Тыква роза и четыре яблока

Пролог
Дом Марго стоял на отшибе, среди чёрных, скрючившихся деревьев, которые в ночи походили на руки мертвецов, тянущиеся из могил. В окнах ещё горел свет — и этот свет был красноватым, как отблеск пожара или крови.
Внутри пахло гашишем, воском свечей и какой-то странной сладостью, будто в доме лежало тело, упрямо притворявшееся цветком. На столе, под тусклым сиянием лампы, стоял натюрморт: тыква, роза и четыре яблока. Казалось, они смотрели на хозяйку своими неподвижными глазами, хранили в себе чью-то древнюю, невыносимую тайну.
Марго сидела, откинувшись в кресле, и её пальцы дрожали от смеси вина, дыма и чего-то ещё — того, что нельзя было назвать словами. Она слышала смех. Но смех исходил не из горла человека, а будто из самой тыквы, круглой, рыжей, с блеском, напоминающим сгнивший глаз.
Часы били двенадцать. Дом содрогнулся от звука. И Марго впервые поняла: ночь принадлежит не ей, а тем, кто придёт за ней.
Начало
Когда дряхлый старик — муж Марго — рухнул в подушку с омерзительным хрипом, его морщинистые пальцы ещё царапали простыню. Проститутка закричала, а затем поспешно исчезла, оставив Марго одну — с телом, которое ещё было тёплым. В сорок лет она осталась вдовой, но не горькой — напротив, глаза её сверкнули, как у кошки, учуявшей свободу.
Вечером, после тянущегося, как липкая патока, траура, Марго достала из шкафа свои краски. Она курила и, смеясь сквозь дым, начала писать натюрморт: тыкву, красную розу и четыре яблока. Масло блестело, как свежая кровь. И тогда — голос. Тихий, женский, зовущий.
— В полночь они придут… — сказала тыква.
Полночь пробила, и смех, тонкий, как игла, разрезал комнату. В тени появилась девушка. Её кожа светилась бледным холодным светом, а глаза были бездонны, будто ночь сама вселилась в неё.
— Тыквы не разговаривают, — сказала она. — Я Джин. Две тысячи лет я спала в твоей лампе. Теперь — я с тобой. Только ты меня видишь.
С этого вечера Джин не покидала её. Она стояла рядом, облокотившись на стол, касалась плеча, когда Марго писала, и шептала в ухо слова, похожие на древние молитвы и проклятия.
Гости действительно пришли в полночь. Они смеялись, пили вино, хвалили картины. Но Джин, склонившись к уху Марго, нашёптывала:
— Они — не друзья. Они мясо.
И вино становилось гуще, в бокалах пульсировала алая жизнь. Один за другим они исчезали. К утру от гостей остались лишь пятна, а Саломе — единственная — всё ещё сидела, словно знала и ждала.
Марго вспомнила. Всё хлынуло из прошлого, как река крови, которую невозможно удержать.
Ей было пятнадцать, когда родители, пьяные, попытались затащить ее в постель. Взгляд — и выстрел. Один, второй. Их тела упали в тишину, а дом наполнился звоном мух. В психиатрической клинике стены пахли хлоркой и отчаянием. Там была Саломе — юная медсестра с глазами, в которых горела запретная нежность.
Марго повесилась. Но Саломе успела — сняла её с петли, и их дыхания смешались. Так началась дружба. Так родилась их страсть.
Они убили старшую медсестру. Разрезали грудь, достали сердце, горячее и дрожащее, и, обнявшись, откусили по кусочку. Вкус был сладок и мерзок одновременно. Но это уже было в прошлом.
Теперь, в доме Марго, Джин стояла рядом. Она улыбалась, её пальцы касались виска художницы, словно щупальце.
— Помни, — сказала она. — Всё, что было, ещё не закончилось. Тыква, роза и четыре яблока — это твой ключ. В этой картине — твоя судьба.
Марго посмотрела на холст. И ей почудилось: яблоки побелели, словно черепа, роза обратилась в сгусток запёкшейся крови, а тыква… тыква дышала.
И смех Джин снова разнёсся по дому.
Через неделю Саломе привела Антона в дом Марго так, словно вела его не к возлюбленной, а к собственной смерти. Он вошёл — неуверенный, слишком живой, слишком доверчивый. В гостиной горели свечи, их огонь колебался от невидимого сквозняка, будто предчувствовал ужас. На столе уже стояли вино, хлеб, серебро, блеск бокалов и чёрный блеск глаз Марго.
— Садись, — сказала она голосом, в котором чувствовалась и нежность, и приговор.
Антон уселся, улыбаясь, а в это время тени на стенах начали вытягиваться, складываясь в странные силуэты. Среди них двигалась Джин — она прошла за его спиной, коснулась его плеча, и Антон вздрогнул, словно от ледяного дыхания.
— Играй, — прошептала Джин.
Марго и Саломе переглянулись. Их взгляды были темными, как два зеркала, отражающие только пустоту. Улыбки на их лицах были похожи на маски. Антон ничего не понял, пока холодное лезвие ножа не коснулось его горла.
Он не успел закричать. Только короткий вдох, похожий на молитву, сорвался с его губ — и тут же был заглушён. Его тело содрогнулось, упало, и свечи будто на миг задрожали вместе с ним.
Саломе взяла за руки Марго. Они обе замерли, прислушиваясь. В хлеву за домом поднялось глухое ржание, смешанное с хрюканьем — животные ждали, чуяли запах крови. Дверь туда открылась сама собой, и тьма засосала тело, как ненасытная пасть.
Дом снова погрузился в тишину.
И тогда начался пир.
На столе, среди свечей и вина, появилась голова Антона — точно декоративный сосуд, поставленный для украшения. Глаза его были пусты, но в них ещё стоял отпечаток страха. Казалось, он всё ещё смотрит.
— За новую жизнь, — сказала Марго и подняла бокал.
Они ели не мясо, нет. Ели образ. Ели память. На тарелках лежало нечто нежное, тающее, как сладкий десерт, но каждая крошка отзывалась в их сознании тяжёлым эхом его последних мыслей. Им казалось, что они вкушают саму душу Антона.
Джин сидела на подоконнике, болтая ногами, и смеялась, глядя на них.
— Вы чувствуете? — спросила она. — Теперь он часть вас. Он будет жить в ваших снах.
Марго улыбнулась, её губы были в вине, но глаза — в темноте. Саломе наклонилась ближе и поцеловала её, и вкус был горьким, как пепел.
Свечи горели, пока ночь не стала чёрным сводом, наклонённым прямо над их пиршественным столом. И в этом своде не было звёзд — только тени, только смех Джин, и только память о том, что они съели не тело, а душу.
После пира с Антоном дом Марго изменился. Казалось, что стены пропитались его криком, половицы хранили следы крови, а свечи — дым его души.
Свиньи в хлеву стали беспокойными. Они смотрели на Саломе и Марго так, будто понимали — эти руки снова бросят им плоть. И каждую ночь из тьмы доносилось их гулкое, жадное хрюканье — как голос из ада, зовущий новых жертв.
Джин всё чаще сидела между ними, касалась их плеч, нашёптывала слова, от которых сердце сжималось и расширялось одновременно. Она учила их древним жестам, странным песням, которые нужно было петь перед ужином.
— Теперь вы не просто женщины, — сказала она однажды. — Вы сосуды. Через вас рождается новый мир. Но чтобы он ожил, нужно больше крови.
И они повиновались.
Следующей ночью появился новый гость. Его звали Григорий — знакомый Саломе, высокий, с грубым голосом и руками каменщика. Он смеялся громко, хлопал по столу ладонью, уверенный, что пришёл к женщинам за весельем и вином.
Он не видел, как Марго уже держит за спиной тонкий нож, сверкающий, как ледяной луч.
Когда Джин кивнула, они набросились на него обе. Его крик был громче Антонова — резал ночной воздух, как нож режет ткань. Кровь брызнула на белую скатерть, на яблоки, на розу в вазе.
Марго перерезала горло, Саломе вонзила нож в сердце. Его тело выгнулось, потом обмякло, и свиньи в хлеву уже бились в истерике, чуя жертву.
И снова дверь хлева отворилась. Животные рвали плоть, визжали от восторга, и ночь звенела от их голоса.
Но голову они оставили.
Она лежала на блюде посреди стола. Марго зажгла ещё десяток свечей. Саломе принесла кубки, вино потекло красной рекой, смешавшись с тёплой кровью.
Они ели его мозг медленно, как десерт. Джин хлопала в ладоши и пела древнюю песню, от которой в доме холодело стекло в окнах.
И вдруг… картина ожила. Та самая — «Тыква, роза и четыре яблока». На полотне проступили лица. Лица Антона. Лица Григория. Их мёртвые глаза смотрели на женщин.
— Видите? — прошептала Джин. — Ваши друзья никогда вас не покинут. Теперь они часть натюрморта.
Марго засмеялась, Саломе заплакала, но её слёзы были солёным вином, и она пила их прямо со своей щеки.
Дом теперь стал храмом. Храмом Джин.
И новые гости уже были в пути.
Дом Марго теперь жил собственной жизнью. Коридоры шептали, лестницы вздыхали, свечи загорались сами собой, будто ждали представления. Джин сидела в кресле у камина, как режиссёр в театре, и давала указания:
— Сегодня — фарс. Завтра — трагедия. Но всегда с аплодисментами.
Марго и Саломе слушались. Их лица стали масками: одна — белая, как фарфор, другая — алая, как кровь. Они приглашали гостей, словно актёров, не подозревающих о своём финале.
Первым был Павел, старый друг семьи. Он пришёл с букетом роз, думая, что поддержит Марго после утраты мужа. На ужине его посадили в кресло с высокими подлокотниками, словно на трон.
— Для короля — королевский приём, — прошептала Марго.
Когда свечи догорели до середины, Саломе достала серебряный молоток, скрытый под скатертью, и ударила его по голове. Крик был коротким, как хлопок в ладоши. Джин захлопала громче всех.
Его мозг они подали в хрустальной вазе, как десерт, посыпав гранатовыми зёрнами. Свиньи в хлеву ждали остального.
На следующий вечер явилась соседка Елена — тихая, доверчивая, с глазами, полными тоски. Её усадили за фортепиано.
— Играй, — попросила Марго.
Когда мелодия наполнила дом, Саломе подошла сзади и накинула на шею тонкую струну. Пальцы Елены ещё несколько секунд бегали по клавишам, и последние аккорды прозвучали, как предсмертный вздох.
Тело утащили к свиньям. На столе остались только руки — их пальцы застыли в изящном жесте, будто продолжали играть.
Каждый раз ужин становился всё изощрённее. Свечи горели сотнями, черепа гостей превращались в подсвечники, а стены украшали окровавленные натюрморты, в которых розы и яблоки смешивались с глазами и сердцами.
Джин улыбалась, сияя красотой, но глаза её были бездонны, как колодец.
— Вы понимаете? — сказала она однажды, глядя на Марго и Саломе. — Вы уже не хозяйки дома. Вы актрисы в моей пьесе. И зрители аплодируют вам из тьмы.
Свиньи визжали громче, чем обычно. В их глазах появился человеческий блеск.
И в этот миг стало ясно: они насытились не только плотью. Они впитывали души.
Дом, хлев и свиньи — всё стало единым организмом.
А в углу висела картина — «Тыква, роза и четыре яблока». Теперь там были лица Павла и Елены.
И места для новых лиц ещё оставалось много.

Саломе долго не решалась открыть дверь. Она знала: за ней стоит тот, кого она никогда не хотела видеть в этом доме. Но письмо уже было отправлено, приглашение уже выскользнуло из её руки, как кость, брошенная собаке.
— Он придёт, — сказала Джин, играя золотым яблоком на ладони. — И ты решишь, кто ты: подруга или палач.
Вечером появился Джонатан. Его улыбка была наивна, как у школьника, хотя он давно уже не был ребёнком. Он когда-то был для Саломе почти братом, другом из юности, человеком, которому она доверяла больше, чем себе.
— Ты всё та же, — сказал он, обнимая её. — Только глаза стали глубже.
Марго улыбалась холодно, как статуя. Она подала ужин: мясо в красном вине, свежие яблоки и пунш. Свечи отражались в бокалах, будто в них плавали языки огня.
— У нас новый обычай, — шепнула Марго. — Каждый гость должен оставить что-то от себя.
— Ключи? Часы? — усмехнулся Джонатан.
— Ближе, — произнесла Джин.
Саломе почувствовала, как сердце уходит в пятки. Она знала, что ждёт его. Она знала, что ритуал уже написан.
Джонатан сел за рояль, который всё ещё помнил руки Елены. Его пальцы дрогнули над клавишами, и тишина стала плотнее воздуха.
Марго достала нож. Саломе видела, как лезвие блеснуло в свете свечей.
— Нет! — крикнула она. — Это не он! Это не чужой!
Но в этот момент Джин подошла к ней и прошептала в самое ухо:
— Если он останется, он предаст тебя. Все близкие предают. Это закон. Сказка требует крови.
И Саломе протянула руку. Она сама прижала ладонь Джонатана к клавишам, и нож Марго вошёл легко, будто они вместе разрезали ткань сна.
Крик сорвался аккордом.
Свиньи в хлеву завизжали, как хор.
А на столе, между розой и яблоками, поставили череп Джонатана. Внутри черепа горела свеча, и свет его казался таким мягким, будто это было не пламя, а душа, которую они сами зажгли.
Саломе смотрела, как Марго подаёт «угощение». Она понимала: это был её выбор.
Они ели молча. Только свечи потрескивали, да Джин смеялась — тихо, музыкально, как ребёнок, которому подарили новый мир.
И в глубине картины «Тыква, роза и четыре яблока» появилось новое пятно. Оно было похоже на лицо Джонатана, но его глаза были закрыты.

После ужина с Джонатаном дом погрузился в странное молчание. Даже свиньи в хлеву стихли, будто переваривали не только плоть, но и саму судьбу.
Марго сидела у камина, держа в руках кисть. Она уже не рисовала — она писала кровью на холсте, и штрихи ложились слишком ровно, чтобы быть случайностью.
Джин же лежала на ковре, играя с костями, как ребёнок с кубиками. Иногда она бросала их, и узоры выпадали странные: два черепа, три сердца, пустая клетка.
Саломе же не находила себе места. Она шла по коридорам, слушала, как дом дышит. Ей казалось, что стены сжимаются, что каждый шаг Джонатана, каждый аккорд его рук остался в этих стенах навечно.
— Ты думаешь о нём, — сказала Джин, не поднимая глаз.
— Я предала его, — прошептала Саломе. — Это была моя рука на его пальцах, когда Марго вонзила нож.
— Ошибаешься, — усмехнулась Джин. — Это была твоя воля. Я лишь подсказала слова.
Саломе обернулась. В глазах Джин отражалось не пламя свечей, а что-то иное — пустота, похожая на бездну.
— Но, если я хотела его смерти… значит, я чудовище.
— Нет, — отозвалась Марго, не отрываясь от холста. — Чудовище — это тот, кто лжёт себе.
Саломе шагнула ближе к картине. На полотне проступали лица: Павла, Елены, Антона. Они были искажены, будто звали её вглубь красок.
— Ты видишь, — сказала Марго, — они не исчезли. Они в нас. Они в доме.
Саломе коснулась холста — и в тот же миг почувствовала холодные пальцы, схватившие её руку изнутри картины. Она закричала.
Марго улыбнулась.
Джин засмеялась.
А из глубины картины шепнул голос Джонатана:
— Ты всё ещё можешь выбрать. Или остаться со мной в краске, или дальше жить среди теней.
Саломе отдёрнула руку. На пальцах остались следы красной краски, но пахли они кровью.
В этот миг она впервые поняла: игра, в которую они втянуты, не имеет конца.
Потому что каждая смерть делает их часть картины.
И Саломе не знала, что страшнее: быть убийцей — или самой стать мазком на холсте.
В глубине ночи, когда свиньи в хлеву уже млели от насыщенной крови и чавканья, Джин сидела в кресле напротив Марго. Комната освещалась лишь тусклыми свечами, их дрожащие язычки вытягивались, будто прислушивались к тайне, которую готовилась раскрыть Джин.
— Видишь ли, Марго, — начала она своим мягким, чуть хриплым голосом, — Саломе улыбается тебе, но её улыбка — это яд. Она слишком много берёт на себя. Она ведёт нас туда, где кровь льётся ради её прихоти. Разве ты не замечаешь? Она играет тобой, как куклой.
Марго молчала, сжимая бокал вина, густого и тёмного, словно в нём растворена чья-то тень. В глубине её глаз промелькнула тревога.
— Ты хочешь сказать… — её голос был почти шёпотом.
— Я хочу сказать правду, — Джин наклонилась ближе, его лицо оказалось в полумраке, и от этого слова звучали ещё зловеще. — Ты хозяйка этого дома. Твои стены напитаны твоей памятью. Но Саломе ведёт сюда чужаков, решает, кто умрёт, а кто — будет кормом для свиней. Сегодня это был Антон. Завтра… может быть, ты.
Марго почувствовала, как её пальцы задрожали. Вино в бокале качнулось, отразив колебания пламени свечей. Внутри, под грудью, зародилось неприятное чувство — смесь страха и злости.
— Но… она ведь моя сестра, — сказала Марго, будто защищаясь не от слов Джина, а от собственной мысли.
— Сестра? — она усмехнулась, мягко, почти жалостливо. — Она только использует твою кровную связь, чтобы прикрываться ею. Сестра не будет сажать рядом с тобой чужие головы, выставленные как трофеи. Она не будет шептать мёртвым, когда ты отворачиваешься.
Марго закрыла глаза, и перед ней вновь всплыл ужин: Джонатан без глаз, свечи, капли жира, стекающие по черепу. А Саломе — красивая, холодная, улыбающаяся.
— Подумай, Марго, — Джин говорила теперь мягче, почти ласково. — Ты заслуживаешь большего. Ты должна править. А она — всего лишь гостья в твоём мире.
И в этот момент Марго почувствовала, как в её душе медленно начинает расцветать тёмный цветок сомнения.
Саломе первой уловила перемену. Она сидела у камина, задумчиво играя пальцами с ожогом на своей ладони — следом от свечи, упавшей во время ужина. Марго молчала. Она смотрела на неё, но взгляд её был отрешён, холоден, как будто в нём поселилась чужая мысль.
— Ты опять говоришь с пустотой? — тихо спросила Саломе, щурясь. — Или… с ней?
Марго вздрогнула. Она резко подняла голову, а бокал в её руке дрогнул.
— Ты не понимаешь. Она реальна. Она видит то, чего ты не можешь.
Саломе горько улыбнулась.
— Конечно. Она всегда рядом, но только для тебя. И только она знает, что ты должна делать. Разве не так?
Марго отвернулась, но в этот момент Джин склонилась к её уху. Её голос был тихим, шелковистым, но в нём чувствовалось жало:
— Слышишь? Она насмехается. Она ревнует. Она боится тебя потерять.
— Я ничего не боюсь, — резко сказала Саломе, хотя её пальцы дрогнули. Она обвела взглядом комнату: свечи, череп Антона, книги, запах железа и вина. — Но я знаю, чем всё это кончится. Если ты будешь слушать её, однажды она приведёт тебя туда, откуда не возвращаются.
Марго вскинула глаза.
— Ты угрожаешь мне?
Саломе встала и подошла ближе. Её тень легла на лицо Марго. Она положила руку на её плечо.
— Я предупреждаю. Эта Джин — паразит. Она не твоя подруга. Она голод, одетый в кожу.
И вдруг тишину пронзил тихий смех. Смех Джин. Марго сжала виски, будто кто-то пробирался вглубь её сознания.
— Видишь? — шепнула Джин, её голос тек, как яд. — Она хочет вырвать меня из тебя. Она отнимет моё место. Если позволишь ей — ты потеряешь всё.
Марго в ужасе посмотрела на Саломе.
— Она сказала… что ты хочешь меня уничтожить.
Саломе нахмурилась.
— Это она сказала? Или ты уже сама не знаешь, где она, а где — ты?
И в этот момент в комнате запахло гарью, словно кто-то поджёг розу в натюрморте.
В ту ночь Марго долго не могла уснуть. Саломе спала рядом, тихо и спокойно, будто в ней никогда не было тьмы. Но Марго слышала её дыхание, и в этом дыхании чудилось предательство. Она закрыла глаза — и мир перевернулся.
Она увидела Саломе. Та стояла у хлева, в руках держала нож, а рядом с ней лежала сама Марго, разрубленная, словно жертва. Свиньи визжали и рвали её тело, а Саломе улыбалась, кормя их кусками её сердца.
— Видишь? — прошептала Джин, появляясь из тьмы, её лицо освещала лунная бледность. — Она готовит тебе ту же участь, что и Антону. Она всегда завидовала. Она хочет твоё богатство, твоё искусство, твою жизнь.
Марго вздрогнула, и кровь в её висках застучала молотом.
— Нет… это не правда…
— Правда, — мягко подтвердила Джин. — Я даю тебе зрение, чтобы ты узнала истину.
В следующем видении Саломе сидела в кресле у камина. На её коленях покоилась картина — натюрморт: тыква, роза и четыре яблока. Но теперь яблок было пять. Пятое — человеческая голова, с пустыми глазами. И Марго узнала себя.
Она закричала и распахнула глаза. Саломе проснулась от её крика, вскочила:
— Марго! Что с тобой?
Но Марго уже отшатнулась к стене, прижимая руки к груди.
— Я видела… я видела, что ты хочешь меня убить!
Саломе замерла, ошарашенная, её лицо побледнело.
— Это её работа, — сказала она тихо. — Она играет с твоим разумом.
Джин же, стоявшая в полутьме, лишь улыбнулась. Её тень стала длиннее, и глаза блеснули красным, как раскалённые угли.
Марго трясущимися руками подняла нож. Саломе шагнула к ней — без страха, только с болью в глазах.
— Не слушай её… — прошептала она. — Она в тебе…
Но Джин уже стояла между ними, касаясь плеча Марго, как верная подруга. Её голос был сладок и неотвратим:
— Сейчас или никогда. Либо она, либо ты.
Лезвие сверкнуло в тусклом свете свечей. Крик Саломе оборвался мгновенно, будто ночь сама задушила его. Марго, задыхаясь, обняла безжизненное тело, а потом с ужасом отшвырнула его прочь.
Она зажгла свечу, поднесла к шторе, и дом вспыхнул, как сухой склеп. Пламя взвилось к потолку, треща и рыча, словно толпа демонов.
Когда Марго вынесли на носилках, вся в саже, с разорванным платьем, она смеялась и плакала одновременно. Машина скорой помощи неслась по пустынным улицам, а рядом сидела Джин, опустив ей на плечо холодную ладонь.
— Ты освободилась, — сказала она нежно. — Теперь только мы вдвоём.
Марго закрыла глаза.
И тогда Джин наклонилась к самому уху, её дыхание было ледяным, как могильный сквозняк:
— Знаешь, я вовсе не Джин. У меня нет имени. Я твой глюк. Я всего лишь то, что давно поселилось в твоём разуме. Но разве это что-то меняет?
Марго закричала, рванулась с носилок, но руки санитаров прижали её к кожаным ремням. Сквозь стекло двери мелькали огни психиатрической больницы.
А Джин — или её отражение — сидела рядом и смеялась беззвучно, как эхо в пустом гробу.

В психиатрической палате Марго лежала неподвижно, ремни впились в запястья. Она видела белый потолок, слышала мерное капанье воды из неисправного крана. Иногда капли падали так ритмично, что превращались в слова.
Мар-го… Мар-го…
Она вздрагивала.
И тогда в углу комнаты, на железном стуле, она снова видела Джин. Скрестив ноги, та улыбалась, как ни в чём не бывало.
— Они думают, что я плод твоего воспалённого воображения, — прошептала она. — А что думаешь ты?
Марго закрыла глаза. Но вместе с тем ей казалось: если она перестанет видеть Джин, комната наполнится пустотой, более страшной, чем само безумие.
И вот в её ладони — откуда? — возникла роза из того самого натюрморта. Пышная, алая, живая.
— Видишь? — сказала Джин. — Если я глюк, то почему цветы пахнут?
Санитар, вошедший через минуту, увидел, что Марго крепко сжимает кулак в воздухе. На ладони у неё не было ничего.
А на полу палаты, едва заметно в пыли, лежали четыре круглых следа — словно отпечатки яблок.

Эпилог
Когда дом Марго сгорел, от него остался лишь камин, похожий на почерневший надгробный камень. Пожарные нашли её в полу обугленной спальне, бормочущую бессвязные слова и сжимавшую в руках кусок обгорелой тыквы. Она смеялась и плакала одновременно, словно внутри неё спорили два голоса.
В отчётах скорой значилось: «пациентка в состоянии психоза, галлюцинации, агрессивные вспышки». В психиатрической клинике, куда её доставили, врачи поставили диагноз: параноидная шизофрения с элементами диссоциативного расстройства личности.
В палате Марго сидела у стены и разговаривала с пустотой. Иногда её губы произносили:
— Она здесь. Она со мной. Джин рядом.
А через мгновение, изменив голос, она злобно шипела:
— Лжёшь, Марго. Я — это ты.
И каждый раз, когда медсёстры входили в комнату, им казалось, что тень на стене смеётся — женским, тихим смехом, исходящим из ниоткуда.
Записи врачей заканчивались одинаково:
«Пациентка убеждена, что её преступления были совершены под влиянием некоей сущности. Однако все признаки указывают на раздвоение личности и галлюцинаторные переживания. Подруга Саломе погибла в пожаре. Других „свидетелей“ существования Джин не найдено».
Марго оставили в изоляторе. Но иногда, ночью, из её палаты доносился шёпот. И те, кто слышал его, утверждали: там было два голоса.