Соседка

 Соседка
— Проснулся, Глебушка? Доброе утро, садись завтракать, — сказала Галина Алексеевна входящему на кухню мужу.
— Проснулся! И никакое оно не доброе, и, вообще-то, уже не утро! Почему не разбудила? Почему вчера не напомнила про таблетки, которые я на ночь пью? — раздражённо ответил Глеб Петрович.
— Забыла. Ну извини.
— Извини… — передразнил он. — Не извиняю! Я по твоей милости всю ночь не спал и только на рассвете вспомнил, что таблетки не выпил. В итоге пошёл выпил — и что?! До обеда проспал, — проворчал Глеб Петрович.
— Ну и что случилось? Ты разве куда-то опоздал или тебе на работу надо?
— Надо было! По делам. Мы с Семёнычем должны были ехать ему гроб выбирать.
— Что выбирать? — переспросила жена. — Я не ослышалась — гроб?!
— Да, гроб! А что?!
— Зачем вам гроб? Кто-то умер?
— Типун тебе на язык, дура. Никто пока не умер.
— А гроб тогда кому? — не понимала жена.
— Как кому? Семёнычу, конечно, — всё больше распалялся Глеб Петрович.
— А для чего ему живому гроб нужен? — тоже начала злиться Галина Алексеевна.
— Впрок! Он говорит, когда помрёт, ему родственники самый дешёвый купят. А Семёныч хочет хороший, лакированный, — задумавшись, ответил Глеб Петрович.
— Ну вы и придурки, — вздохнула Галина Алексеевна. — Вам обоим к психиатру надо, и срочно. А может, уже поздно, — качая головой, добавила она. — Надо же, чего придумали. И где это твой зомби, Семёныч, его хранить собирается?
— Дома, под кроватью.
— Что же у него за кровать такая, что под неё гробы влезают? — усмехнулась жена.
— Обыкновенная кровать, двуспальная. Под неё в разобранном виде должно влезть. Мы как раз сегодня хотели всё рулеткой померить.
— Нет, я, конечно, предполагала, что твой Семёныч чудной! — закатив глаза, проговорила Галина Алексеевна. — Но чтобы ты, человек с двумя образованиями, окончивший факультеты физики и вычислительной математики МГУ, на старости лет стал рассуждать на одном уровне с торгашом... никак не ожидала. То-то я замечаю, что в последние годы мой супруг превращается из интеллигентного человека в мужлана.
— Ты Семёныча не знаешь. Да он поинтеллигентней тебя будет. Он за глаза гадости о других не говорит. А то, что в торговле работал, так и правильно делал. Честно тебе скажу: это я, дурак, грыз эту науку, пыжился, учёную степень получал… да три копейки зарплаты. И что? Дополучался — пенсия с гулькин хрен и всю жизнь прожил впроголодь. Да я на море-то всего четыре раза был! И два из них — в детстве с родителями. А он, в отличие от нас, каждый год туда семью возил. И он себе может позволить хороший и дорогой гроб, а я, хренов интеллигент учёный, не могу. Так что, гражданочка жена, вы ваши иллюзии из СССР спрячьте куда подальше. Я не мужланом стал, а реалистом. Если мне твоя опера и балет не нравятся, так теперь хоть могу об этом сказать. А не врать и притворяться каждый раз, когда ты меня тащишь на эту хрень. Ясно! — Глеб Петрович окончательно разозлился.
— Значит, ты всю жизнь мне врал и притворялся? А я, наивная дура, тебе верила. И в тебя верила. Правильно мне говорила моя мама, что ты недостоин меня. Да я, можно сказать, жила тобой, всем жертвовала, лишь бы тебе было хорошо, лишь бы ты в люди выбился и учёным стал. И ведь стал же! Тебя уже продвигать начали, ты лабораторией руководил, уважаемым человеком был, — Галина Алексеевна махнула рукой и отвернулась к плите. — Да если бы не эта перестройка с этим Горбачёвым, ты, возможно, уже бы в академии наук работал. И это всё моя семья сделала — мой отец, его связи. А ты, оказывается, притворялся. Тебе, значит, мой балет и опера не нравятся. — Она обернулась на мужа с покрасневшими от слёз глазами.
— А я вас не просил меня продвигать! Я, можно сказать, не свою жизнь жил! Я был марионеткой вашей. Если бы не вы, я тоже, может, стал бы торгашом, и состоятельным. И жену бы я, может, уже давно сменил — все обеспеченные мужчины женились по два, а то и по три раза. А у Семёныча аж четыре жены было!
— И где его все жёны? Последняя во внучки ему годилась. И даже та сбежала. Оно и понятно — придурок старый твой Семёныч, — парировала жена.
— Ничего она не сбежала, он сам её выгнал. Надоела она ему: ей магазины, рестораны и танцульки подавай, а он человек в возрасте, ему это уже вредно, — заступился за друга Глеб Петрович.
— Рога она ему наставила, поэтому и выгнал. И так ему, старому хрычу, и надо. И поделом, — припечатала жена, а затем сердито добавила: — Так, надоели мне твои гробы, Семёнычи, внучки. Ты есть будешь или нет?
— Буду! — прорычал Глеб Петрович. И сел за стол.
Поедая кашу, он стал размышлять вслух:
— Я вот вообще думаю, какие мы с тобой разные люди. Дачи у нас разные — тебе, видите ли, ваше родовое гнездо дорого. А мне оно не дорого: я всю молодость в этом гнезде батрачил, как раб, на твоего папашу. И отныне ноги моей там не будет. Хватит, наездились на зяте. Мне мои шесть соток дороже. И пусть они на болоте, и пусть за сто пятьдесят километров — я люблю это место. Оно моё родовое гнездо.
— У-у-у, завёл шарманку. Тоже мне, раб нашёлся. Рабы самогон не пьют и не отсыпаются после него днём по три часа. Да чего ты там нарабствовал-то? Убытка было больше. Гвоздь и тот через свой палец забивал.
— Как мог, так и забивал, я не строитель. А самогонку сами наливали, я вас не просил. Да вы, можно сказать, из меня алкоголика делали — приручали. Но это ладно, я не против был. Хотя, как оказалось, вредно. Чёрт с ними, с дачами, но у нас с тобой и интересы разные. Тебе вечно поболтать с кем-то надо — я уже стараюсь и не звонить: как ни наберу, всё время занято. То подружки, то сын, то ещё кто. То ей театр подавай, то концерт, то на экскурсию тащит. То на какие-то оздоровительные программы от этого «Долголетия». Покоя от тебя нет. А мне оно не надо! Я отдохнуть хочу, я телевизор смотреть хочу, — продолжал рассуждать Глеб Петрович.
— Да ты и так целыми днями его смотришь. Даже если он выключен.
— И что? Не имею права, что ли? Я, может, думаю, когда на него смотрю, — ответил Глеб Петрович, доедая кашу. — Спим мы тоже в разных комнатах. Я, видите ли, ворочаюсь и храплю. Сама ты храпишь. Да, вот и получается, у нас с вами, гражданочка Галина Алексеевна, всё разное. И интересы, и желания, и вкусы, и дачи, и комнаты, и кровати. Я, выходит, не с женой живу, а с соседкой! — подвёл итог своим размышлениям Глеб Петрович.
— С кем ты живёшь? — возмутилась Галина Алексеевна. — С соседкой?!
— Да, с соседкой! К тому же ещё и вредной, — добавил Глеб Петрович.
— Ах ты, маргинал неблагодарный! Значит, я ему соседка! Ну всё, сам напросился, гробовщик недоделанный. Ну-ка, дай сюда.
Галина Алексеевна начала убирать со стола масло, хлеб, колбасу, любимые сосиски Глеба Петровича. И даже вылила в раковину его чай.
— Ты что делаешь, зараза? — изумился он.
— Как что? Раз я соседка, почему я тебя, соседа, должна кормить? Сам готовь и тарелки мой. И вообще, с этой минуты всё сам делай — и стирай, и убирай за собой. А то устроился, понимаешь ли, сел мне на шею. Я перед ним: «Глебушка, покушай, чего ты хочешь, что тебе приготовить? Пойдём погуляем, воздухом подышим, для здоровья полезно». А он, неблагодарный гробовщик, меня соседкой считает! Подумаешь, один раз таблетки забыла дать. Всё, соседка больше не будет для вас ничего делать. — Галина Алексеевна подошла к Глебу Петровичу и погрозила ему указательным пальцем.
— Не тычь мне в лицо своим пальцем! Глаз выколешь. Ты всё время пытаешься меня изувечить: то локтем в бок двинешь, то на ногу мне что-то уронишь, то теперь в глаз метишь. И не один раз ты мне таблетки не дала, такое постоянно повторяется. Два дня дашь — три забудешь, — проворчал Глеб Петрович.
— Но не изувечила же — вот, сидишь целёхонький. Сосед… Неженка какая, оказалось, тут у нас «по соседству» живёт. Надо было и впрямь изувечить раньше. Чего, дура, не догадалась?
— А! Значит, я прав! Значит, мысли такие были. Конечно, подруги-то какие у тебя. С такими подругами и убийство планировать можно.
— Какие у меня подруги? Что ты несёшь, безумец? — уставилась на Глеба Петрович ажена.
— Да! Такие — кровожадные.
— Кровожадные? И что же они такого кровожадного сделали? Съесть тебя, что ли, хотели?
— Насчёт себя не знаю, не слышал. А вот как твоя интеллигентная Наденька своего мужа подумывала убить, слышал, — серьёзно ответил Глеб Петрович.
— Что ты плетёшь, дурень?
— Ничего я не плету. Сам слышал, и ты слышала, когда мы за грибами лет тринадцать назад ходили. Вспоминай, вспоминай! Мы забрели в какие-то дебри, место ужасное, темно, сыро. А твоя Наденька говорит: «Место-то какое хорошее». Я ещё спросил: чем же оно хорошее? Мол, жуткое место. А она: «Нет, хорошее. Тут моего Кольку бы связать да сжечь». Меня тогда аж передёрнуло! Я потом всю дорогу шёл последним, боялся, что вы меня специально в лес заманили. Что сегодня моя очередь быть сожжённым. А Кольку потом по плану. Ты думаешь, почему я после этого больше за грибами не хожу, — разлюбил их? Нет, по-прежнему люблю. Я сожжённым быть боюсь. А Колька-то через четыре года помер. И что-то мне подсказывает, не без помощи твоей Наденьки. Я всё думал заявление в полицию написать. Но побоялся, вдруг ваша интеллигентная мафия мне отомстит.
— Ну ты и фантазёр! Тебя точно к психиатру надо! С ума сойти, такое наплёл — это похлеще ваших гробовых дел. Я теперь думаю, может, не Семёныч на тебя дурно влияет, а ты на Семёныча? — всплеснула руками Галина Алексеевна. — От пьянки Колька умер дома. Надька в санатории была, а он напился и того. И про «сжечь» она фигурально выразилась. Ты что, не знаешь, как Надя с ним намучилась? Он же всю жизнь по тюрьмам, а если не в тюрьме — пьёт да гуляет. Был бы у меня такой муж, я бы давно его сожгла или скалкой забила. А она терпела, любила его, жалела. Дура, как и я, была…
— А сейчас прозрела, значит? И кровожадность из тебя прям полезла: сожгу, забью скалкой… А это, между прочим, угроза. Я на тебя в полицию напишу, — Глеб Петрович погрозил пальцем жене. — И Колька ей плохим стал: уголовник, видите ли, им, интеллигенткам, не подходит по статусу. А как мясо жрать, которое он из магазина тырил в 90-е, где сторожем работал, так все жрали. С голодухи не пухли. Да благодаря ему мы, можно сказать, и выжили в эти 90-е. И не украл он, а экспроприировал — магазин-то был коммерческий. И как красиво экспроприировал-то. Надо же, такое хитрое приспособление придумать: на одну телескопическую удочку привязать ножик, на другую — рыболовный тройной крючок. Сходил на рыбалку за мясом. И уловы-то хорошие были: за одно дежурство от трёх до пяти килограммов вылавливал. И не Колька он, а Николай Романович. Попрошу при мне о нём уважительно!
— Пиши, пиши, писатель. Всё, надоел ты мне, аж голова от твоей дури заболела. Пойду лягу от греха подальше, а то точно доведёшь и забью, — сказала Галина Алексеевна, держась за голову. — И не вздумай мои продукты брать ни из холодильника, ни из кастрюль! Ты их не покупал, сосед. — Она вышла из кухни.
— Не покупал я их, видите ли! Я деньги давал, значит, покупал. А донести и курьеры могут. Иди-иди, а то из-за тебя аппетит пропадает, — уже вполголоса произнёс Глеб Петрович и тихонько приоткрыл холодильник. — Сосиски и мои тоже, — откусывая сосиску, продолжал он. — И сыр мой. И сырок глазированный.
Глеб Петрович поспешно запихнул всё это в рот и принялся жевать. Попытался проглотить, но еда не проходила. Он положил руку на грудь, несколько раз сглотнул и, когда всё наконец провалилось, вдруг очень громко икнул. Сначала раз, потом второй, потом третий.  Глеб Петрович стоял держась за грудь и вздрагивал от икания.
Издаваемые им звуки не остались не замеченными женой. Она зашла в кухню.
— Что, не в то горло пошло, скороед? — съязвила Галина Алексеевна.
— А я ничего и не ел-л-л-л, — громко икнув, ответил Глеб Петрович.
— Ну-ну. А икаешь ты от радости, я так понимаю. Воровство, оно всегда наказывается. Я вот, для того чтобы сосед не крал мои продукты, холодильник буду опечатывать. И кастрюлю со сковородкой тоже.
Она достала из кармана пломбировочные наклейки, которыми при эвакуации заклеивают двери машин, и стала опечатывать холодильник, а потом и кастрюлю со сковородкой.
Глеб Петрович, продолжая икать, в недоумении смотрел на эту процедуру и не удержался:
— А что же вы ворованными наклейками пользуетесь? Их же Николай Романович украл, когда работал в конторе на складе.
Более того, ими пользовались все интеллигентные подруги жены. Одна на них календарик к стенке прикрепит, другая ими страничку в книжке заклеит. Однажды дома ёршик от унитаза сломался — ручка треснула, — так жена его с помощью этих наклеек починила. И Глеб Петрович счёл находчивым такое решение. Теперь же он совсем был не рад этим наклейкам.
— Ну так что молчишь? Чего это ты ворованными вещами пользуешься? — переспросил он.
— С волками жить — по-волчьи выть, — только и сказала жена, продолжая заклеивать кастрюлю.
— Ты тогда и мне дай этих наклеек. Я тоже помечу свою территорию. И портфель, и шкаф, и карманы, — важно произнёс Глеб Петрович.
— Останутся — дам. Только ты их подписывай, а то вдруг подумаю, что это я пометила и возьму что-то ваше. Хотя вы и без наклеек умудряйтесь метить территорию — каждый день по многу раз в туалете. И забрызгиваете общественный стульчак. Я этого больше не потерплю. На стенку гвоздь прибью, и он, стульчак, будет там висеть. Как в коммунальной квартире. И попрошу его не использовать.
— Ах так! Ну хорошо, делить — так всё. Где мой малярный скотч? А, вот он. — Глеб Петрович наклеил вертикальную полоску скотча на холодильник. — Надо вскрывать пломбу — половина холодильника моя. И, пожалуйста, уберите с неё ваши вещи. И деньги верни, те, что я тебе дал. Это моя пенсия. Я не обязан соседей содержать. И похоронные с книжки сними, их тоже надо поделить, — взволновался Глеб Петрович.
— Не буду я пломбу вскрывать на холодильнике, я ещё не отдохнула, — произнесла с издёвкой жена и, уходя, добавила: — И похоронные снимать не буду. Пусть лежат на моей книжке. Не нравится — судись.
— Вот это и называется воровство средь бела дня! Да что там воровство — грабёж! У пенсионера похоронные украли. И кто? Фальшивые интеллигенты. На святое посягнули. И она ещё имела право про Николая Романыча гадости говорить. Да он, по сравнению с вами, святой. А вы... вы хуже фашистов! — в гневе прокричал Глеб Петрович.
Но жена уже вышла из кухни и ничего ему не ответила.
Глеб Петрович сел на стул отдышаться и вдруг понял:
— Аж икота прошла. Во как обидели.
Потом прошёлся по кухне, посмотрел на холодильник, на наклейку с надписью «Штрафстоянка» и сказал сам себе:
— Да… Вон она какая оказалась.
Подошёл к плите, где стояли опломбированные кастрюля и сковорода, и добавил:
— Точно соседка, да ещё и вредная.
Походил, посмотрел в окно — решил, что надо в магазин идти.
И громко крикнул:
— Где мои носки чистые?
— В Караганде! Где ж ещё они могут быть? — прозвучал ответ жены из комнаты.
— Ладно, ничего, в грязных похожу. А пока буду ходить, всё само постирается. Сейчас двадцать первый век! Скоро роботы будут всё делать, и такие, как вы, нам будут без надобности. Вот так вот! — на всю квартиру прокричал Глеб Петрович.
Он открыл ящик для грязного белья, выбрал свои вещи, остальные швырнул обратно. Бросил бельё в стиралку и встал над машинкой в ступоре.
— Как эта хрень включается, и куда порошок сыпать? — громко спросил Глеб Петрович.
— Не знаю. Читайте инструкцию. Хотя нет, вы, сосед, у робота узнайте. Или попросите его за вас постирать, — донеслось из комнаты.
— И почитаю, и попрошу робота! Тоже мне, умничает она ещё. — Глеб Иванович шарил руками по панели с кнопками, не решаясь нажать ни на одну. — И какой это враг такие сложные механизмы выдумывает? Я бы этих изобретателей прям к стенке ставил за издевательство над народом. Вот раньше были машинки стиральные! Поместил в ванну, включил в розетку, насыпал порошка, нажал на одну кнопку, и всё. Крутится и стирается. А тут: открой лоток и насыпь… Куда? Здесь три дырки — в какую сыпать? Ну одно слово, враги и гады. И сын туда же. Года четыре назад подарил микроволновку. Я-то сначала радовался подарку, но потом очень огорчился. И вот четыре года вокруг неё хожу и нервничаю. Чтобы включить эту штуку, надо программистом быть, а я физик-теоретик, а не программист. И машинка, гадина, такая же сверхумная. Ладно, приду из магазина, в тазике постираю, — раздражённо произнёс Глеб Петрович и вышел из квартиры.
Тем временем Галина Алексеевна вернулась на кухню, сняла пломбу с холодильника и стала делить продукты.
— Так, это мне, это тоже мне и это опять мне. А это ему — я такое не ем. Это мне, это мне, это ему. Хотя нет, тоже мне — сама съем, — проговаривала она вслух.
В итоге на стороне Глеба Петровича появились картошка, банка кильки, кусочек сала.
— Маловато… — пробормотала Галина Алексеевна. И добавила половину кольца краковской колбасы и половину надкусанного сыра. — Вот теперь вполне. С голоду не должен помереть. Как-никак я с этим соседом больше сорока лет прожила. И не всегда он был таким, как сейчас. Соседом. Раньше и доброту, и ласку проявлял. Ромашки на полях рвал и мне дарил. В любви признавался. Старался на руках носить.
Галина Алексеевна задумчиво поглядела в окно.
Пока она предавалась приятным воспоминаниям, из магазина вернулся Глеб Петрович.
— Что, выползла из норы? Продукты прятала? — неестественно пошутил он. — Ну прячь, прячь. Я теперь голодным-то не буду, у меня вон что есть.
Глеб Петрович выложил на стол курицу, батон варёной колбасы, макароны и кетчуп.
— Сейчас суп сварю, макароны. И с колбаской… Снимай свою пломбу, мне продукты надо убрать в холодильник, а то они испортятся, — деловито хлопотал Глеб Петрович.
— Пожалуйста, всё снято. Можете убирать свои скоропортящиеся продукты, — сказала жена.
— А это что на моей половине лежит? То, что у тебя не умещается? Кулачка!
— Не угадали, соседушка. Это кулачка с вами решила поделиться, чтобы вы с голоду не померли.
— Небось, отравила еду и подсовываешь, — пробурчал Глеб Петрович.
— Ну и дурак же ты… — с обидой ответила жена и вышла из кухни.
Глеб Петрович достал из холодильника поочерёдно краковскую, кусок сыра и банку кильки. Понюхал всё и даже попробовал колбасу. Теперь надкусанным был не только сыр.
— Вроде не отравленные. А вот руки-то я не помыл, — глядишь, ещё чем отравлюсь.
И пошёл в ванную.
В раковине зажурчала вода. Раздался возмущённый голос Глеба Петровича:
— И в ванной тоже надо всё разделить! Тюбики ваши уберите с моей половины. А то я вчера зубы кремом чистил. А это неприятно, я вам скажу!
— Читать надо, — ответила жена из комнаты.
— Я не обязан ничего читать! В тюбике должна быть только зубная паста! — прокричал Глеб Петрович.
Но не получил ответа. Галина Алексеевна, видимо, решила не спорить и промолчать, чтобы немного разрядить обстановку, которая и так уже накалилась до предела.
Глеб Петрович вернулся на кухню.
— Так… — потирая руки, произнёс он, — что же мне приготовить? Ага, из курицы знатный супчик получится. А как его варить-то правильно? Слышишь, соседка! Как суп правильно сварить из курицы?
Из комнаты раздался бодрый голос жены:
— А зачем тебе такой сложный суп — из курицы? Свари попроще — свой любимый.
— И какой же мой любимый?
— «Какой-нибудь» называется, — ответила жена.
Глеб Петрович задумался: «И какой же это у меня суп любимый с таким названием?..»
Не найдя ответа, решил спросить у жены:
— И как же он готовится, этот суп?
— Очень просто готовится. Берёшь кастрюлю, наливаешь воду, — начала жена.
— Так, так. Не спеши, я уже делаю. Взял кастрюлю, налил воды, — прокричал Глеб Петрович.
— Ставишь на плиту, зажигаешь конфорку, — размеренно продолжала жена.
— Так, уже делаю. Что дальше?
— Берёшь три листочка бумаги и ручку.
Глеб Петрович засомневался:
— Зачем три листка бумаги и ручка? А! Наверное, рецепт сложный, чтобы не забыть. Подожди, подожди! Три листка уже нарвал, сейчас ручку найду. А карандаш пойдёт?
— Наверное, пойдёт. Можно попробовать.
— Так, всё готово. Что дальше?
— Пиши. На одном листике — «чего-нибудь», — медленно диктовала жена.
— Так, записал. Что дальше?
— На втором листке пиши: «любой». А на третьем — «какой хочешь».
Глеб Петрович, старательно всё записав, удивлённо посмотрел на листки.
— Хорошо, и что дальше?
— А дальше посоли воду и, как закипит, бросай туда эти листочки. Вари минут десять, помешивая, — весело произнесла жена.
Глеб Петрович машинально поднял крышку кастрюли, бросил туда щепотку соли и, задумавшись, спросил вслух:
— Что это за суп такой? Из бумажек, что ли?
Из комнаты донёсся смех:
— Обыкновенный — твой любимый суп «какой-нибудь»!
— Как тебе не стыдно?! — закричал Глеб Петрович. — А ещё интеллигентка! Сама вари себе такой суп!
Он походил возле стола, взял курицу за ногу, посмотрел на неё и сказал:
— Ладно, я тебя вечером пожарю. А сейчас картошку в мундире сварю и с килькой её съем.
Глеб Петрович достал картошку и бросил её в кастрюлю. Затем взял нож, отрезал толстый кусок колбасы, положил на хлеб и принялся есть, приговаривая:
— Ничего, ничего, приспособимся. С голоду не умрём. Картошечка да килька. Ух, прям молодость вспомнилась. Мы так в стройотрядах ели. Весело было и вкусно. Но пока и бутербродик тоже хорошо.
Видимо, из-за сухомятки к нему опять вернулась икота. Доедая бутерброд, Глеб Петрович так громко икнул, что сам испугался этого звука. Через несколько секунд звук повторился, а затем опять, и опять.
На призывный рёв возрастного осла пришла жена.
— Что, снова воруем еду? — спросила она, осматривая кухню.
— Не-иа-ет, — икая, ответил супруг.
— Тогда чего песню ослиную поём?
— Не-иа знаю… — произнёс он, держась за грудь.
— На-ка, выпей водички, ослик Иа, — улыбнулась Галина Алексеевна и дала Глебу Петровичу воды.
Тот выпил, но икота не прекратилась.
— Да… Случай тяжёлый, — сказала жена, — наверное, надо принять радикальные меры.
И стала ходить вокруг стула, за которым сидел Глеб Петрович. Зайдя в очередной раз за его спину, Галина Алексеевна взяла со стола деревянную разделочную доску, встала перед мужем, подняла руку с этой доской и заорала:
— А-а-а-а-а!
Глеб Петрович в ужасе тоже заорал:
— А-а-а-а-а-а!
Жена, замолчав, отошла в сторону, положила доску на место и спокойно сказала:
— Ну вот, икота прошла. И не благодари — это я так, по-соседски.
Глеб Петрович, оправившись от испуга, закричал:
— Что вы, гражданка, творите?! Я чуть инфаркт не заработал! Вы так убить меня могли!
— Но не убила же, — невозмутимо ответила жена и добавила: — А икоту вылечила.
Глеб Петрович помотал головой. Икота действительно прошла.
— И не жри всухомятку, запивай и медленно жуй. Я не всегда захочу вас лечить. Привык, что ему всё на стол подадут, накормят. Сам в холодильнике ничего не мог найти никогда. Конечно, еда же там не бегает и не орёт «съешь меня». Ничего, теперь забегает. Жрать захочешь — найдёшь, — подвела итог жена.
Потом посмотрела на свои продукты в холодильнике, проверила пломбы на кастрюле и сковородке и ушла в комнату.

* * *
«Да что же сегодня за день такой? Вроде не пятница и не 13-е. Наверное, магнитные бури. Да, точно, это всё они. Надо Семёнычу позвонить, узнать, как он съездил. Извиниться хоть, что друга в трудном выборе не поддержал. Да, неудобно получилось».
Глеб Петрович набрал номер.
— Алё, это я, Семёныч. Привет. Да-да, я, Петрович. Слышно? А, ну хорошо, что слышно. Я тебя тоже слышу. Ты, дружище, извини, что я не смог с тобой поехать. У меня… Что ты говоришь? Ты не поехал? А почему? Дочка сказала, что ты придурок? А почему? А… Мне так же дома некоторые сказали… Что говоришь? Ты согласился с ней? А я нет. Психиатру хотят показать?.. Надо же, меня тоже. Говоришь, всё, тема закрыта? Ну ладно… Я ещё хотел спросить: а как ты продукты заказываешь? А то таскать из магазина мне сложно. Дочка заказывает? Ясно. А как ты еду готовишь? Не готовишь?.. А как? Не ешь, что ли, голодаешь, как йог? Не голодаешь? Дочка привозит или заказывает… А дорого заказать еду? Сколько? Не-е-е, я так не могу, я тогда в месяц только шесть раз поем… — Глеб Петрович помолчал, посопел. — Почему спрашиваю? Да я решил питаться отдельно от соседки. Что — кто у меня соседка? Жена, конечно, — услышав в трубке ответ Семёныча, Глеб Петрович замахал руками, повысив голос: — Кто я? Дурак? А почему? Если бы у тебя была такая жена, то ты бы ей цветы каждый день дарил? Я так не могу… Мне тогда есть не на что будет. А у тебя сегодня магнитные бури были? Не было. А у меня были. Весь день одни бури, — Глеб Петрович нахмурился, вслушиваясь в слова друга: — Что? Сейчас спешишь? А куда? На скандинавскую ходьбу?! А зачем? А… Для здоровья и общения. Жену там ищешь? Ну там же внучек нет, там другие, — Глеб Петрович засмеялся: — Другую теперь хочешь — как у меня? Ну пока. Хорошо, завтра позвоню.
Он нажал отбой, вздохнул и сказал сам себе:
— Плохой сегодня день: и гроб не выбрали, и с женой поругался, и голодным остался.
На плите сварилась картошка. Он положил её в тарелку, открыл банку с килькой в томате и стал есть, приговаривая:
— А вкусно — прям как в молодости!
Съел три картошины и целую банку килек. Но не наелся.
Опять отрезал толстый кусок докторской колбасы, положил на хлеб. И хотел съесть, но вспомнил, как икал до этого. Решил налить водички и запивать ею свой внушительный бутерброд, как советовала соседка.
Но вода не помогла, икота опять началась.
— Ой… — икал Глеб Петрович и вздыхал, — ой…
— Что с тобой? — улыбнулась вошедшая на кухню жена.
— Ой… — икая, ответил Глеб Петрович, — ничего, ой. Что, не видишь? Ой. И не надо меня пугать! Ой. Лучше я от икания умру. Ой. Да что же за день сегодня так-ой? — чуть ли не плача, отвечал Глеб Петрович.
— Какой такой?
— Ой, плохой день, ой, очень плохой. Гроб Семёныч передумал покупать, ой, говорит, ему дочка сказала, что он придурок, ой. Еду ему готовит и привозит дочка. Ой. Или ему из кафе привозят, ой. Но мне это дорого, ой, я тогда только шесть раз в месяц питаться буду. Ой. И сын у меня в Америке, ой, и еду он мне не закажет. Ой. Никакой от него помощи, ой, нету. Микроволновку подарил, ой, а я, ой, мучаюсь. Ой, и желудок болит теперь, ой, и изжога. Ой. И Семёныч меня дураком назвал. Ой. Жену себе ищет, такую, как ты. Ой. Я и вправду, наверное, дурак. Ой.
— Да ты не дурак, ты дурында, — сказала Галина Алексеевна, положив руку мужу на голову. — Что ты на сына ворчишь? Он взрослый, ему свою жизнь надо устраивать. Себя вспомни: сам уехал из Читы учиться в Москву. Вот и он ищет себя… Как найдёт — вернётся. Что, изжога и желудок болит?
— Да, ой, изжога, ой, болит…
— А зачем кильки всю банку съел? — уже ласковее произнесла Галина Алексеевна. — Вкусно, говоришь, было, как в молодости? Ну за такие воспоминания можно и пострадать. Бульон куриный сварить? Лапшичкой заправить? А курицу вашу, сосед, я могу взять? — спросила улыбаясь жена.
— Ой, да. Ой. Да, — сквозь икоту ответил Глеб Петрович. — Ой. Прости, не прав, ой. Бури магнитные, ой, виноваты.
— Бури, говоришь, магнитные? И что, я уже не соседка?
— Ой. Нет, ой, не соседка.
— И будешь терпеть и театры, и балет? — Галина Алексеевна улыбнулась ещё шире.
— Ой. Буду, — кивал он.
— А я ещё на палки скандинавские записалась и в литературный кружок, — сообщила жена.
— Ой. И когда, ой, успела? — удивился Глеб Петрович.
— Сегодня. Я же думала, что теперь свободная, соседка, — с издёвкой ответила жена.
— Ой. Я не против. Ой. И тоже пойду. Ой. И куда угодно, ой, лишь бы вместе, — с трудом проговорил, икая, Глеб Петрович.
Погладив мужа по голове, Галина Алексеевна отвела его в комнату. Затем приготовила бульон, заправила лапшой и на подносе отнесла Глебу Петровичу. Он уже не икал. И довольный ел вкусный бульон из своей курицы.
А не суп под названием «Какой-нибудь».

Г. П.

Москва
22.09.25