Отрочество

        Окончилось счастливое детство. Мне уже скоро восемь лет. Еще с весны я начал готовиться в школу. В письмах в деревню мать всегда вспоминала о школе и обещала прислать посылку.
В конце июля мы получили посылку от матери. В посылке были кожаные сапоги, костюм, фуражка, шапка и перешитое из дамского сака полупальто на ватине. Это было целое богатство. Я по нескольку раз надевал то сапоги, то костюм, то все вместе. Все было мне великовато, с запасом на два года, но все это не имело значения. Я был счастлив, как никто.
Присланные тетради, карандаши, ручка и пенал заняли одно из окон нашего дома и я не подпускал к окну за два метра никого, даже Филиппа. Таким образом, я завладел порядочной территорией, прилегающей к окну. Мне недоставало еще многого, а главное, сумки.
Тетя Алена была обеспокоена не менее чем я и не могла подобрать материал для сумки, пока вопрос не разрешился сам собой: пришла еще посылка от матери и в ней оказался материал для сумки черного цвета «чертова кожа», доска и грифеля из графита для решения задач и чернового писания, букварь, несколько книжек для чтения, в том числе сказки Пушкина «О рыбаке и рыбке», которую, к сожалению, я знал уже наизусть. 30 августа, убравшись во все новое, я с бабушкой пошел в школу записываться.
Вот мы перелезли через изгородь и по протоптанной пешеходами дорожке направились к школе через поле. Поле было уже убрано и школа была видна издалека. Я плохо помню, т.к. был очень робок и сильно волновался. Мне запомнилось только как старый учитель с черной, окладистой, но не широкой бородкой в очках, записав мою фамилию, подошел ко мне и, взяв рукой за подбородок, высоко поднял мою голову. Ни на дин вопрос я не мог от волнения ответить учителю. Учитель показал нам класс, мое место и просил приходить в школу к 9 часам утра первого сентября. Мы с бабушкой вышли из школы и отправились в магазин за подарком.
Вот я и записан. Послезавтра я вновь приду в школу. Что-то ждет меня!
Вот я готов обут, одет
Уж сумка за плечами
И провожает меня дед
Да самого причала

Теперь пора. Иди назад
Мой дедушка хороший
Дойду один теперь. Я рад
Шагая по пороше.

Вернусь я вечером опять
И принесу отметку «пять».

                Наша школа.
Первого сентября вместо 9 часов я пришел в половине восьмого. Только теперь я рассмотрел, что представляла собой наша школа. Это огромное по площади высокое одноэтажное здание из красного кирпича. Оно стоит на возвышенности и далеко видно с южной стороны.
С фасада школа имеет двенадцать больших окон по шесть на каждой стороне от парадной двери, расположенной посередине здания. Вглубь сада на север она имеет форму буквы «П», каждое крыло имеет шесть окон и дверь с большим коридором в середине.   
Перед школой находился огромный пруд-озеро со стоячей водой негодной для питья. В засушливые годы пруд настолько высыхал, что в средине был виден зеленый камышовый остров. В нормальные же годы, особенно весной и осенью в ветреные дни и непогоду, он превращался в грозное озеро. Помутневшая вода свирепо бушевала и высокие волны с шумом накатывали на высокие искусственные берега и деревянные сваи. Слева у пруда расположилось древнее кладбище с небольшой деревянной церковкой, справа начиналось большое село Федотьево.
Около кладбища, начиная от пруда и далее на юг тянулась зеленая лощина, пересекаемая высыхающим потоком, называемая ярмарочной, т.е. ежегодно в Петров День на ней устраивалась ярмарка, привлекавшая огромное стечение народа близлежащих деревень и соседних волостей.
Школа  стояла на перекрестье трех межволостных трактов, а, потому, редко какой день тут не увидишь отдыхающих путников.
С северной стороны школы был огромный сад, занимающий пришкольный участок в форме правильного четырехугольника. Сад был школьным и в нем росли все деревья, которые произрастали в нашей среднеевропейской зоне. В него было вложено немало труда нескольких поколений учащихся и мы все им гордились и оберегали его.

                Первый урок.
Раздался первый звонок на урок. Я занял указанное ранее мне место в четвертом ряду к самой стене и окну. В классе собрались все новички. Класс был довольно-таки обширный. Всего было шесть рядов парт по восемь парт в каждом ряду. Если бы рассадить по два ученика на одну парту, то поместилось бы 96 человек. Но учеников всего было около пятидесяти и потому было занято только половина парт.
После третьего звонка вошла учительница Мария Николаевна. Она, поздоровавшись с классом, назвала свою фамилию, открыла классный журнал и стала рассаживать учащихся согласно списку, как после оказалось в алфавитном порядке раздельно мальчиков и девочек. После знакомства со всеми учащимися, все были отпущены домой, кроме некоторых, в числе который был и я. После непродолжительного перерыва в класс вошли три учителя и священник. Оказалось, что нас проверяли на предмет перевода во второй класс, т.к. все оставшиеся заявили об умении читать и писать. При проверке оказалось, что я читаю и пишу, решаю задачи и знаю молитвы на столько, что меня перевели во второй класс. Не могу сказать о других, оставшихся на проверку, т.к. я был отпущен домой. Я был так взволнован, что позабыл свою новую фуражку и когда хватился, был уже далеко от школы. Набравшись храбрости, я вернулся в школу. В классе не было уже никого, не было и фуражки. Не зная, что делать, я стоял в коридоре и ничего не предпринимал, пока из учительской не показался учитель. Он спросил меня о причине моего ожидания, улыбнулся и пригласил меня в учительскую. Я робко вошел в это святое святых школы и увидал на столе свою фуражку. Овладев фуражкой, я уже готов был вернуться, но учитель попросил меня присесть и очень долго интересовался всем, что казалось меня. Суровый на вид, он показался мне хотя и строгим, но и не менее ласковым.
Он сказал мне, что с завтрашнего дня я буду заниматься у него во втором классе, показал мне класс и свободное место, где я буду сидеть, проводил меня до порога школы и, передав привет дедушке и бабушке, разрешил идти домой.
Так прошел мой первый урок и первый день в школе. Не так-то уж плохо на мой взгляд. Я был счастлив и рассказам моим дома не было конца.

Понтий Пилат.
В первый же день занятий во втором классе, где занимались совместно у одного учителя второклассники четвероклассники, я ближе узнал моего нового учителя. Его звали Владимиром Михайловичем, невысокого роста, сутуловат, с небольшой черной бородкой и такими же усами, длинными, немного приподнимающимися волосами. На носу он носил очки-пенсне с черным длинным шнурком, прикрепленным за петлю пиджака. Он имел несколько кривые ноги и подпрыгивающую походку. Взгляд его был всегда из-подо лба поверх очков и казался суровым. Он, видимо, был вспыльчивым и за каждый малейший проступок бил учащихся особым приемом – двумя пальцами по подбородку с обеих сторон.
В первый же день мы стали свидетелями такой расправы с двумя учениками Моховым и моим двоюродным братом, с первым – за невнимание на уроке, а со вторым за то, что не мог ответить на вопрос учителя. За Владимиром Михайловичем уже давно закрепилась кличка «Понтий-Пилат» за издевательство и рукоприкладство над учениками. Властями же это поощрялось, а домашние считали это в порядке вещей и дома еще добавляли.
  Владимир Михайлович Васильев работал уже свыше тридцати лет. У него занимались наши отцы и чуть ли не деды. Он хорошо знал моего отца как лучшего ученика школы в прошлом, историю отца и моей семьи и поэтому после того, как узнал кто я и кто мой отец, он был со мной более, чем снисходителен. Когда же с течение первых недель он узнал меня ближе, мое отношение к учебе и способности, он стал выказывать особое ко мне отношение.
Школьный сад, как оказалось, сохранялся благодаря любви к нему Владимира Михайловича. Он имел в школьном саду свой личный участок и домик, в котором жил один с единственной прислугой. В саду у него имелись все виды яблонь, груши и других редких растений, ягод и овощей, возделывавшихся его собственными руками. В саду стояло десятка два ульев. Он отлично изучил пчеловодство, и семьи пчел у него были дружные, крепкие и богатые медом.
Сперва учитель познакомил меня со своей библиотекой, подбирал мне для чтения книги, где я узнал в раннем возрасте самые интересные в то время сказки русских и иностранных писателей, приключенческие романы и, особенно увлекательные книги, где описывалось путешествие мореплавателей в Северном и Южном Ледовитых Океанах. Два года я прочитывал все то, что имелось в его библиотеке. Он познакомил меня со своим домиком, садом, часто приходил к дедушке и бабушке, приносил меду и подарков и подолгу беседовал с дедушкой и бабушкой.
Как после оказалось, он добился их согласия после окончания начальной шкалы отдать меня учиться в среднее учебное заведение за счет государства, т.к. он был одинок, не имел семьи и по выслуге лет в должности учителя имел право на устройство в гимназию на государственный счет своих детей. Его выбор всерьез пал на меня.
Но вот прогремела Октябрьская революция, которую он воспринял с неприязнью, оставаясь уже дряхлеющим учителем. При всех трудностях для его натуры он полностью отвык от рукоприкладства, стал хорошо обходиться с учащимися и обрел уважение у населения. В голодные годы гражданской войны его всячески поддерживали, но старость взяла свое, и он умер в 1921 году в самый голодный год. Его похороны вылились в массовое шествие всей детворы и всего населения. Он для всех был учителем, воспитателем, рачительным хозяином и садоводом.

Учитель кажется всегда
Серьезным и суровым
И улыбается, тогда
Становится веселым
Когда отлично дан ответ
Всем классом отстающих нет.

                Дядя Саша
Любил ли я дядю Сашу, я не мог бы точно сказать, т.к. я его почти не знал. Кроме фотографической карточки и рассказов бабушки и дедушки в моем распоряжении почти ничего не было за исключением сундучка с книгами и письмами дяди Саши. Книги я все давно перечитал, но более всего меня интересовали письма. Их было немного, но каждое из них являлось для меня недостижимым образцом, шедевром.
Удивительно правильный и красивый почерк, абсолютно грамматически точный
 слог, неповторимая простота и богатство изложения меня поражали.
Несмотря на мою большую практику в письменности, я думаю, что я не достиг и половины того, чем отличались письма дяди Саши. Он в 1906 году ушел в солдаты на действительную службу, после службы остался жить в Петербурге, а в 1914 году снова взят в армию на фронт. От дедушки я знал о нем очень много. Он отлично учился и окончил все пять классов с отличием. Был силен и ловок в работе и, особенно, в кулачных боях, имея невероятно крепкий, сухой кулак, ударов которого избегали все участники. Он обладал невероятным хладнокровием и спокойным, вернее, выдержанным характером, а поэтому в таком деле, как кулачные бои, не имел себе равных.
В деревню он приезжал на побывку в 1914 году перед войной. Мне было в то время семь лет и я еще не ходил в школу, но моя грамотность и начитанность его удивила. Он жил всего 10 дней, но деревенские мужики все же организовали в одно из воскресений кулачный бой между двумя деревнями и втянули в него дядю Сашу.
После дядя Саша прислал мне подарок, хорошую готовальню и альбом для черчения из отличной ватманской бумаги. Дядя Саша походил на бабушку и был ее любимцем. Она возлагала на него большие надежды, которые впоследствии не оправдались и очень огорчили бабушку. Первое огорчение заключалось в том, что дядя Саша женился без позволения на вдове с дочерью-калекой. Правда, неродная дочь вскоре же умерла, но бабушка не смирилась и не признавала законным брак. Как она и ожидала, сноха оказалась совершенно не пригодной к работе в деревне, и после приезда дяди Саши в деревню в 1917 году это полностью подтвердилось.
До самой смерти бабушка все делала сама. Дядя Саша после 1920 года стал жить в деревне, имел одну дочь и умер в одиночестве и страшной бедности. 

                Кулачные бои.
Домик дедушки, где я провел детство, стоял в конце деревни на берегу ручья, пересыхающего летом и являвшимся естественной границей между двумя деревнями – нашей Емельяновкой и соседней Горяпино. Кулачные бои между деревнями раньше культивировались и всячески поощрялись местными властями и духовенством, как одно из мер воспитания, отвлечения крестьян от участия в политической жизни страны и решения спорных вопросов между деревнями.
Кулачные бои специально подготавливались заранее и об их проведении выносились специальные решения на сходках общины. Таким образом, во время кулачного боя наш дом, как пограничный, был нечто походного лазарета. Дедушка и бабушка обязывались иметь достаточное количество бинта и медикаментов скорой помощи от простых подорожников, столетника, до более действенных средств: водки, спирта и др. У нас хранились средства передвижения – носилки, костыли, лубки, бечевка и др. Вся наша семья и я в том числе несли обязанность санитаров и перевязчиков, связных, разведчиков. Бои были исключительно добросовестными, т.е. чисто кулачными, без применения посторонних предметов. Применение посторонних предметов строго каралось самими участниками. Кулачные бои обычно зачинались ребятишками еще днем , часов в двенадцать почти в каждое воскресенье в зимние периоды и очень редко летом.
К трем часам в бои вступали средние возрасты молодежи, к семи часам стороны пополнялись взрослыми и к девяти часам расширялись до всеобщего участия мужского населения. Бои проходили с переменным успехом, но, в большинстве, победителем выходили наши. Они затягивались далеко за полночь и нередко кончались сильными увечьями, поломкой рук,  ног, после которых мужики долго лечились и выходили из строя. Но стоило только оправиться, как они снова продолжали участвовать в них.
Кулачные бои с участием дяди Саши всегда оканчивались легендарными историями. Говорили, что он один, стоя против стены клал с обеих рук перед собой «гору» из тел противника. Все подбитые дядей Сашей противники имели лицевые ранения, отметины, что являлось после почвой для насмешек и разговоров к чести отличной работы дяди Саши.

                Солдат
В конце марта до 10 апреля школы закрывались на весенние каникулы, связанные с весенним паводком. Снег уже набухал. Солнце грело все больше и становилось день ото дня теплее и теплее. Вода в нашем ручье все прибывала и прибывала, проход из нашей деревни в соседнее Горяпино все более затруднялся. Я ежедневно с самого утра и до вечера был занят на ручье. Работы, действительно, с каждым днем все прибывало. Надо было прорывать каналы, спускать воду, размельчать и пропускать снежные заторы, укреплять берега и устраивать «кладки», т.е. переходы через ручей из длинных жердей. Не проходило и часа, как требовалась моя помощь проходящим: то подать палку, то перенести, то подержать. Все это как бы входило в мою обязанность и ручей я считал своим. Почти ежедневно мои труды у ручья заканчивались происшествием, иногда для меня плачевным: или срывался с «кладки» и окунался в холодную воду, или ронял шапку, варежку, или оставлял валенок в глубоком снегу. Во всех этих случаях происшествие оканчивалось поркой тем прутом, который бабушка сберегала в потолочной щели.
В один из солнечных дней, когда ручей уже свирепо шипел и кладки заливались водой, а прохожие уже не могли проходить, ожидая вечера, я, по обыкновению, с длинным колом разбивал снежные заторы. С противоположной стороны меня окликнул человек в солдатской одежде с сумочкой в руках и ранцем за плечами. В длинных солдатских сапогах он во что бы то ни стало хотел пройти по залитым и жидким «кладкам». Но у него ничего не получалось. Тогда он стал просить у меня длинный кол, которым я разбивал заторы. Я бросил ему кол и стал наблюдать переход. Перейдя ручей, солдат вернул мне кол и спросил, как меня зовут и где я живу. Я назвал себя и указал свой дом, а в это время подбежал уже дедушка навстречу нам и сообщил мне, что это мой отец, Отец меня узнал сразу же после моего ответа и уже доставал из сумки пригоршни конфет, всыпал мне в шапку и мы направились домой. Событие оказалось немаловажным, т.к. вскоре слух облетел весь переулок, пришли соседи, братья, появилось вино и началась гульба, бесконечные рассказы и расспросы. Так я впервые узнал и увидел отца, который приходил в отпуск из армии в 1916 году при переезде его части из глубокого тыла на фронт. Десять дней отпуска, совпавших с каникулами, прошли быстро. Отец снова ушел, а я стал учиться с еще большим старанием.

                На сенокосе.
Заготовка кормов для животных для жителей нашей деревни было нелегким делом, а между тем, от этого зависело все существование семьи и благополучие хозяйства. Было немало примеров, когда необеспеченность хозяйства кормами для животных, приводило его в полный упадок вплоть до разорения.
Заготовка осложнялась тем, что лугов, принадлежащих деревне, не было. Косить сено можно было только по лесу, для чего необходимо было выкупать или арендовать из половины у хозяина леса – помещика или зажиточного кулака.
Дедушка всегда арендовал из половины и никогда не гнался за «мягким местом». Он всегда брал самые отдаленные, болотистые места, уезжал туда на две-три недели и, не спеша, накашивал и убирал столько, что хватало с излишком на всю зиму. Почти ежегодно я ездил с дедушкой на сенокос, и мы вдвоем делали все сами: косили, сушили, сгребали, валяли стога, свозили, варили себе обед, чай и все прочее.
По приезде мы выбирали высокое место с деревьями и делали вместительный шалаш из кольев и ветвей, покрывали толстым слоем травы. Внутри оборудовали кровати, полки для продуктов и посуды, а, иногда и пол из кольев. Дверь сплетали из крепкой лозы с надежным запором изнутри с полной гарантией от всяких животных. Иногда поблизости находились шалаши других арендаторов, тогда было веселее, но это было редко, чаще же всего мы жили одни и кроме лошадей с звонкими колоколами на шее никого не было в течение всего сенокоса. Около шалаша устраивался крепкий «таган» с сиденьем из толстых бревен, столик и всякие крючки для развешивания и сушки одежды.
Дров в лесу было более чем достаточно, поэтому наш костер никогда не угасал, несмотря ни на какую плохую дождливую погоду. Воду мы всегда доставали из вырытой глубокой ямы – колодца и, чтобы она не застаивалась и не портилась, мы ежедневно ее отливали и пользовались только новой водой. Здесь же оборудовались рабочие места для отбивки кос, изготовления граблей, вил и других вещей, необходимых в хозяйстве вплоть до одров для телег, полозьев для саней и т.д., плетения корзин, лаптей, кулей и кошелей. Так что время сенокоса не было только заготовкой сена, а заготовкой всего того, что так необходимо в хозяйстве в течение года, чего никак нельзя было сделать дома из-за отсутствия материала, не говоря уже о покупке. За несколько поездок с сенокоса домой, дедушка всегда отвозил целый воз  изделий из дерева, лозы, коры. Мы с дедушкой почти никогда не отдыхали от зари до темна. И время проходило почти незаметно то за одним, то за другим делом.
Больше всего я любил разжигать костер. Это было моим делом. Мы ежедневно варили любимую нашу сливную пшенную кашу с картошкой, заправленную свининой и сметаной. Мне всегда казалось, что лучше «сливохи» нет кушанья. Варили, жарили различные грибы, особенно рыжики. Все остальные грибы сушили на костре на специальных противнях из листового железа. Жизнь на сенокосе в лесу всегда изобиловала рядом приключений и довольно таки опасных. Очень часто вечером или ночью мы отбивали по несколько волчьих атак, пытавшихся полакомиться конским мясом. Наши лошади были не из пугливых, но часто прибегали к нашей помощи. Дедушка в таких случаях усиливал костер и, бросая по лесу горящие головни, сопровождал громким окриком или выстрелом из одностволки. Иногда волки приходили к шалашу и днем в наше отсутствие, но им не удавалось ничем поживиться, т.к. днем лошади волков не боялись и отгоняли самостоятельно. Вот, наконец, сенокос окончен. Все уложено на телеги, покрыто сеном. Дедушка, перекрестившись на восток, давал команду «трогай» и мы оставляли насиженное место. Прощай, лес, болото, оводы, комары. Хватит, мы вас покормили своей кровью. До следующей встречи!

                В лесу.
Как только в лесу пропадает овод и комар – примерно в конце августа, бабушка вместе с соседями уезжала в лес в коровами на вольный подножный корм километров за пятнадцать. Она, обыкновенно, снимала одну из избушек, принадлежавших лесникам и поселялась вместе с соседями в такой избушке. Для коров использовали наскоро сделанные в лесу навесы, затем их огораживали и получалось нечто вроде двора. До начала занятий в лесу вместо бабушки жил я. Как только начинались занятия, то уезжала бабушка, а я ходил в лес к ним каждое воскресенье и в праздничные дни. В лесу с коровами жилось неплохо. Всего нас жило семей восемь, коров было около пятнадцати, которых стерегли по очереди. Таким образом, стеречь коров доставалось один раз в неделю. Все остальное время затрачивалось на сбор, сушку грибов, ягод, трав, плетенье кузовов, лаптей, корзин, вязанье веников, метел и др. Одна из самых умных коров выделялась как вожак. На нее и некоторых других, не весьма послушных и покорных, надевались на шею колокола с различными звуками. Все стереженье коров заключалось в том, чтоб не отстать самому от вожака коров, сдерживать его и, таким образом, не иметь отстающих коров. Несмотря на сдерживание, все же коровы, отлично зная лес, уходили очень далеко от места жительства и исхаживали не менее пятидесяти километров в день, отыскивая все более лучшие места и с каждым днем удаляясь все далее. С их помощью каждый из нас вскоре узнавал весь лес и знал его также хорошо, как и животные. Через месяц после приезда коров пускали без присмотра и они всегда приходили вовремя для дойки и ночлега, хотя не всегда вместе, а группами по три – пять. Однажды, под воскресенье, я только что пришел в лес на смену бабушке, и вечером не пришла наша Лысенка. Все поиски мои по лесу не дали результата, на призыв ответа не было. Это было похоже на то, что она где-то застряла или ее увели воры.
Я решил в 12 часов ночи осмотреть все трясины, озеро. Запасшись спичками, шестом и березовой корой, на случай обороны от волков, я вышел на поиски.
Была темная, теплая ночь. Еле заметно моросил мелкий дождик. До озера было не менее четырех километров, почти сплошь по болоту, все же я решил сперва осмотреть Чертово озеро. Для храбрости зовя Лысенку, я медленно подвигался к страшному месту. Вот уже почувствовалась прохлада от близости озера и я, дрожа от холода и плача, продолжал звать Лысенку. Стояла кромешная тишь. Подойдя вплотную к берегу, мне показалось, что где-то жуют жвачку. Это могла быть только корова. И я не ошибся. В озере, недалеко от крутого обрыва, в жидкой трясине лежала на упавших толстых деревьях Лысенка, почти полностью покрытая водой. На поверхности была видна только одна голова. Измерение глубины озера в том месте, где лежала Лысенка, показало такую глубину, что я не достал дна ни одним шестом. Вытащить ее одному не могло быть и речи и я вернулся к своим.
К счастью, под воскресенье собралось много мужчин. Мы взяли длинные веревки, колья и пошли к озеру. Веревками подцепили Лысенку и с большим трудом вытащили ее по деревьям на берег.
Лысенка в воде совсем застыла и не могла встать на ноги. Я начал растирать ее тело сухим сеном, после растирания с нашей помощью, она встала и тихонько пошла к месту нашей стоянки. Окруженная еще большей любовью и заботами, Лысенка еще долго жила у нас после этого случая. В ее умных глазах я видел всегда глубокую благодарность и считал ее самой умной из всех животных.

                Диспут в школе
Осень 1917 года в деревне, как и повсюду, была более активной. Слухи о революции в Петербурге с небольшим опозданием дошли во все уголки России. Всю осень еженедельно проходили собрания и митинги, где выступали представители различных партий. Предвыборная горячка была в полном разгаре. Я как сейчас помню, агитировали голосовать за 15 различных списков, из которых у населения наибольшим авторитетом пользовались два: список коммунистов-большевиков и список социал-меньшевистский.
Изо дня в день соперничество этих двух списков все возрастало и перед самыми выборами было решено устроить диспут – открытую защиту программ большевиков и меньшевиков. Ввиду огромного интереса диспут решено было устроить на пришкольной площадке, куда были вынесены из школы все парты, скамьи и столы. Пришло все население ближайших деревень и сел: мужчины, женщины, подростки. Руководство диспутом было поручено двум крестьянам и попу. Диспут продолжался около трех часов. Ораторы от каждой партии, а их было по нескольку, сменяли друг друга, первое время без участия массы, но чем дальше, тем активнее в спор вступала аудитория и, в конце концов, явный перевес оказался на стороне большевиков. Деревенских мужиков особенно интересовало два вопроса, а именно: объявление немедленного мира и передача земли крестьянам без выкупа. Как ни бились сторонники меньшевиков над доказательством необходимости войны и несвоевременности изъятия земель у помещиков без выкупа, ничего не вышло. Активность аудитории была доведена до крайности и собравшиеся решили попросить удалиться с собрания меньшевистским предателям. Результат диспута не замедлил сказаться на голосовании по нашей округе. Список большевиков получил абсолютное большинство голосов.
Каково было влияние этого голосования на ход событий, нам не было известно, но переход власти к большевикам в октябре 1917 года был воспринят в нашей деревне как кровное дело, как результат волеизъявления населения при голосовании. Перемена власти была совершена очень быстро и почти не чувствовалось перерыва в работе даже нашей школы, за исключением того, что не стало Закона Божия и мы освободились от ненавистного попа – отца Николая – кровопивца и также сняли портреты царя Николая II, заменив его портретом Владимира Ильича Ленина.

                Приезд матери
Чем вызван приезд из Петербурга очень многих рабочих, я точно не мог узнать. Думаю, что в городе не стало продуктов и рабочие, кому возможно было поехать, выехали в деревню, хотя в деревне очень многие из рабочих, имея в деревне родственников – крестьян, терпели огромную нужду, а некоторые умирали на улице на глазах у своих родных братьев, отцов.
Таков закон крестьянской натуры, души русского мужика, испорченного режимом деспотизма и человеконенавистничества. Так погибла целая семья Каухова Андрея Ивановича из пяти человек. В деревне проживали его три брата, отец с матерью, сестра. Но ни один из них не предложил Андрею ни жилья, ни помощи. Поселившись в шалаше у плетня сзади деревни, он жил пока было тепло, продавая за бесценок вещи. Но вот вещи были распроданы, наступили холода и голод. Все как бы забыли об этой семье, пока случайно не наткнулись на трупы погибших от голода и холода односельчан. Потребовался специальный наряд сельсовета, чтоб отвести их на кладбище и предать земле останки погибших.
Моя мать приехала в декабре 1917 года, т.е. в деревенском понятии на готовые хлеба. Первое, что я хорошо запомнил – это бунт бабушки против приезда моей матери, дяди Миши с семьей из пяти человек и дяди Саши с женой. Такое скопление лишних ртов грозило явным голодом. Все мужчины вскоре ушли в Красную Армию, а мать и я были вынуждены уйти в дом отца, в котором нас также не ждали. В доме отца было примерно то же самое. Если ранее бабушка жила одна, то за осень к ней прибыли дочь Дарья с двумя детьми, сноха Пелагея, жена младшего брата моего отца с двумя детьми да мы с матерью.
Моя вторая бабушка оказалась гостеприимнее, т.к. она ничего не имела и была рада тому, что при стольких рабочих руках будет лучше и веселее голодать и терпеть бедствия. Все предусмотреть, конечно, было невозможно. Помощь привалила неожиданно оттуда, откуда ее не ждали. Дело в том, что при экспроприации ближайших помещиков не во всех поместьях организовывались сельскохозяйственные коммуны. Ряд конфискованных поместий просто распределялось местными Советами и Комбедами по крестьянам – беднякам.
Наша семья, состоящая и одних женщин – солдаток и малых детей, была наиболее бедной и нас наделили лошадью с упряжкой и сельхозорудиями, коровой, овцами и хлебом на весь год и на семена. Таким образом, мы зажили безбедно, все взялись за работу, а дети за учебу. В двух больших поместьях Подлазова и Климова были организованы из числа бедноты сельхозкоммуны, но ввиду неправильной организации и подбора членов Коммуны эти хозяйства через год распались, имущество было расхищено и члены Коммуны зажили самостоятельно, поделив между собой оставшееся имущество. Первая весна принесла с собой долгожданную земельную реформу. Все хозяйства были наделены землей поровну, по едокам, т.е. на каждого члена семьи.
Отведенную нам землю мы вспахали, обработали и засеяли полностью, летом собрали неплохой урожай, обеспечив себя на зиму до нового урожая всем необходимым. Зимой в марте был объявлен мир и стали возвращаться из Красной Армии. Первым пришел дядя Миша, брат отца, а вслед за ним дядя Федя, муж сестры отца Даши.
Я учился уже в четвертом классе, оставшись почти один, т.к. все мои товарищ считали, что для них три класса вполне достаточно.

                Приятная неожиданность.
Отец писем в деревню не писал и мы не знали, где он и что с ним. И вот весной 1919 года после школы я с товарищами ежедневно катался на самодельных деревянных с проволочными полозьями коньках по речке.
Последние заморозки. Чистый гладкий лед увлекал нас и мы, не замечая, уезжали далеко от деревни и возвращались поздно вечерам домой. Так было и в этот день. Возвращаясь домой, я увидел, что наши окна освещены сильнее прежнего и в окна заглядывают, любопытствуя, соседи, разглядывая приехавшего из Красной Армии отца. Моей первой мыслью было не ходить домой, а идти к бабушке и дедушке, но в доме матери уже сообщили о моем решении и мать втащила меня в избу. Вот я стою среди комнаты. В комнате много народу, братья отца, дедушка и бабушка, дяди, соседи. Все смотрят на меня, как будто впервые меня видят, удивляясь, как скоро я вырос таким большим. Мой отец сидел за столом, улыбаясь, смотрел на меня и задавал вопросы о том, как я учусь и какие имею отметки. Что я отвечал и как, я уже не помнил. Теперь я знал, что у меня есть отец и мать, был счастлив сознавать это и какой отец! Не похожий на других отцов, командир Красной Армии. В нашей деревне никогда не было ни командиров, ни сколько, ни будь выдающихся людей.
Отец, действительно, был не похожим на окружающих. Чисто выбрит, пострижен ежиком, в новом командирском кителе, опоясанном ремнями крест-накрест. У пояса кожаная небольшая кобура. В кобуре чернел наган с желтоватым шнуром. Темно синие широкие галифе, отличные сапоги, начищенные до блеска, образцовая заправка – все это осталось незабываемым навсегда в моей памяти. Мне казалось на следующий день, что я осиротел, т.к. отец и мать забыли о моем существовании. Началась новая жизнь, полная неожиданностей, непривычных доселе отношений, жизнь, не вязавшаяся  с моими понятиями о семье, где есть отец, где есть почитание, где есть ответственность за соблюдение правил и обычаев, где есть беспомощная, но любящая мать, где есть хорошее и плохое, к великому нашему сожалению, значительно белее последнего. Всем своим воспитанием я не был подготовлен для жизни в семье и, естественно, искал утешения в знакомом мне с детства очаге, у дедушки и бабушки, у тетушки Алены.

                Карательный отряд
Тогда я, конечно, многое не понимал и мог в своем детском уме только регистрировать факты и, в зависимости от того, насколько они затрагивали меня, запоминались иные надолго, иные на всю жизнь. Один из таких фактов, навсегда запомнившихся мне, это кулацкое восстание 1919 года.
Оно началось в один из морозных вечеров первозимья, когда еще нет снега, а мороз уже сковал реки. Я с товарищами катался вечером на коньках. Уже темнело, когда мы услышали звуки набатного церковного благовеста, которым обычно извещают о пожаре. Мы все, зорко разглядывая горизонт, не обнаруживали нигде признаков пожара и уже начали снова кататься. Тогда ветер со стороны деревни стал доносить до нас гуденье голосов сотен людей. Из деревни в сторону леса бежали то там, то сям люди пешком и верхами на лошадях,  слышались выстрелы, и мимо нас провизжало несколько пуль. Где-то затрещал пулемет. Мы все направились по домам, еще ни о чем не подозревая.
Когда я пришел домой, то у нас было полно народа, а кулаки и их подпевалы производили обыск. Искали отца и дядю Митю, которые, как оказалось, отступили заблаговременно в ближайший лес. Обыск ничего не дал, да кроме отца и дяди едва ли что было нужно, Оружие было взято отцом и дядей с собой, нас же, членов семей, видимо, брать не было необходимости. Мы, дети, конечно, очень интересовались событиями и быстро убежали в центр, где происходило до сих пор невиданное зрелище. Ряд крестьян-активистов были схвачены кулаками и подкулачниками, эсерами и всех их уводили к церкви, где находилась верхушка бунтовщиков.
Во время пути активистов избивали и приводили к церкви еле живых. Там же был убит большевик Овечкин. Я был свидетелем и очевидцем избиения крестьянина Тютюмова Григория Петровича, не успевшего отступить. До церкви его били кольями по голове. Он был огромного роста, крепкий человек и все же падал на землю после нескольких ударов. Все это продолжалось несколько часов, а уже ночью из уездного города прибыл карательный отряд Красной Армии. Разделенный на группы по числу деревень, отряд в ту же ночь обезвредил верхушку повстанцев и всех кулаков и подкулачников. Одна из групп отряда была расквартирована у нас в доме и из отрывочных рассказов я узнал о размерах восстания, участниках его и руководителях, вдохновителях – эсерах, братьях Радюковых и многих других из соседнего села. Активное участие принимали бывшие помещики, кулаки и их пособники. Оказалось, что расстреляны были только помещики, кулаки и подкулачники, а главные застрельщики – эсеры, скрылись и не были найдены ни в те дни, ни после.
После этих событий через день возвратились отступившие в лес активисты, в том числе и мои отец и дядя, которые отсиделись в лесах до прихода помощи. Через неделю после всех этих событий была объявлена мобилизация на фронт против интервентов Колчака и Деникина, затянувшаяся еще на два года.

                Проводы
Основная власть на местах в деревне была сосредоточена в руках Комитетов бедноты, как единственных представителей диктатуры пролетариата и беднейшего крестьянства.
Советская Россия была окружена интервентами 14 государств, поставивших своей целью, путем прямого вмешательства во внутренние дела России, совместно с капиталистами и антисоветскими элементами во что бы то ни стало потопить в крови первую в мире пролетарскую социалистическую революцию. Это было понятно каждому гражданину Советской страны, а поэтому, по первому же призыву т. Ленина и партии большевиков большинство способного носить оружие населения деревни вновь собиралось на фронт.
Мой отец, его брат Дмитрий, дядя Федя снова стали собираться в армию вместе с очень многими другими односельчанами. Впервые в нашей деревне были организованы общественные проводы в родную армию. Все население: старики, взрослые, дети вышли провожать своих отцов, мужей, сыновей . В числе уходящих было немало женщин и девушек. Удивительно то, что на этот раз никто не плакал, так как в прошлые проводы в царскую армию. До чего близки были цели и необходимость защиты завоеваний Октября. А ведь защитники уходили не на кулачный бой, а на фронт и многим из них суждено было не вернуться живыми, как оно и было на самом деле.
Мы с матерью провожали своих до соседнего села Мжакино, находящегося на пути к железнодорожной станции. Вернулись домой только поздно вечером. Вот и опять мы одни: женщины и дети, опять потекли дни труда и ожидания. Только я не чувствовал печали, т.к. ко мне снова вернулось внимание матери. Начались занятия и подготовка к переходу в 5 класс. Я сохранил, несмотря на перерывы в учебе все свои отличные отметки и любовь старого учителя снова приобрела для меня прошлое значение. Все то, что имело место вокруг незаметно проходило мимо моего внимания, за исключением моей привязанности к лошади. Выделенная нам комбедом лошадь, матка серой масти по прозвищу «химка», была на удивление умна, исполнительна и аккуратна, чем вызывала глубокую привязанность к себе. Мы пронимали друг друга лучше, чем понимают люди, без слов. В поле «химка» никогда не позволяла себе скушать открыто лежащий и предназначенный для меня хлеб, несмотря на то, что была голодна, но достаточно было одного намека на разрешение с жадностью съедала все до последней крошки.

                Послевоенная весна.
Лето 1920 года даже в нашей местности было засушливым. В это лето кто сеял рано, тот получил посредственный урожай, а кто запоздал с севом, тот остался почти без хлеба. Еще в июле и августе в нашей деревне появились мешочники, скупавшие все, что попадалось под руку из продуктов, давая баснословные цены. Кое кто из селян, пожадничав, продавали последний хлеб в погоне за длинным рублем и тряпками.
Мы, конечно, с севом запоздали и на нашем поле все погорело. Все меры матери, тети и бабушки не могли обеспечить запасов на зиму. Собирали лебеду и вымолачивали зерно, собирали дубовые желуди и сушили, высушивали крапиву, на все это почти не увеличивало запасов. К Октябрю все собранное по самым скудным расчетам, должно было хватить не более, чем до Пасхи, т.е. до апреля. Зимой окончилась гражданская война и вернулись брат отца Дмитрий, а, вскоре возвратился и отец. Наступила первая послевоенная весна, принесшая с собой весь сгусток несчастий и бед. Голод пришел в каждую семью, В деревню была занесена эпидемия брюшного сыпного тифа. В апреле у нас полностью вышли запасы даже мякины и мы начали невольную голодовку. В семье пошла распря и отец с братом разделились и разошлись. Мы перешли на квартиру к одному из односельчан, одинокому старику деду Яшке, с условием докормить его до конца жизни и пользоваться имеющимся у него имуществом. Положение казалось безвыходным. К маю месяцу мы, изголодавшись, так похудели и ослабли, что несмотря на весеннюю теплую погоду, не желали выходить на улицу. Кое-как мы с отцом осилили и засеяли землю. Это вселило в нас надежду на будущее. Мы решились на последнее средство: забили свою лошадь, высушили в печке куски конского мяса и питались сухарями с солью. Из-за отсутствия кормов лошади падали почти в каждом доме. Остальной скот был весь уже съеден. Из-за суеверия крестьян в том, что конское мясо не разрешено кушать, его достать оказалось нетрудным, и только благодаря этому наша семья дотянула до нового урожая.
В течение трех месяцев мы питались только сушеным конским мясом почти павших лошадей, которых мы иссушили четыре или пять штук. В конце июля мы уже испекли первый хлеб нового урожая. Окончены дни голода, страшные дни голода и болезней, принесшие почти каждой семье опустошающие потери. Целые семьи перестали существовать на веки вечные, не дотянув до нового урожая.

                Сестра Оля.
Семья наша как-то незаметно прибавлялась. В конце 1918 года или в начале 1919 года родилась сестра Оля, именно в тот год, когда мы терпели страшную нужду и голод. Она родилась без отца и , конечно, сразу же стала моей подопечной, хотя еще Маруся была маленькой и только начала ходить.
Как только приходил из школы я сразу превращался в няньку двух сестер, которые ни на один час не давали мне время для подготовки уроков. Я учился уже в пятом последнем классе, когда надо было серьезно готовиться к урокам. Только благодаря внимательности на уроке, использованию перерывов и задержке на лишний час в школе, я закончил свой последний год учебы, почти не интересуясь отметками. Отец вернулся в апреле, когда мы уже голодали, В это время маленькая Оля заболела коклюшем и я старался всячески облегчить ее страдания, но ни я, ни мать, никто другой не знали, как и чем ей помочь и, наоборот, наши старания содержать ее в тепле, вызывали еще большие приступы кашля. Позднее я узнал, что при коклюше надо выносить детей в холодное помещение, раздевать и не допускать высокой окружающей температуры. Мы же делали наоборот, боялись, как бы не простудить ее, укутывали в одеяла и не выносили на улицу. Так у меня на глазах и почти на руках впервые умерла в возрасте 6 – 8 месяцев маленькая Оля. Это была первая в моей жизни смерть от кашля, оставившая на всю жизнь в моей памяти след не совсем осознанной вины перед жизнью. Как мне хотелось умереть самому вместе с маленькой сестренкой на фоне всеобщего бедствия народа, голода семьи. Если бы не было  Маруси, на которую я перенес всю свою привязанность от умершей Олечки, то не осталось бы причин, призывающих к жизни, и мне осталось бы, видимо, только заморить себя голодом, но этого не могло случиться. Жила Маруся, требовавшая внимания к себе, не понимавшая и не признававшая ничего на свете, кроме лишь того, чтобы ее приласкали и накормили. И что мы только не изобретали? Еле бредя по лугу, по кочкам мы находили птичьи гнезда, поедали яйца, иногда с завязавшимися зародышами, ловили и ели бабочек и рыбешек в речке, закусывая сухим конским мясом с солью. Так продолжалось до нового испеченного хлеба, до новых картофелин, огурцов и зеленых яблок.

                Школа окончена
Мне довелось закончить все пять классов сельской школы в деревне в страшный голодный год. Никто из нас не мог обращать внимания, как мы ее заканчиваем и на отметки. Мы были голодны. Мы видели, как голодают вместе с нами учителя. Очень многие из нас приносили учителю свой, мажет быть, последний кусок хлеба. Но все же окончание учебного года было раньше обычного. Уже 25 апреля мы были распущены, получив аттестаты об окончании. Я принес свой аттестат и его никто даже не посмотрел. Он так и остался лежать на полке возле икон, пока куда-то не пропал совсем, так что ни я, ни родные не увидели его никогда. Школа окончена. Только в сентябре, после того, как все мы уже оправились от голода, и дети вновь побежали в школу, я почувствовал, что в нынешнем году я не буду учиться и не знал, чем я буду заниматься. Учиться в уездной средней школе не могло быть и речи, нужны были средства.
Вместе с окончанием школы, закончилось, не начинаясь, мое кратковременное отрочество, окончились мечты, навеянные прочитанным в художественных произведениях. Вплотную придвинулось то новое, на что обречены многие, заключающееся в одном слове – работник. В первый год дома как-то не сразу хватились, что я не учусь, не сразу сообразили, что я свободен и я, воспользовавшись этой отсрочкой, записался в библиотеку для взрослых, увлекся чтением. Дни и ночи напролет я зачитывался всем тем, что удавалось отыскать в библиотеке. Пушкин, Тургенев, Толстой, Салтыков – Щедрин и многие другие русские и иностранные произведения делали свое дело.
Так прошла зима, наступила весна, и я втянулся в работу. Пахота, возка удобрений, сенокос, уборка – все ново, живописно, захватывающе. Моя лошаденка, Гришка, оказался не ахти сильным, но умным животным и вместе с ним и дни ночи текли незаметно. Только одно было мне в тягость: в работе я стал чаще соприкасаться с отцом. Не имея практических навыков, необходимых в пахоте, косьбе, возке, я допускал много неточностей, недостатков, очень часто упуская то, что не должно было быть упущено и почти ежедневно получал справедливые, а иногда незаслуженные подзатыльники, ругань и побои от отца и насмешки от соседей, Чем больше я втягивался в работу, тем больше столкновений с отцом, тем быстрее осваивал я все виды крестьянского труда. День ото дня я становился взрослым. Впереди еще вся трудовая жизнь.
Привет тебе, юность горячая!