О пьянстве и курении

О ПЬЯНСТВЕ И КУРЕНИИ

     Когда приезжал в родной городок, молодой, свежий в моих памятных впечатлениях, с улочками, что вросли в душу с детства. И всякий раз, бывало, сердце щемило, видя, как немало моих товарищей, некогда весёлых и бодрых, теперь только и знали, что пьянствовать, забыв обо всём на свете, кроме очередной выпивки.
     Приезжаешь, бывало, идёшь близкими по детству посёлками из деревянных домов с палисадниками и огородами, смотришь – на каком-нибудь перекрёстке улиц сидят на корточках, в позе орла, мужики.  В глазах тоска да пустота, а сами у проходящих мелочь на бутылку стреляют. Увидят меня – вскакивают, бросаются  с радостью:
     – А, Витька, приехал! Давно тебя не было! Надолго? А мы, вот, сидим, всё тебя ждём! Надо бы твой приезд отметить!
     Отвечаю, что не пью, тогда они, ничуть не смущаясь, не менее радостно восклицают:
     – Это хорошо! Тогда мы за тебя выпьем! Ну ладно, давай на бутылку!
     – Давать на бутылку – грех, – отвечал я. – Можно только на еду!
     – Да мы вон давно голодные! Давай тогда на хлеб, только побольше! – а сами с улыбкой лукаво переглядываются.
     Ну, дашь им со словами: «Покупайте только еду, иначе Бог накажет», – они и довольны:
     – Непременно! А если кто тебя захочет обидеть, только сошлись, что ты наш друг, – и никто не тронет. А если тронет, только скажи нам – вмиг разберёмся!
     Уже нет тех сидельцев в позе орла – и чёрный ворон над ними не вьётся. Все ушли в мир иной от пьянства, всех прибрал чёрный воронок смерти. Уже и имена многих выветрились из памяти. Лишь когда приходишь на кладбище и бродишь среди могил, узнаёшь их по фотографиям на памятниках...
     Как-то раз, приехав к сестре, иду по городу – вдруг вижу: куда-то, мотаясь из стороны в сторону, бредёт сосед Андрей, товарищ детства. Пьяный, неряшливый, едва дорогу разбирает. Не стал я останавливаться и останавливать его – не люблю пьяных бесед.
Подхожу к дому, встречаю тётю Пашу, мать Андрея. Поздоровались мы, она стала расспрашивать: как я в Москве? И предлагает зайти к ней в гости:
     – А давай зайдём ко мне, что мы будем разговаривать на улице, чаем угощу.
     Зашли мы. Начала она говорить о себе, о пьянках Андрея, мол, не знает, что и делать.
     – А вы в храм ходИте, молитесь дома, – посоветовал я. – Господь и поможет!
     – Да я и молитв не знаю.
     – Ничего страшного, молитесь своими словами, – утешаю. – Ну давайте, вместе помолимся о вразумлении Андрея.
     Начали мы с нею молиться. У тёти Паши по щекам слёзы текут, глаза с надеждой ввысь устремлены, сухонькое тело устремлено ввысь тоже, исхудалые руки крест на себя неумело накладывают. Поговорили, разошлись...
     Прошёл год. Приехал я на родину снова. Иду по городу – смотрю: навстречу Андрей идёт. Трезвый, чистенький. Поздоровались радостно. Я говорю:
     – Андрей, я тебя не узнаю! Ты же обычно бывал пьян!
     – Нет, – отвечает, – я больше не пью, вот уже скоро год. Вдруг начались проблемы со здоровьем: с печенью, желудком. Врачи запретили, иначе конец!
     Я не стал ничего говорить о молитве с его матерью об избавлении его от пьянства. Но в душе понял: молитвенные переживания матери дошли до Бога и Он через болезнь вразумил Андрея…
     Как-то тогда я сидел в компании товарищей, пытался рассказать им о Боге. А один – Сашка – подвыпивший – не желал слушать. Алкоголь в нём пробуждал ярость при словах о Боге.
     – Да я сейчас тебе морду набью, и твой бог ничего  мне не сделает!
     Я больше не стал ничего говорить. На человека в таком состоянии редко когда можно воздействовать словом.
     (Да и люди, даже верующие, говорят: "Не мечите бисер перед свиньями", – подразумевая, что не нужно тратить время, слова и усилия на тех, кто не желает и не может оценить и понять их, Не нужно стараться делать кому-либо то, к чему он не готов.
     Но Христос ведь сказал: "Шедше в мiръ, проповедите Евангелїе всей твари!" То есть проповедовать даже не желающему веровать падшему мiру. Бисер тут понимается как высокие духовные ценности, свинья же в народной этимологии понималась как существо "с виной" – существо, живущее с грехом, во грехе (как "козёл" воспринимался, как "ко злу" склонный).
     И если метать – низводить высокие духовные ценности человеку, ищущему только низменные материальные, земные ценности, копающемуся только в мирской греховной грязи, – то они не поймут, чем это ценен этот "бисер", ибо он вне их ценностных понятий, и втопчут его в грязь греховного мiра, а вас сокрушат.
     К сожалению, у нас, бывает, некоторые священники «мечут бисер» перед свиньями, переводя слова богослужения на понятный русский язык ради якобы доступного понимания прихожан, низводя высокие духовные смыслы до простого человеческого представления. В то время как этими людьми дух богослужебный, высокий язык общения с Богом перестаёт пониматься.
     На Западе, вон, и жертвоприношение в виде свечки низвели просто до горящей электрической лампочки: сколько пожертвовал денег, столько она и прогорит. И никакой копоти от свечек на стенах и сводах храма! Чистота и музейное благоговение!
     Да и любое опрощение христианской жизни, приспособление под падшее сознание человека – в постах ли, в богослужении ли – есть метание бисера).
     Прошло некоторое время, и друг, по моём приезде в городок, рассказывает о местных новостях:
     – А Сашка-то сгорел. Помолись о нём! Напился, лёг на кровать, в пьяном состоянии закурил да заснул. Зажжённая сигарета вывалилась из пальцев, упала на постель, которая была замаслена, – он от пьянок и бельё постельное никогда не менял. Та затлела, потом вспыхнула. Он же ничего этого не почувствовал, а если и чувствовал, то не смог в этом состоянии встать. Всё помещение занялось огнём. Когда приехали пожарные, тушить пришлось только головёшки. Я смотрел потом на труп и не узнавал – до того тело скукожилось, как у двенадцатилетнего ребёнка, только передний зуб железный во рту доказывал, что это был Сашка.
     Стал я молиться об упокоении Александра. И снится сон: будто я спустился в какое-то гнетущее гробовым сумраком глухое подземелье и иду по длинному коридору, читаю Иисусову молитву. Вдруг откуда-то набросились на меня бесы в виде мрачных теней, лохматых клякс. Я стал осенять их крестным знамением. Те, что помельче, тут же исчезли, а те, что помощнее, набросились на правую руку, не дают совершать знамение. Рука невыносимо отяжелела. Помогаю отгоняющей крестным знамением руке левой рукой, поднимая, читаю Иисусову молитву. Открестился – бесы в конце-концов исчезли.
     Тут вдруг из одной из комнат, зияющей мраком, выходит этот Сашка. Я ему, понимая, что здесь места столь отдалённые от земной жизни, что здешние обитатели лишены даже приветного, душевного слова, с радостью восклицаю:
     – Сашка, здорово! Ну как тебя тут встретили?
     Он зло взглянул на меня и яростно выпалил: «Жарко!» – и вдруг огненно вспыхнул и исчез…
     А как раз тогда умер ещё один друг. Хотя он и был верующим, ходил то и дело в церковь, но много пил, и в этом состоянии предстал перед Богом.
Иду я дальше, захожу в одно огромное сумрачное помещение. Зашёл, а там невыносимый смрад, на полу грязь, блевотина, сырость, нечистоты – как в скотном помещении, где никогда не убирались. Но всё же в этом иносветном безмолвном сумраке понимание положения вещей виделось внятно. И валялось в алкогольном забвении в этих нечистотах как попало множество народу. Смотрю – и друг там мертвецки пьяный лежит.
     Пробираюсь к нему, тормошу, пытаюсь оживить, поднять, взываю:
     – Вставай, ты же в аду находишься! Поднимайся, пойдём отсюда!» А он только мычит что-то нечленораздельное. Наконец, усадил его, настаиваю:
     –  Давай вставай, здесь ад! Уйдём отсюда!
     А он только еле пробурчал:
     – А мне и здесь хорошо, – и опять откинулся назад.
     А ещё, до своей смерти, этот пьющий друг рассказывал, что из-за пьянства у него стали болеть ноги, распухли, и он еле ходил. В семье постоянные скандалы. Решил поехать в Дивеево, искупаться в источнике святого Серафима Саровского – может, облегчение будет.
     Приехал. Перед тем, как окунуться, горячо обратился:
     – Батюшка Серафим, помолись обо мне, чтоб Господь исцелил ноги! Исправлюсь, пить брошу, в церковь чаще ходить буду, только помоги!
     Еле-еле опустился в ледяную воду, окунулся с молитвой три раза, быстро выскочил, стал обтираться. И тут заметил: опухоль ног исчезла! И двигаться-то стало легче! Обрадовался он такому чудесному исцелению. Возвращаясь домой, всю дорогу благодарил Бога, а также святого Серафима Саровского за чудо исцеления!
     Приехал домой – на радости купил водки, чтоб отметить избавление от недуга. Напился. Утром просыпается –голова трещит, надо идти в магазин, похмеляться. Опустил ноги – а они снова распухшие, больные, еле держат. Тут осознал он, что Господь наказал его за то, что не сдержал своего зарока не пить. Но было уже поздно. И сожалел он о своём положении, горько сетуя в пьяных речах:
     – Я что, не понимаю, что грешу пьянками? Да у меня душа из-за этого болит, плачет! – И с тихой печалью во вздохе добавлял: – Оттого и пью.
     Что ж, остаётся только надеяться на молитву Церкви и милосердие Божие о нём…
     Как-то одна верующая знакомая поехала в Серпухов – помолиться у иконы «Неупиваемая чаша»: муж пил. Она же тоже пристрастилась с ним выпивать, но оправдывала себя тем, что всё-таки знает меру, а курение – это, мол, не грех, а просто вредная привычка.
     Приехала в женский Введенский Владычный монастырь, помолилась, вернулась. А муж всё по-прежнему продолжает пить. Тогда стала она вопрошать:
     – Господи, почему же Ты не слышишь моих просьб?
     Помолившись, закурила сигарету, села размышлять: почему же молитвы остаются безрезультатны? Курит одну сигарету за другой, пытаясь раздумьями выйти за пределы очевидного, – и вдруг её как бы осеняет голос Божией Матери:
     – Начни с себя: брось сама курить и выпивать! Потом и муж прекратит.
     А это было ой как тяжело! Для неё это было равно непосильному подвигу. Так муж и умер, а она страдает ногами от курения, хотя врачи велят бросать, но сделать этого не может, говорит:
     – Это последняя моя радость! И так в жизни нет радостей, без курения же и вообще всё станет невыносимо.
     Хотя и в церковь ходит, и понимает, что наша радость должна быть во Христе, но настолько курение её затянуло! А ведь грех не в самом курении, а в нежелании его бросить, в страсти, которая порабощает человека, в рабстве курящего у неестественной прихоти.
     О курении рассказывал ещё мой верующий товарищ – как бросил это мирскую скверну.
     Поехал он зимой в Оптину пустынь – потрудиться с недельку во славу Божию. Курил он давно, крепко, а в монастыре, понятно, курить нельзя. Первые пару дней терпел, но тяга всё сильнее давила на душу: тоскливо как;то становилось, пусто, будто чего;то не хватает.
     В конце концов, после вечерней службы, не выдержав, когда стало темно и братия стала укладываться ко сну, не выдержал он. Среди обительской тишины вышел за пределы монастыря в кусты леска, чтоб надышаться с удовольствием табачного дыма. Достал сигарету, чиркнул спичкой, затянулся с наслаждением –  и тут сигарета выскользнула из пальцев. Он хотел было поднять её, наклонился к земле, и уже открыл рот, чтоб высказаться нелицеприятно о своих "граблях"…
И тут в темноте в отверзтый рот ему воткнулась обломленная ветка куста, торчавшая из земли, больно ткнувшись в нёбо и поранив до крови. Тут в его духовном сознании как бы прозвучало:
     – Вот оно твоё настоящее курение! Накурись же этим вдоволь!
     Отплёвываясь от крови, понял он, что таким образом Господь вразумляет о вреде табака. Испугавшись, перекрестился он, поёжился да скорей поспешил обратно в монастырь! «Ну, – думает, – урок мне, впредь умнее буду».
     Собрался, было, уже ложиться спать, а сизый змий всё распаляет желанием каждения ему, перед мысленным взором – сигарета, дым, тешащий вкус табака. Тянет, манит, будто кто шепчет: «Да ладно, это была случайность, неосторожность. Теперь-то ты уже учёный…»
     Тогда, потихоньку встав, он опять пошёл в темноту леса. Зашёл, присел, общупал всё вокруг: мало ли всяких случайностей в жизни бывает и мимолётных мыслей, кажущихся голосом свыше, примял окружающие кустики и потихоньку закурил. Затянулся раз, другой — и правда, полегчало на душе. Насытившись фимиамом худородного зелья, довольный, обратно пошёл в монастырь.
Тут его окликнул дежурный:
     – Брат, помоги;ка, ведро с кухонными помоями надо вынести, да в яму выгребную вылить. Все уже спят, а дело не ждёт.
     Вздохнул он, взял ведро и поплёлся к выгребной яме, что ж, за послушание надо сходить.
     Пошёл он с полным ведром к яме, а около неё было скользко, снег заледенел. Под ногами скользко – снег заледенел, наст хрустит. Начал выливать помои, да не удержался: нога поехала, и он – бух! – прямо в яму.
     Вылез весь мокрый, одежда в луковой шелухе, прочих кухонных отходах, на голове картофельные очистки да какая;то гнилая капустная листва.
     Стоит, отряхивается, а сам думает: «Ну и ну… Что за день такой?»
     И тут снова, будто изнутри, голос:
     – Ну что, накурился? Это тебе во вразумление. Бросай же курить!
     Постоял он, подумал, перекрестился. И понял: дальше искушать судьбу не стоит. С того дня и бросил – побоялся большего наказания от Бога.
     Да и, признаться, после той ямы курить уже как;то и не хотелось.

     Как-то довелось познакомиться в нашем храме с одним значимым человеком из патриотических кругов, и он рассказывал:
     – Нужно было здание для русского культурного центра в Москве. Дело серьёзное, нужное, душа за него болела. А заведовал тогда этим вопросом Ельцин, тогда ещё не президент. Мне пришлось идти с этим делом к нему. Жаркое было лето, душное. Захожу в его кабинет. Работает вентилятор, еле шевеля воздух, будто от усталости.  Вижу картину: Ельцин пьяный, в одних трусах, лицо раскрасневшееся, на столе стаканы, в тарелке нарезанная колбаска, какая-то закуска, под столом пустые водочные бутылки валяются, а вдоль стены кабинета, до самого потолка, штабеля ящиков с водкой и пивом – ровно склад какой.
     Поздоровался я, представляюсь – от какой организации, говорю вежливо: «Борис Николаевич, для русского культурного центра нужно здание. Необходима ваша подпись!»
     Тот достаёт из холодильника холодную бутылку с водкой, разливает по стаканам и пьяно так, с ухмылкой, требует:
     – Давай, сначала выпей со мной! Потом подпишу!
     Я стою, молчу, в душе и досадно, и неловко. Отвечаю спокойно:
     – Я не пью! Мне б только подписать.
     Тут он вскинулся, покраснел ещё сильнее, глаза сверкнули::
     – Что?! – кричит. – Не будешь пить? Тогда, что ты тут делаешь? Пошёл вон отсюда! Какой же ты русский, раз не пьёшь! Культу-у-урный ему ещё! Ру-усский!.. Це-е-ентр!»
     Так и остались мы без здания.
     И ведь, знаете, – добавил он, помолчав, – так всё и шло тогда. Не по злому умыслу, нет, а по какой;то всеобщей расслабленности, по пьяному забвению. Люди словно в угаре жили: и безбожие, и разлад, и непорядок – всё вместе смешалось, как в дурном сне. Казалось, сама страна, будто захмелевший человек, теряет опору, шатается, вот;вот упадёт…

     Так и развал страны происходил под пьяное забвение людей и безбожие, что тоже равно пьяному угару. Беда была не из-за нехватки средств, а в утрате трезвости – и личной, и народной. Развал страны шёл не от внешних сил, а от духовного опьянения, от забвения высших ценностей.
     ...Лишь приходя на разрастающееся и зарастающее деревьями кладбище и бродя среди могил, бывает, узнаёшь по фотографиям на памятниках когда-то знакомые лица. Вглядываюсь в лица, читаю имена, поминая перед Богом, – и вижу в них не только грехи, но и несбывшиеся надежды, неисполненные мечты, неосуществлённые возможности. И молишься от всего сердца:
     – Господи, прости им, ибо не ведали, что творили! Господи, восстанови Россию – не в зданиях и богатствах, а в трезвости духа, в памяти предков, в верности Тебе! Пробуди её ото сна, да обретёт она трезвый взгляд на мир, да вспомнит своё предназначение! Да будет так!