Недремлющая империя. Ч1. Серебро и кости. Гл. 6

Глава 6. Между тем

      На дальней аллее, ведущей к мрачному зданию фамильного склепа, среди хмурых тисов, печально вытянувшихся в тумане слепого утра, застыла фигура Кита Мак-Лейна. Казалось, Глава пребывал в глубокой задумчивости; в гробовой тишине, которую не тревожил даже холодный ноябрьский ветер, он смотрел сквозь каменную кладку, словно по чьей-то странной прихоти сам выбравшийся из кромешной тьмы за многовековой плитой. Кит не был погружен в скорбь: он давно не чувствовал ничего, кроме гнева в положенные для этого моменты, поэтому принимал все потери как доказательство перемен и всякий раз старался произвести расчеты и распорядиться так, чтобы эти потери были правильными. Конечно, столкновения с недружелюбными лесными соседями вносили долю хаоса в его упорядоченную систему управления, но даже в этом случае самым важным оставалось сохранение на игральной доске ключевых фигур. Именно поэтому Кит снисходительно смотрел на поведение импульсивной старшей дочери, поддерживал разнообразие интересов младшей и держал при себе Кадогена и двух его сыновей; а теперь, получив под крышу фамильного поместья и то, что осталось от семейства Рот, глава обдумывал связи с семейством МакНоэллов, которые через два года будут укреплены двумя бракосочетаниями. Когда Кадоген, приблизившись, опустился рядом на ледяную каменную скамью, Кит будто бы и не заметил этого, занятый немым разговором с обитателями тьмы по ту сторону камня.

– Этой осенью нас постигли тяжелые утраты, – издалека начал Кадоген, повторяя фразу, произнесенную в стенах поместья множество раз. – Летейя была украшением нашего объединения. Все же, я полагаю, что нужно было пристрастно допросить этого человека из семейства Рот, наши методы действенны, и правда открылась бы скорее, чем наступил рассвет.
Выйдя из задумчивости, Кит ответил не сразу.
– Оставим это до худших времен; чувствую, они еще наступят. У этого человека есть покровители среди Лейнов и не стоит их сердить. 
Подняв брови, Кадоген насмешливо переспросил:
– Покровители? Позвольте, вам ли их бояться?! Но кому же из местных красавиц он приглянулся?
Кит промолчал, вспоминая недавний день отъезда девушек в Лондон, когда уже одетая в дорожное платье, но везде успевавшая Хелен тайком донесла, что видела выходящим из покоев Сильвер того, кто совсем не должен был там находиться. Это сообщение не возмутило и не разгневало Главу, и Хелен разочарованно отправилась в город, продолжая накапливать свой яд. Кит долгое время раздумывал, что побудило его старшую дочь так поступить сразу после громкого разрыва с женихом, и пришел к заключению, что объективных причин, известных или предполагаемых, нет. Кит считал внезапную симпатию невероятным для Сильвер явлением, поэтому решил лично поговорить с Лангом и послал за ним тем же вечером. С поклоном войдя в кабинет Мак-Лейна, Ланг Рот открыто заявил, что, к его глубочайшему сожалению, ничего нового о гибели уважаемой супруги Главы добавить не может. Прервав ненужные слова властным жестом, Кит приказал дать объяснения недавнего возмутительного поступка, и получил спокойный ответ, что это было лишь забота о состоянии Сильвер и волнение из-за ее длительного затворничества. Все это время Мак-Лейн внимательно изучал вошедшего: это была противоположность его вздорному племяннику; несмотря на деликатность ситуации и прямолинейность вопросов, взгляд Рота оставался спокоен, и то, что происходило в его мыслях, даже Киту было непросто понять.         
– Что же тебе нужно от моей старшей дочери? – напрямую спросил Глава, давно прекрасно осведомленный о настоящих мотивах стоящего перед ним человека.
– Полагаю, скрывать мое отношение к Сильвер нет смысла, – смело ответил Ланг. – Но вы можете быть спокойны: выхода из тупика сложившейся ситуации для меня нет.
– Приятно, что ты осознаешь, что твоя привязанность ни к чему не приведет. Но если хоть тень ляжет на имя Сильвер по твоей милости...
         Но Ланг, еще раз поклонившись, заверил Главу в глубочайшем уважении к нему и обеим его дочерям.
Мак-Лейн, прищурившись, посмотрел в угрюмую небесную серость и уклончиво ответил брату:
– Многие Лейны довольны его обществом, да и Кристиан готов за него поручиться. 
Кадоген настойчиво продолжал:
– Не слишком ли вы мягко относитесь к старшей дочери? Не хочу показаться грубым, но ее своеволие бросает тень на ваш авторитет.
– А… – Мак-Лейн словно вспомнил что-то давно забытое, – вы о расторжении помолвки? Мое мнение сейчас таково: этот брак в наших новых условиях сосуществования был бы разрушителен. Сильвер и Дзин неосознанно пребывают в состоянии вечной борьбы, и ни один не уступит другому, если они сойдутся в противоречии. Это незрелый подход к совместной жизни: несмотря на то, что такая жизнь была бы полна огня, она бы вскоре сгорела, опаляя своим пламенем окружающих. 
– Как вы планируете это компенсировать? – прямо спросил Кадоген. – Прошу прощения, но я по-прежнему считаю, что ваша старшая дочь недальновидна и уже показала способности к уничтожению наших устоев.
– К нужному моменту она должна показать, что способна не только разрушать, – спокойно ответил Кит. – А о компенсации можно будет говорить по истечении срока семейного траура.
Задумавшись на несколько минут, Кадоген снова ожил и поинтересовался, как идут дела в Лондоне.
– В будущем нам всем нужно перебираться в большой город, – так же медленно, с расстановкой ответил Кит. – Волки будто бы примирились со своим положением, но даже в данный период затишья не стали относиться с почтением к нам как особам более высокого статуса. Но лесной народ не любит городской суеты, поэтому, избегая встреч, мы сможем свести конфликты к нулю. Даже нынешнее бессрочное перемирие сродни первому льду: если найдутся те, кто пожелает его разрушить, сделать это будет легко...

Кадоген Лейн застал своего старшего сына в праздности, устроившимся на диване возле плотно занавешенного окна, с хрустальным бокалом в руке. Раскрытый книжный том в темно-зеленом переплете лежал забытым подле него, сам Дзин, будучи не в настроении уже несколько дней, недовольно смотрел в потолок и даже не позаботился встать при появлении отца.
– Ты должен ехать в Лондон, – без церемоний приказал Кадоген.
– Зачем еще? Мне сейчас не до развлечений, – буркнул Дзин, наконец, соизволив подняться. Задетая книга с легким стуком упала на пол, где и осталась лежать.
– Все жалеешь себя? – бросил Кадоген недовольным тоном.
– Скука! Без стычек с лесными бродягами жизнь стремительно теряет краски.
– Вот тебе веселое занятие: поедешь в Лондон, ты должен помириться со своей бывшей невестой.
Дзин вскинул голову, его взгляд мгновенно полыхнул гневом: 
– Никогда! Она публично оскорбила меня! Я ничем не заслужил такого обращения!
– Если ты этого не сделаешь, у нас пропадет всякая возможность получить власть в свои руки! Кто знает, что на уме у нынешнего Главы – он не передаст мне правление так просто: его ставка на старшую дочь слишком очевидна. Если подписана его последняя воля – в чем я не сомневаюсь – Сильвер, вероятнее всего, значится там наследницей, и есть вероятность, что единственной! 
Дзин покосился на закрытую дверь комнаты и сердито продолжил:
– Этот «уважаемый» глава лично потребовал, чтобы я не приближался к этой… особе. Между прочим, отец, она пыталась застрелить меня!
Об обстоятельствах, сопутствовавших этому, Дзин, конечно, умолчал, его упорство вывело обычно сдержанного Кадогена из себя.
– Значит, ты действовал не теми методами!
– Даже если она соизволит поговорить со мной, в чем я лично сомневаюсь… – Дзин недовольно поджал губы. – Эта ее «клятва», которая настолько же глупа, насколько вычурна…
– Тогда тебе следует подумать, какими словами ты будешь убеждать ее отказаться от этой клятвы! – Кадоген старался не повышать голос, но это было непросто, и, рассерженный упрямством старшего сына, он покинул комнату, жалея, что партией Сильвер не мог стать спокойный и рассудительный Виктор.   

Оставшись в одиночестве, Дзин еще какое-то время стоял, покусывая губы, а затем отпер один из ящиков небольшого письменного стола и вынул тонкий листок письма от Хелен, которое с удивлением получил сегодня. Кудрявые строчки ставили его в известность о хитрости с кольцом и сообщали, что теперь ему чрезвычайно необходимо написать Сильвер убедительное письмо с горячими уверениями в собственных чувствах. Со злостью смяв листок, Дзин отправил его в камин, где он тут же сморщился в пасти пламени: самоуверенная Хелен посмела вмешаться от его имени, и это было непростительно. Ее недалекому разуму не было дано осознать, что простые подарки позволяли надеяться на благосклонность разве что самой Хелен, но не старшей дочери главы.
      Этот несправедливо отмененный брак с Сильвер принадлежал к числу традиционных бракосочетаний, основанных на договоренности, и Дзин отказывался извинять хоть какое-то вмешательство чувств и эмоций в эту выстроенную разумом схему. Что за безумные выдумки возникли у Сильвер после той самой ночи? Может быть, это из-за разочарования и сомнений в собственной привлекательности для будущего мужа? Безусловно, было жаль этой притягательной мраморной кожи, но мысль об уязвимости самой сильнейшей Лейн приносила Дзину определенное удовольствие, а ее сопротивление заставляло изыскивать способы сломать неприступную стену, возникшую между ними за одну ночь. Но разговоры оказались бессмысленны, метод, изобретенный Хелен, был глуп, а после проклятого памятного случая на том собрании Дзин и вовсе не видел мирного исхода их конфликта с бывшей невестой.
«…чтобы она сама пришла к вам, а еще лучше, приползла…»      
Встречая недовольством каждую новую мысль, Дзин расслабленно разместился за письменным столом в кресле с высокой спинкой и просидел так долгое время, небрежно водя пальцем по пустому листу бумаги. 

– Рагнелле нездорова, – озабоченно сказала Кэтлин брату на ухо, оглядевшись в поисках случайных свидетелей, коих даже в таком необъятном особняке, как поместье Лейнов, было предостаточно. – Сейчас она закрыла передо мной дверь, и я, несмотря на сильное беспокойство, не знаю, будет ли приличным сломать это хрупкое дерево…
– Как непривычно слышать о болезнях среди таких, как мы, – заметил Ланг, – но у тебя всегда есть возможность попасть к ней через окно.
Седой ноябрьский вечер располагал к прогулке под отстраненным взглядом катившейся к зиме луны, и на крыльце мягко сиявшего окнами особняка время от времени появлялось много его обитателей, поэтому Ланг и Кэтлин поспешно двинулись как можно дальше от основных маршрутов променада.
– С момента отъезда наших девушек в город, она часто плачет без видимой причины, даже если занята повседневными делами. Иногда прогоняет меня, как сейчас, а порой умоляет сидеть с нею неотлучно и болтает не умолкая. И еще…
Кэтлин наклонилась еще ближе и перешла на шепот.
– И еще постоянно исчезает в предрассветные часы! Конечно, я тайно сопровождаю ее во всех блужданиях, но Рагнелле беспокойно бродит по территории поместья, отходя с каждым разом все дальше. А когда Оливер привез первые письма, для госпожи не было ничего, и она всю ночь просидела недвижимой, с помертвевшим лицом! Твоя Сильвер жестока!
– Она не моя, и никогда ею не будет. Но мне тоже отчего-то тревожно после их отъезда, – поделился Ланг. – А тебе нужно рассказать все Главе Мак-Лейну, если сейчас скроешь то, что позже все равно обнаружится, тебе же будет хуже. А лучше вот что: попроси у него разрешения отвезти Рагнелле в город к сестре на несколько дней, чтобы они смогли поговорить! 
– Это было первым, что я предложила госпоже, когда она пришла в себя после возвращения Оливера! Но с нею действительно что-то не так: она одновременно и страстно желает разговора с Сильвер, и безумно боится его. Я в совершенной растерянности. Лучше ты поезжай в Лондон, будешь служить Рипу МакНоэллу. Я слышала, они с Сильвер теперь обучаются в одном университете. Может быть, – здесь в голосе Кэтлин появились нотки иронии, – вдали от посторонних глаз она обратит на тебя внимание…
Ланг грустно усмехнулся, но не ответил, вспоминая жадные пальцы Хелен на своей щеке и то, как она садилась в экипаж вместе с Сильвер и Роуз, как сверкнула глазами в сторону окон поместья, словно гордясь собственным превосходством. Что-то не нравилось Лангу в лондонской компании Сильвер, и это был не холостяк МакНоэлл.
– Говорят, Рип – погруженный в науку затворник и ему не нужен слуга. Скажи лучше, что ты думаешь о Хелен Лейн?
Кэтлин, задумавшись на несколько мгновений, пожала плечами.
– Неприлично красива, чрезмерно кокетлива... Себе на уме. Пользуется у женской половины Лейнов определенной популярностью. Я видела, как она, уже будучи в дорожном платье, тайком пробралась к Мак-Лейну, но не знаю, зачем, – ответила Кэтлин и с интересом заглянула Лангу в лицо:
– А почему ты так выспрашиваешь? Затмила ту, о которой нельзя говорить?
Какое-то время Ланг не отвечал, а потом вдруг произнес:
– Кэти, если я исчезну на сутки, сможешь меня выгородить?

Рагнелле действительно тосковала, не находя себе места с того самого мгновения, как сестра, сверкнув глазами, бросила короткое «Почему ты мне не сказала?!», а потом молниеносно собрала вещи и уехала в грохочущий Лондон, оставив младшую сестру мучиться раскаянием. Связанная приказом отца молчать, Рагнелле рассчитывала на понимание и снисхождение Сильвер, но ошиблась. Решив заглушить горе каждодневными заботами, Рагнелле взялась завершить работу над той частью гардероба, которую сестра не забрала с собой, и, увлеченная поначалу, не замечала, как сами собой увлажнялись ее щеки, и украдкой утирала глаза, когда слезы начинали мешать класть стежки. Иногда, когда желание одиночества брало верх, Рагнелле запиралась в музыкальной гостиной, и стройные звуки отлаженного рояля наполняли пространство аккордами тоски и печали. Оказываясь у запертых дверей в эти моменты, Виктор Лейн замирал, прислушиваясь, а однажды нашел в коридорах Кэтлин и строго приказал лучше присматривать за госпожой. Когда прибыл молчаливый Оливер с лондонскими посылками и почтой, Рагнелле, не получив от сестры ни строчки, просидела всю ночь у окна, уронив руки на колени, застыв, точно мумия. Только в предрассветный час Лейн-младшая встрепенулась, чем-то встревоженная, и отправилась на свой ставший дурной привычкой обход. Даже приезд Лоуренса ее не обрадовал так, как прежде, и Рагнелле механически перемещала пальцы по клавишам, играя для своего будущего мужа, а мысли ее летели за многие мили к незнакомым лондонским улицам. Она несколько раз начинала писать письмо, которое должно было быть полным искреннего раскаяния и глубокого сожаления, но внятных объяснений на бумаге у нее не выходило, и очередной скомканный в бессилии листок летел в огонь… 

Вдоволь повеселившись над волнением, которое обнаружил МакНоэлл в их первую встречу наедине, Сильвер стала всерьез задумываться над сутью его предложения. Рип не производил впечатления хитреца, желавшего каким-то выгодным для себя способом воспользоваться деликатностью ситуации. Серьезность его увлечений и глубокий интерес к областям собственных изысканий некоторым образом отстранили его от жизни сообщества: сначала он почти не участвовал в стычках с лесным народом, а потом устремленный в будущее Максимиллиан наложил на его участие строгий запрет. Уединенная жизнь в Лондоне, казалось, Рипа совершенно не тяготила и не создавала ощущения оторванности от сородичей, напротив, университетская среда давала благодатную почву для исследований и дискуссий. Сама Сильвер, несмотря на малое число дней, проведенных в городе, ощущала благотворное влияние отдаленности поместий, и пожар, ежедневно бушевавший внутри нее, почти утих. Ее предварявшее отъезд недельное затворничество позволило Сильвер пересилить себя и настроиться выдерживать церемониальные прикосновения, от легковесных поцелуев и пожатия рук до касаний партнеров по танцу. Но любое внезапное касание что-то в ней взрывало: неожиданно дотронувшаяся до нее рука мгновенно будто обрастала кривыми когтями, и если свидетелем этому была только тьма переулков, то это было последним, что несчастный делал в своей жизни. Лишь вечера и ночи в кабинете на улице Гровенор возвращали Лейн утраченное умиротворение, а исследовательский пыл хозяина дома делал эти часы увлекательнее, и однажды Сильвер даже не поверила своему осознанию, что в этих стенах не думала о поисках Харгела Ро целую ночь. Поэтому через несколько коротких дней Рип с удивлением увидел Сильвер на пороге своей гостиной в совершенно неподобающем для визитов наряде.
– Вы один? – бросила она и после утвердительного ответа сняла плащ, оставшись в привычных черной рубашке и брюках. – Если пожелание, что вы недавно озвучили, еще имеет для вас значение, то пройдемте за мной.
Чрезвычайно посерьезнев, не веря своим ушам, Рип отбросил газету и жестом пригласил гостью в кабинет для исследований, где, рассыпаясь в извинениях, тщательно осмотрел роспись волчьих когтей и, испросив разрешения, с большой аккуратностью взял образец тканей. Сильвер спокойно ждала окончания его действий, с удовольствием отмечая собственное равнодушие, и даже отвечала на вопросы о глубине повреждений и длительности процесса восстановления. Отложив инструменты, Рип почему-то осторожно выдохнул. 
– После такого доверия с вашей стороны, уважаемая Сильвер, мне остается только предложить вам свои руку и сердце, но – увы! – мне известно о вашей клятве. Поэтому посмею задержать вас лишь беседой, разумеется, если не возражаете.   
Расправив одежду, Сильвер усмехнулась. 
– Если и вы не имеете иных планов на эту ночь, то на второе предложение я согласна.
Рип улыбнулся в ответ, будто бы с облегчением, и чуть наклонил голову в знак признательности.
– Премного благодарен! Пройдемте во второй кабинет, более располагающий к приятным разговорам.
Проходя за хозяином дома через небольшую гостиную, Сильвер неосознанно поправила волосы и бросила невольный взгляд в сторону обрамленного тяжелыми шторами куска мрачного неба; Роуз, которой повезло остаться незамеченной, легкой тенью метнулась к соседним домам и слилась с непроглядной тьмой.