав я все-таки шла к секретарю Обкома Алексею Васильевичу Аксенову за советом. Обычно соглашался, если нет – не горевала, уж очень тонкая эта материя – театр.

  Уж если зацепилась за партийные собрания, то сознаюсь каких боялась и  к каким тщательно готовилась. Парткомы заводов сами выбирали форму – конференция или собрание. На отчетных бывать надо было обязательно и притом с выступлением. Вот тут я со своей педиатрией и золотым дипломом высшей партшколы при ЦК просто плыла. К счастью конфуза удалось избежать. Время шло. В далеком 1966 думалось – продержусь годика два, незаметно минули почти одиннадцать. Помимо повседневных и все-таки всегда чем-то различающихся событий частые поездки в Москву немного будоражили. Опять зазвучала моя фамилия уже в приемных министерств здравоохранения.  В Союзном академик Петровский поил меня чаем с маленькими сушечками, в Российском министр Трофимов ничем не угощал, просто хорошо поговорили, наконец в Союзном Красном Кресте подарили почетный знак и грамоту. Во всех случаях решалась задача заполнить должности заместителя министра и начальника отдела в Красном Кресте с перспективой перевода в Женеву в наше там представительство. Оба министра выразили Андрею Андреевичу сожаление – я не имею ученой степени, но рады были познакомиться. Относительно Красного Креста выразился: «Ну вот еще!»- идите и работайте дома.

  Приближалась пятая отчетно-выборная конференция, и хотя обстановка казалась спокойной, я начала оглядываться в родной калужской действительности.

 Как всегда провидение решило все за меня. Несколькими месяцами ранее был принят указ о народном контроле. На Краснопресненской набережной возводилось импозантное здание правительства России и левое крыло было предназначено для бурно набирающего штат Комитета. А пока прибывающая публика втискивалась в здание средней школы у метро «Новослободская». Там я и просидела два года. А пока я сижу в кабинете Кандренкова, и он впервые считает этот вариант из всех предложенных ранее наилучшим.

  Утром выезжаю в Москву, в глухом дворе переодеваюсь в костюм, болтающийся в машине на вешалке и бодро двигаюсь в приемную. Разговор не самый сердечный, я была вялой и малоинтересной, по своей провинциальной дремучести не понимала, что это подарок судьбы= опыт кой какой есть= это шанс и пожалуй последний. Собеседники тоже завяли и на вопрос = какие у вас к нам требования я ответила – всего одно = квартира поближе к работе жалко тратить многие часы на дорогу, начальство оживляется – это проще всего. Я должна подумать. «Сколько времени?»  Завтра я позвоню и сообщу. Расстались. В Калуге я поехала прямо к первому и еще раз намекнула, что осталась бы дома, получив в подарок лекторскую группу Обкома. «Возможно, но когда вам будет 60 лет, а пока желаем успеха в столице»

ЗДРАВСТВУЙ МОСКВА!

  И столица приняла на удивление сверх оперативно: вначале гостиница «Москва», а через два месяца квартира напротив Белого дома, еще через неделю на холодильнике стоял телефон. Симпатичная управдомша Нелли Сергеевна ускорила вопросы прописки и т.д. Неужели опять мой святой покровитель бабушка Татьяна Варфоломеевна замолвила слово за внучку?!

  Коллектив Отдела науки, культуры и здравоохранения принял без объятий, а технические секретари без особого стеснения рассуждали о «лохматой лапе» в ЦК, иначе зачем тащить врача из Калуги. Руководство Комитета приняло меня проще всего= получила стол и стул, пока еще в здании средней школы, так мешкать нечего, маршрут готов: на четвертый день я летела в Улан-Уде проверять эту интересную республику на предмет использования медицинской техники.

  На моем рабочем столе уже лежали телефонные справочники по выходящим на Отдел министерствам и ведомствам. Ищу «Медтехнику», звоню, представляюсь и прошу командировать со мной специалиста. И что же? Познакомилась с молодым человеком уже в аэропорту. И тут повезло. Он был умен, деликатен, медтехнику того времени знал досконально. Объехали всю Бурятию, от северной оконечности Байкала до монгольской границы.

  Был и первый итоговый материал, он был просто принят к сведению, так как был скорее интересен, чем категоричен. У руководства никаких сетований не было = начало есть= втягивайся в систему сама.

  Пришлось втягиваться на ходу. Сразу командировка в Коми АССР по школьным проблемам. И тот же итог: либеральное изложение положения дел. Причем справка начиналась словами: «Благодаря неустанной заботе Партии и Правительства о народном образовании и т.д.» Вот это не надо, сказало руководство, сразу о деле.  Этот мой секретарский штамп к счастью тянулся не долго. В целом же выезды экспромтом были редко и в основном по жалобам. Отдел жалоб и писем все это принимал, а ехали отраслевики. Мне нравилась строгая плановая работа комитета. Отделам не диктовали – изучай положение дел и предлагай место, время и объект проверки. Всевозможных справочников было достаточно. Обращала внимание на некие крайности = у одних исключительно плохие показатели, а у других просто фантастика, такое благополучие. Ошибались редко, материалы шли на Комитет подчас с очень серьезными выводами.  Планы отделов обобщались в общекомитетские и даже представить не возможно его невыполнение. А вот добавления бывали в виде тех же жалоб. Однажды мое возвращение из отпуска было встречено вручением билета на экспресс «Тихий Дон» - через день ехала на конфликт между местной властью и местным облздравом, вынесенный на российский уровень.

  Врывались в план и массовые, правда, кратковременные выезды. Еще пример и опять с медициной. Вышло постановление о повышении заработной платы некоторым категориям медработников. Шло время, медики устали ждать и посыпались сигналы. Разъехались мгновенно, мне была предложена Вологодская область. Обобщение привезенных впечатлений досталось мне и сотруднице отдела финансовой и банковских систем. Оказалось, что банки средствами располагали, а исполнители ждали еще какой-то команды сверху. Делая сообщение на заседании кабинета министров я опять отошла от строгого стиля и заявила, что в Вологодской и многих областях пока по этому вопросу «и конь не валялся», наш суровый председатель В. Коннов в это время что-то записывал – однако воспитательные меры не последовали.

  Кстати еще об одном экстренном выезде, касающемся больше Вениамина Федоровича Коннова, чем меня. А был он исключительно внимателен к каждому обратившемуся в Комитет. Из Владивостока приехала медсестра, которая не встретила понимания ни у себя, ни у Минсобеса: речь шла о профессиональном заболевании. Мне тут же было предложено ехать на место. Позвонила Министру соцобеспечения Дине Павловне и попросила отправить со мной специалиста по врачебно-трудовой экспертизе, чем удивила и рассердила министра: жалоба уже рассмотрена, а поездка на Дальний восток съест командировочные министерства за полгода. Решила немного подождать, а через два часа позвонил эксперт – мы едем!

  А там было чем заняться помимо нашей жалобщицы. Достаточно сказать, что руководила этой службой женщина с золотым ртом: все зубы до одного были в золотых коронках. Проверили. На комитете дама была отстранена от работы, кое-кого подвинули с уютного места.

  И все - таки план выполнялся всегда, правда некоторые сдвиги по срокам бывали. Об одной из причин вспоминаю часто. Союзный комитет наметил тотальную проверку здравоохранения Дагестана. Бригада из штатных и внештатных лиц получилась сильной, особенно ее внештатная половина – две фигуры имели докторскую степень. Как гром среди ясного неба мне было предложено возглавить это воинство. Вот уж ехала без радости. Внештатники были внимательны и деликатны, чего не скажешь о сотрудниках союзного комитета. Амбициозность и даже капризность высказывалась от организации проверки до отсутствия мыла в гостиничном номере. Назревал бунт на корабле. Надо было держаться ради престижа Российского комитета, а мыло принесли. Работали долго, в горные районы я поехала с министром здравоохранения республики, плоскостные – по выбору. Закончили Махачкалой. Предложение коллективной работы над итоговой справкой пришлось отвергнуть: «когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдет». За сутки обобщила. Обязательное ознакомление с результатом проверки у первого секретаря обкома прошло на редкость с интересом и пониманием. Присутствие представителя Союзного комитета должно быть придавало солидности. Справка без единого замечания была принята хозяевами проверки.

  На второй странице «Правды» была неплохая статья Сиснева. Далее последовал звонок руководству комитетов о готовящемся партийно-хозяйственном активе Дагестана и обком просил меня принять участие. Вспоминаю эту поездку с удовольствием. Из восьмидесяти командировок такая реакция руководителей была отнюдь не частой.

  Вскоре после экспедиции в Дагестан случилось еще небольшое, но памятное событие. Секретарь парткома комитета Госбезопасности пригласил встретиться с коллективом и рассказать об организации и главных принципах работы народного контроля. А к моменту приглашения комитет проработал чуть больше двух лет, и почему я первая - снова к Вениамину Федоровичу. Без долгих раздумий было сказано: «Зовут Вас – идите». Из секунды в секунды машина у подъезда, строгий кабинет пожилого человека в отличном костюме, несколько приветственных слов, и далее в зал. Среди мужчин в гражданском две-три женщины.  У меня же в руках заготовка – листок – десять пунктов личных впечатлений. Внимание слушателей абсолютное. Несколько вопросов и снова кабинет начальства = короткое спасибо и бюстик Дзержинского на память. Память осталась, а о бюстике кто-то «позаботился».

  Прошло еще два года, но никто больше моими впечатлениями не интересовался. Просто работали и со всей ответственностью скажу, что ездили все отделы, но большего охвата территории не было ни у кого. Вот на Курилах быть не пришлось, а от Калининграда до Сахалина, Камчатки, бухты Провидения; от полярной ночи Мурманска до Северокавказских республик – побывали везде. Хотелось получше  узнать свою Россию, поэтому не покидали область, Республику пока не посетили краеведческий музей, театр и рынок.

  Я часто употребляю слово неожиданность, но именно так складывалась жизнь. Скажу еще об одной: позвонила секретарь Председателя комитета и сказала, что сегодня будет в центральной части здания награждение орденами.  Вам заготовлен «Дружбы народов». На следующий день пришла большая телеграмма из Калуги за подписью всех секретарей обкома. Ну и я не задержалась с ответом: «Высокую правительственную награду всецело отношу к воспитавшей меня областной парторганизации, обкому, поддержке Калужан и т.д.» Казалось пора бы вспомнить о таком понятии как скромность, но это уж точно последняя неожиданность. В тогдашней системе политучебы и Белый дом был под оком Московского Горкома КПСС. В нашем отделе занятия чаще вела я – руководству было недосуг, или малость незамогло.  И снова здрасте – из большого коллектива выбор пал на меня: ждите на занятие представителя Горкома. Мой отдел заволновался, поступило предложение поделить тему «сегодняшнее мышление», всем что-то написать и т. д. Все отменила: никакой показухи, говорите, как думаете, без длинных гладких монологов, как-нибудь разберемся. Вот это было нечто! Бросила две – три затравки и понеслось. Шума было много, спорили, перебивали друг друга, вроде только начали, а уж пора кончать. В итоге: мне настольная именная медаль и соответственно к ней удостоверение, что мы «наикращие».

  По существу пора и закругляться. Ровно двенадцать лет назад день в день (кстати день моего рождения) я села за рабочий стол. Как они оказались важны, нужны (эти годы) для меня. Было много сложностей, бывало просто физически трудно, но вспоминаю и руководство Комитета и весь коллектив с сердечной благодарностью за тот душевный комфорт, который был со мной постоянно.

НЕУЖЕЛИ?

Совершенно не представляла жизнь без работы, была убеждена, что малость огляжусь, отдохну и снова вперед! Оказалось, что на всю оставшуюся жизнь. Я сейчас понимаю, что сделала правильно. Состарились родители, мои и мужа, а мы в этих семьях единственные дети и пора вспомнить об ответственности. Началось с моего по-существу отчима Алексея Петровича Кирова. Он всю войну обеспечивал радиосвязь Соловков с материком и в боевых действиях не участвовал, но война нашла и в родном Копорье. Однажды он возвращался с дальних лугов с возом сена. Дорога шла в гору и лошадь тянула с усилием, копыто вывернуло из проселочной дороги противотанковую мину, прогремел взрыв. Киров шел рядом, положив вожжи на спину лошади, после взрыва не стало ни лошади, ни хозяина. На дороге лежали пустые оглобли, а Киров оказался метрах в двадцати. Его товарищ почему-то отстал и  его просто оглушило. Киров весь в крови, Петр едва плетется. Мимо проехало несколько машин, вероятно друзей приняли за пьяных забулдыг.  Наконец их подобрали, в Копорье перевязали и сразу пригородным поездом отправили в Ленинград, в институт офтальмологии, не было ясно – на месте ли левый глаз! Глаз нашелся и даже смотрел! Я училась на третьем  курсе и додумалась бежать к ректору – тут же была команда госпитализировать в клинику института. Болел долго, я часто приходила и подолгу добывала из левой щеки окалину и даже маленькие щепочки. С этого времени постоянно и подчас тяжело работая, он не расставался с горстью таблеток. Мама держалась, но к восьмидесяти годам вдруг как-то быстро стала сдавать и жила надеждой на мою пенсию. Моя мама и мой отчим упокоились у стены Копорской крепости, построенной рыцарями в 1240 году. Первой ушла мама, а через 10 месяцев отчим. Это была пара, про которую соседи говорили: Женя Лешу после себя не оставит. Так и произошло.

  Родители мужа на башкирских просторах построили два города. Кумертау на поверхностных углях, и Нефтекамск на нефти. В том и в другом случае начальником финансового управления строек был Геннадий Михайлович Гордеев. Однако до этих назначений накопил боевое прошлое, плюс пять лет  (1937) Воркуты как «Зиновьевец». Был реабилитирован и сразу использован как опытный экономист. А вот здоровье с трудом позволило доработать до пенсии. К нам ехать категорически не соглашались, считая, что этим усложнят нашу жизнь. Когда стало совсем плохо, я обратилась в Обком за разрешением купить вне очереди однокомнатную квартиру для свекра и свекрови. Купили. Уговорили, умолили приехать в Калугу. Однако дом сдавался через четыре месяца – жили вместе, оказывается это даже хорошо! И маленькую квартирку отдали младшему сыну с молодой женой.

  Родителей старательно подлечили, и до последнего дня они жили с нами, сперва в Калуге, затем в Москве. Упокоились в центре Москвы на Ваганьковском кладбище. Три года назад к ним присоединился сын. Есть место и для меня.

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ИСТОКАМ.

   За три года до смерти мама попросила меня съездить с ней на родину, где она не была 50 лет. Поехали. Остановились у маминой подруги, с которой они пели на клиросе. Потом поднялись на Горку. Горка–то есть, а вот деревеньки Горки нет, исчезла, а на месте домов колышется рожь. Все увиденное, все встречи (даже мамин крестник нашелся - работает председателем сельского Совета) нас так растрогало, что решили хоть как-то зацепиться. Зацепились только через год – нашлась разваливающаяся изба, хозяева подались ближе к железной дороге. Так мы с Гордеем за 500 рублей приобрели первую недвижимость на высоком берегу Кокшеньги. Предполагали, что усилий надо много, но что их хватит на семнадцать лет – посчитали бы тогда фантастикой. Трудились с упоением (свое однако!) все думалось, что вобьем последний гвоздь и будем отдыхать. Чаще бывало так – у ворот ждет машина, чтобы ехать за 45 верст к поезду, а до гвоздя все еще очередь не дошла. Но сделали! Домик из двух половин (зимней и летней), в летней возведен первый в местной истории камин – здесь и слова-то такого не знали. Выращен кустарник, поднята целина под огород, возвели баньку. Зато кто только не приезжал в нашу прекрасную глушь, да и гостили подолгу. Летом я не вылезала из леса, отправляла друзьям посылки с сушеными грибами, уезжая осенью – везли ведра засоленных.

   Всему положил конец роковой для нас 2002 год. Сперва у меня большая операция (онкология), а через четыре месяца тяжелый инсульт у Гордея заставил меня забыть о своей хворобе и о деревеньке. Соседка Маша сообщала, что избушка как-то держится, наполненная всем необходимым для проживания вплоть до холодильничков и стиральной машины. Но не выдержала и она, обрушилась кровля, что дальше, легко представить.

  Начинался наш последний этап = подмосковные дачи. Снимали каждый год, это помогало держаться. Последний раз выезжали в мое девяностолетие. Настоящий узбек сделал настоящий плов. Было все очень хорошо, но очень неважно чувствовал себя Гордей. Хотела застолье отменить, но он не согласился. Через две недели спецмашиной, впопыхах собрав барахлишко, отвезли Гордейчика домой, в Москву. Несколько раз посещали врачи, больной всем заявлял: «У меня ничего не болит». И все понимали, что это контузия на фронте, инсульт и возраст - 93 года. Он угасал.

  15 августа 2018 года Гордеева Изиля Геннадьевича не стало.

  Мы прожили вместе около 70 лет. Последние три года я провела бездарно, в компании только с портретом мужа – еще молодого и красивого. А когда годы повернули к девяноста четырем – решила оставить семье какой-то след, который завершаю на самой мажорной ноте.

МОЯ СЕМЬЯ.

  Сознаюсь, это моя слабость. Говорить о семье могу долго, забывая, что внимание и интерес слушателя не безграничны.

  Начну с главного: на этот день 15 октября 2021 года все двадцать человек здоровы, бодры, энергичны и удовлетворены и работой и учебой. Я, двадцать первая, на этом фоне забываю о длинном перечне своих диагнозов.

  Два моих сына с самого начала были подарком судьбы. Болели редко. Уже с детского сада было понятно, что растут личности. Нас не вызывали в учительские, милиция не приводила детей домой. Миновали нас и досадные зигзаги подросткового возраста. Рано приобщились к книге, а вот приобщить к музыке не удалось. Жили скромно, но пианино было приобретено, появилась и преподаватель – милая и терпеливая. Два года несколько унылой и безрадостной учебы, и от музыкальной карьеры отказались. Не без колебаний были выбраны институты, зато в выборе невест колебаний не было. Сейчас обе семьи понемногу готовятся к Золотым свадьбам, осталось ждать два и три года. Позади у сыновей долгие годы службы: Старший Андрей = военный врач, подполковник, младший Виктор, полковник, юрист. Главный же итог = подарок родителям и миру = два двухметровых красавца внука и две (не шучу) красавицы внучки. Шли годы и семья увеличилась на восемь правнуков. Кстати месяц назад отшумела свадьба старшего правнука, студента 4 курса Александра. Одна стена в моей квартире заполнена фотографиями четырех поколений Гордеевых. Конечно эта фотолетопись будет продолжаться, а на сегодня ее завершают идущие во второй класс младшие правнуки Федор и Мария.


15.10.2021
© Гордеева Александра Александровна