Иммунитет

Туман над кладбищем Святого Иеронима был не просто сыростью, а физическим воплощением тоски. Он обволакивал надгробия, превращая ангелов в расплывчатых, страдальческих призраков, и лип к коже холодной, мертвой росой. Габриэль Ван Хельсинг, прямой потомок того самого Ван Хельсинга, хоть и через побочную ветвь и с изрядной долей алкоголизма в роду, прижался спиной к склепу семейства Аспенов. В руках он сжимал не дубовый кол, а его современную, практичную версию — заточенную титановую пику с каплевидным наконечником. Деды воевали дубом, отцы — сталью. Он использовал титан. Прогресс.
Он ждал Его. Оно. Чудовище.
Его информатор, полубезумный старик, торговавший на блошином рынке зубами сомнительного происхождения, был точен. Сюда, к свежей могиле некой Маргарет О’Доннелл, оно приходило каждую ночь. Не чтобы пить кровь, боже упаси. А чтобы… положить цветы. Абсурд. Но Габриэль видел своими глазами: увядшие гладиолусы, аккуратно перевязанные траурной лентой. Вампир-романтик. Это даже вызывало тошноту.
И вот Оно появилось.
Не с вспышкой серы и вихрем летучих мышей, а с тихим шарканьем по гравийной дорожке. Высокая, сухая фигура в длинном, потертом плаще, который видел лучшие времена, вероятно, еще до Гражданской войны. Оно двигалось с усталой, почти бюрократической медлительностью, остановилось у свежего холма и достало из складок плаща одинокую белую лилию.
Сердце Габриэля заколотилось не от страха, а от предвкушения. Охота. Его призвание. Его проклятие.
Он вышагнул из тени склепа, титановый кол в одной руке, в другой — маленький распылитель со святой водой собственного приготовления (дистиллят, освященный самим архиепископом за немалые деньги).
— Довольно! — его голос прорвал мертвую тишину кладбища, прозвучав неестественно громко и театрально.
Фигура у могилы обернулась. Лицо было бледным, осунувшимся, но не демоническим. Скорее, похожим на лицо бухгалтера, который уже третий месяц не может сдать отчет. Глаза, глубоко посаженные, смотрели на Габриэля с выражением скорей досады, чем голода или злобы.
— О, — произнесло Оно. Голос был низким, сиплым, будто от долгого неиспользования. — Опять вы.
— Вампир! Твоему бессмертному прозябанию пришел конец! — отрапортовал Габриэль, отрабатывая вступительную речь, которую он оттачивал перед зеркалом.
— Минуточку, — вампир поднял худую, длинную руку. — Давайте по порядку. Вы, наверное, сейчас достанете что-то религиозное? Сэкономите нам обоим время.
Габриэль, сбитый с толку такой прагматичностью, все же рывком выбросил вперед руку с распылителем. Капли освященной влаги брызнули на бледную кожу вампира с шипящим звуком.
Тот моргнул, вытер щеку плащом и вздохнул.;— Во-первых, это противно. Во-вторых, бесполезно. Я, извините за откровенность, атеист. Искренне не верю. Ни в рай, ни в ад, ни в освященную воду из супермаркета. Ваш символизм не имеет надо мной власти. Это все психосоматика, а у меня с психикой, простите, все в полном порядке. Кроме, разумеется, основной проблемы.
Габриэль отступил на шаг. Ладно. План «А» провалился. Переходим к плану «Б». Он сбросил с шеи охапку чеснока, сплетенную в гирлянду, и швырнул ее в вампира, как гранату.
Тот поймал гирлянду, понюхал и… чихнул.;— Апчху! Благодарю вас. У меня как раз закончился. Для жаркого. Вы не поверите, как это оттеняет вкус крови… Шучу, шучу. — он нервно усмехнулся. — Шутки у меня плохие, простите. Века не прошли даром. На самом деле, у меня на это аллергия была. Жутчайшая. Но за пять столетий, представьте, выработался иммунитет. Как на укус комара. Так что спасибо, пригодится на кухне.
В горле Габриэля запершило. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног вместе с гранитными основаниями всех его знаний. Остался последний, безотказный аргумент. Он сорвал с пояса увесистый кастет, отлитый из чистейшего серебра 925-й пробы.
— Ну уж это! — прохрипел он, нанося удар в лицо чудовища. — Это сработает!
Удар был точным, звонким. Серебро со стуком ударилось о скулу и отскочило. Вампир лишь покачнулся, потер ушибленное место и с видом терпеливого профессора закатал рукав своего потертого сюртука. На костлявом запястье висела изящная, старая серебряная цепочка. Она сияла в лунном свете мертвым, холодным блеском.
— Видите? Носил с… 1704-го, кажется. Подарок одной милой особы из Праги. Сначала, да, было неприятно. Сыпь, зуд, легкое головокружение. Но организм, знаете ли, адаптируется. Постепенно вырабатываются антитела. Сейчас я могу есть серебряными приборами, пить из серебряных кубков и даже делать себе инъекции серебряными шприцами, если бы, конечно, во мне что-то текло, кроме крови. Кол, кстати, тоже не сработает. Смещенный межпозвоночный диск — это больно, да. Но летально? Едва ли.
Габриэль Ван Хельсинг опустился на колени. Титановый кол с глухим стуком упал на траву. Он смотрел на вампира, и в его глазах читалось не столько поражение, сколько полная, абсолютная экзистенциальная растерянность. Все, во что он верил, все, чему его учили дневники предков, оказалось фарсом.
— Но… солнце? — последней надеждой прошептал он.
— Меланома, — пожав плечами, ответил вампир. — Рак кожи. Ужасная штука. Пользуйтесь кремом с SPF 50, молодой человек, серьезно. Ну, а мне пора. Рабочий день заканчивается.
Он поправил плащ, бросил последний взгляд на могилу Маргарет О’Доннелл и повернулся к выходу.
— Кто она была? — вдруг крикнул ему вслед Габриэль.
Вампир остановился.;— Моя бухгалтерша, — ответил он через плечо. — Единственная, кто могла разобраться в моих налогах за последние три столетия. Непередаваемая потеря.
И он зашагал прочь, его шаги потихоньку затихли в тумане.
Габриэль Ван Хельсинг еще минут десять сидел на холодной земле, глядя в никуда. Потом медленно поднялся, отряхнул колени, поднял свой титановый кол, чесночную гирлянду и бесполезный серебряный кастет. Он посмотрел на темное небо, на безразличную луну, сунул руки в карманы и побрел к своему фургону, припаркованному у входа.
Охота не удалась. Просто не удался день.
А вдали, за черными елями, начинался самый обычный, ничем не примечательный рассвет