Ночь Асмодея

 Комната для допросов в одном из московских ОВД была типичным продуктом казенного проектирования: линолеум цвета запекшейся крови, стены, выкрашенные масляной краской под цвет гниющего зуба, и единственная лампа дневного света, мертвым сиянием выхватывающая из полумрака испещренный царапинами стол. За ним сидел Пауэрс. Его руки, сцепленные в замок, лежали на холодной поверхности. Казалось, он не просто сидел, а вростал в стул, становился частью этого уродливого пейзажа.
Напротив него следователь, майор Гордеев, человек с лицом, которое забыли побривать несколько дней подряд и навсегда отпечаталось на нем усталое безразличие. Он щелкнул авторучкой.
– Итак, давайте еще раз, – голос Гордеева был плоским, как сигнал эхо-локатора. – Вы утверждаете, что господин Альфариус сам нанес себе семь ножевых ранений?
Пауэрс медленно поднял голову. Его глаза были не просто уставшими. Они были… выжженными. Как будто кто-то выжег изнутри все, что делает человека человеком, и оставил лишь пустую оболочку, набитую пеплом и страхом.
– Нет, – прошептал он. Голос был сиплым, будто его горло терли наждачной бумагой. – Я нанес. Этими руками. Но это был не я. Это был Он.
Гордеев вздохнул, поставил галочку в отчете. Очередной шизофреник, пытающийся уйти от ответственности. Стандартно.
– «Он» – это кто? Ваше второе «я»? Голоса в голове?
Пауэрс горько усмехнулся, и звук этот был похож на скрежет камней под землей.
– Голоса? Нет. Голос – это у сумасшедших. Со мной все было гораздо хуже. Я был… чист. Пуст. И Он вошел в эту пустоту. Асмодей.
И комната, казалось, на мгновение погрузилась в еще более густую тишину. Даже гул вентиляции затих.

Это началось не с ножа. Это началось с имени.
Велюр. Ее имя было как прикосновение, но за этим прикосновением всегда чувствовался холод. Она пахла дорогим парфюмом и чем-то еще… сладковатым, тленным, как увядающие цветы в закрытом гробу. Ее квартира была ее зеркалом: дорогой, стильный минимализм, но в углах стояли странные тени, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. И была собака. Тот самый асмодей. Большой пёс, с вытянутой мордой, с глазами-бусинками, в которых не было ничего собачьего. Только плоская, бездонная чернота. Он никогда не лаял. Только смотрел.
Тот вечер был как любой другой. Вино. Тихая музыка. Но атмосфера сгущалась, как кровь на воздухе. Мы говорили о чем-то, и это переросло в спор, а спор – в ссору. Ее глаза, обычно томные, вдруг стали острыми, колючими. Она схватила телефон.
– Я покажу Альфариусу, какой ты никчемный! – ее голос визжал, но под визгом слышался странный, низкий обертон, будто кто-то говорил вместе с ней.
Я выхватил телефон. И тогда она ударила меня. Не пощечина. Удар был точен, ярок, полон абсолютной, леденящей ненависти. И в этот миг я увидел это. Не ее. Не Велюр. В ее глазах на мгновение отразилось нечто иное. Древнее. Изумрудное сияние рептилии, полное насмешки и обещания боли.
И я, будто облитый кипятком, выплеснул ей в лицо вино. Бордовые струи потекли по ее лицу, как кровь. Она не закричала. Она замерла. А потом… заулыбалась. Кривая, нечеловеческая улыбка. И пошла звонить Альфариусу.
Я отступил на кухню. В висках стучало. Мир плыл. Я чувствовал Его присутствие. Плотное, как шерсть, тяжелое, как свинец. Оно заполняло квартиру, давило на грудную клетку. Я открыл ящик. И там лежал Он. Нож для разделки рыбы. Длинный, узкий, идеальный клинок. Он будто сам прыгнул мне в руку. Рука сжала рукоять, и лезвие холодной волной пронзило мою ладонь, запястье, дошло до самого сердца. Это не я его взял. Это Он взял меня.
Я не помнил, как оказался у двери. Я был лишь пассажиром в собственном теле. Я видел, как Велюр открывает дверь. Я видел на пороге Альфариуса – высокого, надутого, ее «спасителя». И тогда мое тело, мое собственное тело, рванулось вперед с тигриной грацией, которой у меня никогда не было.
Это был не бой. Это был ритуал.;Семь движений. Быстрых, точных, почти хирургических. Пять в бедро – чтобы обездвижить, лишить силы. Два в живот – чтобы пробудить перед смертью самый животный ужас. Я слышал хлюпающие звуки, видел широко раскрытые, непонимающие глаза Альфариуса. Я чувствовал тепло его крови на своих руках. А внутри пела одна нота – ликующий, древний визг Асмодея, наконец-то вкусившего плоть и страх.
Потом тишина. Тело на полу. Велюр на коленях, она что-то кричала, пыталась зажать раны, а ее глаза… ее глаза сияли тем самым изумрудным торжеством. Она не помогала ему. Она участвовала в жертвоприношении.
Я бросил нож в канализацию на улице. Он утонул в грязи с тихим плеском, удовлетворенный.

Пауэрс замолк. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Гордеев перестал писать. Он смотрел на Пауэрса, и впервые за долгие годы его ледяное спокойствие дало трещину. По спине следователя пробежал холодный мурашек.
– Собака… Ритуальный агент… – пробормотал Гордеев, отводя взгляд от горящих глаз Пауэрса. – И ты хочешь сказать, что этот… демон… управлял тобой?
Пауэрс медленно наклонился вперед, через стол. Его шепот был слышен так ясно, будто он звучал прямо в голове Гордеева.
– Он управляет не мной. Он управляет ею. Я был всего лишь инструментом. Расходным материалом. Она принесла ему жертву. Альфариуса. А теперь… – Пауэрс горько улыбнулся, – теперь она принесет и меня. Правосудие, тюрьма… это лишь сцена. Финальный акт. Чтобы все выглядело… логично.
В этот момент сотовый телефон Гордеева на столе вибрировал. На экране всплыло уведомление от коллеги из участка, где взяли объяснение с Велюр: «Интересная деталь. Собаку ее зовут Демон, а не Асмодей. Откуда у парня инфа?»
Пауэрс, не глядя на телефон, тихо произнес:
– Спросите ее не как зовут собаку. Спросите, кто у нее в собачьей шкуре живет.
И Гордеев, майор полиции, человек, видавший всякое, вдруг почувствовал необъяснимый, первобытный ужас. Он понял, что допрашивает не убийцу. Он допрашивает следующую жертву. А истинный виновник сейчас сидит в уютной квартире, пьет вино и смотрит на него через глаза своей маленькой, молчаливой собачки. И ждет следующего акта