Еврейский мальчик

Сначала я начал писать про музыку в моей жизни, а потом вспоминая как я общался с девочками из моего класса в музыкальной школе (никак), а они были гораздо взрослее меня, взвешаннее, самостоятельнее, со взрослыми интересами, я пришёл к совсем другой теме.
В музыкальную школу меня отправили в 9 лет, вместе с тем как я пошёл в пятый класс. Это было желание моей матери. Это тешило её самолюбие. Знаете, когда женщины бальзковского возраста собираются вместе и одна говорит – а мой то еще и в музыкальную школу ходит, и все ей завидуют: «Ох, ничего себе!», «Да ты что?!». Вот для этой бабьей зависти я и проходил в музыкальную школу семь лет.
Перед началом учебного года мать привела меня на прослушивания, там передо мной немного поиграли на пианино и поспрашивали слышу ли я разницу между звуками. Не помню деталей, но мне сказали что на скрипку у меня не хватает слуха и я подхожу только для пианино.
Мать из своих запасов нашла 7 тысяч на покупку нового пианино. По тем деньгам это было довольно много, где-то две зарплаты моего отца. При том что время было смутное, инфляция съедала по 5-7 процентов накоплений в месяц, то что у неё в заначке было столько денег, для меня сейчас довольно удивительно.
По началу, моё обучение выглядело довольно несуразно: я был старше по годам почти всех детей моего класса, но я только начал обучение, а они пришли из подготовительного класса и были опытнее меня. Но со временем я остался в одном классе с девочками, которые уже ходили на дискотеки, общались с мальчиками интимно, в открытую это при мне обсуждали.
Спортом я в детстве не занимался. Матери претила мысль о том, что я буду защищать себя сам. Что буду потный скакать в тщетной попытке попасть по мячу в спортзале. Это не укладывалось в её ценности, не льстило её самомнению, было чуждо.
Учился я прилежно. Дома проводил около часа за игрой на пианино каждый день. Мне в общем то нравилось.
В школу меня отправили в 6 лет. Опять же матери хотелось умненького сына, который к 6 годам и читал, и писал, и уже и в школу бы пошёл. «Другие вон глупенькие, только к 7-8 читали, а мой – в шесть уже умненький!». Сколько крови я положил в школе, все, абсолютно все в классах где я учился были старше меня. Мало того, что по возрасту, так и физически: я на свои года был маленький и слабый, а с учётом того что дети вокруг были еще и старше меня – это ситуация абсолютно дезориентировала меня. Так и эмоционально – другие дети были гораздо взрослее меня. Еще если учесть гнетущую обстановку дома, о которой я расскажу позже – я для них был абсолютный ребёнок. Сколько возможностей я из-за этого упустил?! Когда дети учились общаться, дружить, я не понимал происходящего, я учился уходить в себя и пытаться не замечать то что было вокруг. Когда подростки учились общаться с девочками, я учился играть в компьютерные игры и зубрить физику. Когда они начинали заниматься сексом друг с другом, я растил свой комплекс неполноценности. Интеллект у меня всегда был хорошим, даже изгоняя мысли о своей недоразвитости из головы, получалось только задавить их глубоко в подсознание, а потом из-за этого страдать.
Учёба в школе была для меня – халява. Первые класса три учителя не говорили мне того чего я не успел узнать из книг, рассказов двух моих старших сестёр и телевизора. Тогда все меня считали очень одарённым ребёнком, особенно по точным наукам – математике, позже физике и геометрии. Природоведенье было для меня скучнейшим из предметов – абсолютно всё было мне известно, просто и понятно. У меня тогда было ощущение что я был вундеркинд, что по уму мне надо было сразу идти класс в девятый, или обучаться по какой-то ускоренной программе. Но я был неряшливым вундеркиндом-изгоем в обычном классе. Со мной старались не общаться из-за вечно грязной, попахивающей одежды.
Писал я как курица лапой, собственно, как и сейчас. И мне по жизни это никак не мешает, я понимаю свою писанину, а кому-то другому это и даром не надо. Я помню как классуха показательно унижала меня перед всем классом, ставя мне в пример одноклассницу-отличницу. «Иди, иди, посмотри, как она пишет! Лена покажи ему тетрадь! Вот как надо писать, смотри и учись!»
Во втором классе наша классуха вышла из кабинета, как я сейчас понимаю, выждала за дверью когда мы начали беситься как обычно, и, зайдя обратно, устроила концерт. «Вы совсем не уважаете своего учителя, вы меня обидели!». Сейчас то я понимаю, что это голимая позорная манипуляция. Но тогда такое поведение было, как будто, в норме. Она выделила двух своих любимцев, которые, по её мнению, не бесились (откуда она могла знать то – она же не присутствовала), а остальных объявила своими обидчиками, и отказалась обучать их пока они не придут в школу с родителями и при родителях извинятся перед ней. И, представляете, все на это пошли. Все ученики в классе и их родители приходили по одной семье или стайками и стыдливо извинялись перед ней. Представляете?! У меня это в голове не укладывается. Заставить своего ребёнка унижаться перед какой-то мымрой?! Сейчас я бы её угомонил парой фраз, а тогда советская мораль говорила – ты должен подчиниться обществу, в лице его представителя – учителя в школе. Учи своих детей подчинаться и унижаться!
Мать моя была садисткой. Хотелось написать «откровенной», но нет, она была тихушницей. Никогда не обижала того, кто мог дать сдачи, только маленьких и беззащитных. Я помню, как, однажды, она прочитала на подъезде что в шесть утра выключат горячую воду. И решила, во что бы это ни стало, поднять меня в пять утра и помыть. Хотел ли я - конечно нет. Я плакал, отказывался, кричал и извивался, но она силой, руганью, криками и унижениями принесла меня в ванную, ударив меня по дороге несколько раз. Мне было лет шесть или семь, она была физически сильнее меня тогда и активно этим пользовалась. Это было дикое унижение. Потом, взрослым, я слушал как девочки описывали изнасилования, а мне были уже знакомы все эти чувства, у меня в жизни уже был человек, получавший силой от моего тела того что ему нужно, наплевав на мои чувства, на мою личность – это была мать! Надо ли говорить, что мыться я до сих пор не люблю? Всё детство я проходил грязным, немытым. Я мылся раз в 2-3 недели, и бельё менял примерно с той же частотой, повергая одноклассников в шок своим запахом. А самое глупое в этой истории – можно было просто нагреть тазик с водой и помыться в удобное время в приятной атмосфере. Но нет, мать была обуяна идеей заставить кого-то мыться, или, что еще лучше, помыть насильно! Кого то слабого, не дающего сдачи. И это только малая часть того что я пережил с ней, отношения с моей матерью вообще достойны отдельной заметки, страниц на 20 сжатых мыслей.
Я помню как я, исполнившись своей взрослостью помылся сам, не позвав мать. Я обычно купался – плюхался и игрался в ванне, а когда наигрался – звал мать. Вот тогда я не позвал её и вымыл себя самостоятельно. Она ударила меня при сёстрах. Наорала. Но, поняв, что поступила абсолютно дико, не извинившись, просто забыла этот момент. А я помню! Вообще мои родители общаются со мной так, как будто не делали всей той дичи в моей жизни.
Как то раз я болел и отец принёс мне из кухни сваренные самолепные пельмени, которые успели испортиться пока висели за окном на морозе. Они по вкусу были как испражнения. Сами родители их ели с аппетитом, но я обладаю тонким вкусом, слава богам органолептики! Так вот, когда я сказал, что пельмени не вкусные, отец рявкнул на меня «ешь!», я сказал – «не буду», он в ответ с порядочной злобой «ну-ка ешь, сейчас же!». Я молча помахал головой. Он, поняв неладное, от меня отстал. Представляете?! Мой отец был готов накормить меня гнилыми пельменями! Мой отец, который вроде как призван защищать меня от невзгод детской жизни, заставлял меня есть гнилые пельмени!
Я помню как девочки классе в пятом-шестом начинали крутить хвостом передом мной. Бывает, наклонятся ко мне попой и смотрят – слежу ли я, конечно я следил. И за небрежно показанными мне трусиками и колготочками, одетыми на еще несформировавшиеся бёдра. И мимолётными улыбками, и только начавшими расти и оформляться грудями. Они тогда учились быть красивыми, завораживающими, обольстительными. А я был малолетним олухом, не понимающим как мне с этим всем быть.
В пятом классе к нам в класс добавили детей, закончивших в прошлом году не третий класс как мы, а четвёртый – класс коррекции. Плюсом к ним пришло трое нерусских детей. Сейчас я понимаю, что это были обычные нормальные дети, они все занимались спортом, были эмоционально и физически взрослее нас в среднем, и меня, в частности, хотя, плохо зная язык, особо то и не учились. А тогда они были нам инородны. По сути все пришедшие превратили наш класс в филиал класса коррекции Они опустили уровень образования в классе до уровня класса коррекции. Представляете? Я был вундеркиндом, по всеобщему мнению, а учился в классе коррекции. И родители просто обсуждали и смотрели на это, не пробуя перевести меня куда-то, как-то исправить эту ситуацию. Но оно может и к лучшему, я расслабился по учёбе и к седьмому классу из почти отличника превратился в хорошиста на грани троечника. Это спасло мою психику от превращения в ботаника-маргинала. Может быть, отправь они меня в класс с другими одарёнными детьми, я вырос бы учёным-задротом, не знающим как снять с девушки лифчик одной рукой не глядя. Я, так сказать, легко отделался.
Первые симптомы остеохондроза появились у меня лет в 15 от постоянного сидения за партой, за компьютером, за пианино, и полного отсутствия спорта в моей жизни.
Вообще мои родители мыслили тогда странно для меня. В стране были в разгаре самые дикие и драматичные изменения в их жизни. А они пытались жить по-старому. Зачем пытаться уехать в большой город? Зачем пытаться найти работу получше? Живём – и ладно, работается – и хорошо! Зарплату платят – уже неплохо – зачем уходить?! В те годы стоимость жилья еще не разошлась между большими городами и маленькими, и можно было уехать в мегаполис, но они как то решили что не нужно.
Я помню как мы остались с девочками из класса «на отработку». Это когда училки заставляли детей работать бесплатно и некачественно, портя им будущее. Им казалось это подготовкой к взрослой жизни, но во взрослой жизни работаешь за деньги и если еще и с удовольствием, то получается очень успешно и прибыльно, а если привык работать из-под палки тяп-ляп – работаешь как ублюдок – безсмысленно и почти бесплатно. Так вот остались мы там, и девочки начали упражняться на мне в умении подавлять мужчин. Они то пытались ударить меня, то кричали, то закрывали в классе, ожидая пока я начну просить о пощаде. Тогда я держался неплохо, другие ребята при возможности поддерживали меня. Сейчас я вспоминаю, что в школе жилось в общем то хорошо, меня почти не задирали, почти не булили, почти не унижали, не больше чем в среднем унижают друг друга все дети. Будь я постарше эмоционально, я бы наладил отношения с одноклассниками, и мы были бы отличной командой по испытыванию окружающего мира на прочность, но тогда я не понимал этих отношений и плыл по течению.
В восьмом классе всех учеников перемешали и переформировали состав классов. Мы с товарищем пошли в физико-математический, по сути, вдвоём попав в уже сформированный класс. Там были тёрки со старожилами, но они быстро закончились, когда мой товарищ необременённый состраданием впечатал самого напористого в стену головой, и нас просто оставили в покое. При том что в классе были ребята очень взрослые и сильные, при желании они могли сделать из нас двоих грушу для ежедневного битья. Они были взрослее нас и понимали, что на насилии хорошей атмосферы в классе не построить. И они уже понимали что им не нужны проблемы с разборками с родственниками и вызовами к директору.
Хождение в музыкальную школу сформировало мою жизненную эстетику, развило мою чувственность хоть как-то. Из-за гнетущей атмосферы дома, я не умел выражать свои чувства. До сих пор умею плоховато, честно говоря. Но тогда мне было нельзя агрессировать, гневаться, проявлять неуважение к родителям, отказываться от еды, перечить родителям. Всё то что делает из ребёнка взрослого – все составляющие самостоятельности – всё было под запретом. Музыка была единственной отдушиной, где я мог чувствовать то, что позволяли произведения что я слушал и играл сам. Там были и страсть, и покой, и возбуждение, и расслабление. Если бы в моей жизни не было музыки, я бы, наверное, уже давно сошёл с ума. При том что я не аудиал, а кинестетик. Мне от природы предназначено не музицировать, а заниматься гонками, спортом. В музыке, кстати, есть немного кинестетиков как я, но и музыка у них очень своеобразная, взывающая к чувствам.
В новом для меня классе была девочка, назовём её условной Машей. Маша активно проявляла ко мне знаки внимания. Но я был абсолютно незрел. Я вспоминаю её тогда и себя тогда. Она – оформившаяся, с грудями и шикарными бёдрами, маленькая, на пол головы ниже меня. Смелая, общительная, позитивная, самоуверенная, хорошо дорого одевающаяся. И я – младше её на год-два, неряшливый, одетый в затёртый пиджак малого размера, еще не выросший подросток, в чьи интересы входили только физика и компьютерные игры. Будь я года на 3-4 постарше, мы бы хоть как-то подходили друг к другу, но тогда это было фиаско. Я не знал, как и о чем с ней говорить. Я ей точно нравился, может быть больше, она думала обо мне в любовном плане. Но молодые девочки сами нуждаются в опытном «уверенном в себе» мальчике, я был не такой. Мой путь общения с женщинами был сложен и тернист. Я не понимал себя, не понимал их, не понимал, как нам дружить и вообще быть вместе. И сейчас понимаю не до конца, но уже хорошо вижу, когда женщина заинтересована мной, когда возбуждена от меня, когда наслаждается моим обществом и хочет, чтобы я потрогал её под трусиками. Но я не понимаю, как мне всё это начать делать. До сих пор не понимаю. Только иногда, в некоторых ситуациях, понятных мне, я уверенно довожу общение до любовных отношений. Но для этого надо чтобы 100-500 звёзд сошлись в одну стройную линию на небе.
Как-то, на летней отработке я попал в компанию девчонок, взрослых не по годам. Они всячески намекали мне на секс: спрашивали, как я отношусь к тому, к другому. Спрашивали – пойдём ли мы ко мне домой всей компанией прямо сейчас. Тогда я был слишком закомплексован чтобы взять и привести их к себе домой, хотя вся голова была забита голыми девичьими телами. Те разговоры закончились ничем. Сейчас я понимаю, что можно было легко лишиться девственности. Её я лишился несколько позже, приведя девочку домой, она тогда долго домогалась меня, пока я не понял, что сейчас вот точно можно оголиться перед живой взрослой девочкой. Я и сейчас робок в общении с женщинами. На первом этапе. Потом, когда мы познакомились и разобщались, я умею построить хорошие, ценные для обоих отношения.

Наверное пора подвести какие-то итоги.
Я был тем еврейским мальчиком из анекдота, которому мама говорила – ему холодно или он голоден. Мать жёстко узурпировала всю мою жизнь. Манипулировала и доминировала надо мной. Мой отец просто дистанцировался от моего воспитания. Вмешивался только когда, на его взгляд, меня надо было наказать – наорать, унизить или избить. Отец просто смотрел как мать использует меня как куклу для самореализации, воспитывает меня слугой. Он сам был таким, служил женщинам вокруг, считал это правильным. Отец, мне кажется, повзрослел только тогда, когда умерла бабушка, довлеющая над ним всю жизнь. Когда мы были маленькими, мать демонстративно уходила из дома, когда приезжала бабушка. Мать хотела владеть отцом единолично, исключив влияние бабушки.
Я был тем ребёнком, который на радость мамке и музыке обучен, и язык иностранный знает, и в олимпиадах побеждает. А потом я вышел во взрослую жизнь и понял, что меня где-то обманули. Меня учили жизни, которой в реальности нет! В 16 лет меня отправили в мегаполис учиться в университете, первый опыт самостоятельности – я ел варёные макароны с кетчупом и майонезом, которые научился варить вот только что, и заваривал лапшу быстрого приготовления, за несколько лет испортившую мой кишечник. У  меня кожа тогда пахла этой дешёвой подделкой под еду.
Мать была пусть и с прибабахом, но ответственной женщиной, а другие женщины просто пользовались мной и выбрасывали обратно где взяли, используя меня как банкомат и безропотную секс-машину. Когда-нибудь, я напишу об этом заметку, но времена моего сексуального становления тесно связаны с нарушенией закона, этики и морали, и тут придётся ходить по грани дозволенного к публичному написанию.
В целом у моих родителей был странный взгляд на воспитание. Они решили, что ответственны за всё в моей жизни, но решали за меня очень своеобразно – тут потерпи, тут откажись, тут тебе нельзя, тут не смей! Сейчас то я понимаю, что ответственность – большое удовольствие, и они высосали всё это удовольствие из моей молодой жизни, выпустив меня в жизнь абсолютно не готовым (и слава богу, что выпустили, а то же есть те кто живёт под мамкиным крылом до старости). А тогда я был как зашореная лошадь, которой нельзя думать о том, о чем не следует. А о чём я должен думать – об учебе, работе, о престарелых родителях. Я, наверное, сейчас так и живу, но с родителями общаюсь раз в месяц-два, а когда они берутся за старое со своими манипуляциями, можно сделать перерыв и в полгода.