Детские письма нашей мамы

Письмо первое. Сурьмино. Запомните это.

Дорогие мои,;я не знаю, какие у вас будут дома, какие игрушки, какие запахи утром. Я не знаю, будет ли у вас война. Но я хочу, чтобы вы знали, как это было у нас.
Мы завтракали. Был хлеб. Варенье. Каша. Лиля всегда что-то проливает. Катя делает вид, что взрослая. Мама была у плиты. Собака лаяла на что-то в небе. Я смотрела, как солнце делает узоры на скатерти. Я тогда ещё не знала, что узоры могут исчезать.
Потом был звук. Он не был похож ни на что.;Как будто кто-то ударил по земле кулаком. Или ногой. Или чем-то ещё страшнее. Дом дрогнул. Стекло звякнуло. Собака зарычала. Куры помчались  в сарай. Овцы прижались друг к другу. Мы замерли.
Я взглянула в окно…В небе летело что-то. Сначала я подумала — птицы. Но они не махали крыльями. Они были острые. Они были осколки. Под нами скрипела лестница. Сверху лаяла собака. И всё было очень тихо. Настолько, что слышно, как падает пыль.

Мне было десять лет. Сейчас мне всё ещё десять. Но я уже не та, что была утром. Если вы когда-нибудь будете есть варенье — вспомните. Варенье — это не просто сладкое. Иногда оно пахнет утром, которое не вернётся.

Письмо второе. Про снег. Про ангела.

Дорогие мои,;если когда-нибудь вы услышите, как по снегу шуршит шаг — просто шаг, — подумайте о том, что не весь снег был добрым.

Мы бежали по снегу. Потом — ползли. Руки замерзали, колени скользили, но мы не  останавливались. Солдаты в сером. Мы не слышали, как они смеялись, но знали, что они смеются. Это было слышно — внутри. Смеются, как дети, которым  всё разрешено.

Мы слышали другое. Короткие автоматные очереди. Одиночные выстрелы. Некоторые пули шипели, когда попадали в снег. Мы не знали, хотят ли они нас убить или просто играют.;Но они видели: по полю бегут только женщины и дети. Снег был слепящий. Солнце — тоже. Мы почти ничего не видели. А потом — в небе что-то блеснуло.;
Маленькое, серебристое. Будто игрушка. Самолёт. Один. Солдаты тоже его увидели. Они забыли про нас. Стали стрелять вверх. Это был наш самолёт. Наш лётчик. Мы никогда не узнаем, как его звали. Никто не скажет нам, откуда он прилетел и куда улетел потом.
Но для нас он был ангелом. Не потому что с крыльями, а потому что в тот момент — он был выше смерти.

Мы доковыляли до рва. Противотанковый ров — белая яма на  белом поле. Мы туда упали. Серые солдаты нас больше не могли нас видеть. Там было тихо. Пахло сырой землёй и железом. Мама шептала что-то. Я слушала сердце. Оно стучало. Значит — мы живы. Если вы когда-нибудь увидите в небе блеск — вспомните, что у ангелов бывают винты. И не всегда они возвращаются туда, откуда прилетели. Но, всегда на Небо, даже если падают на землю.


Письмо третье. Про дом и про дорогу.

Дорогие мои,;у нас больше нет дома.
Он остался там, в Сурьмино. Теперь там  серые солдаты. Мама хотела зайти в дом. Сказала, что возьмёт валенки и тёплую одежду. Серый солдат ткнул её в грудь автоматом. Сильно.Он говорил: «тра-та-та». Он улыбался. Мы ушли.Дом был за спиной. Мы больше никогда его не видели. Он был совсем новый. Самый стиравший брат построил его в 1939 году.  Говорили, что почти всю деревню сожгли. Не солдаты, а диверсанты. Чтобы серым было негде прятаться от мороза.

Когда мы шли по просеке, один серый солдат махал нам рукой. Он показывал, куда идти. Он говорил: «ам-ам»и снова махал. Мы подумали, что «ам-ам» — это еда. И пошли в ту сторону. У нас были санки. Меня везли на санках. Потому что я не могла идти. У меня отнялись ноги. Просто однажды — я встала и упала. Снег под санками был мокрым. Иногда он хрустел. Мы шли молча. Все понимали, что надо идти. Потому что позади — только дым и тра-та-та.
Иногда мне казалось, что дом всё ещё стоит. И мама сидит у печки. Но это были не мысли.;Это была простуда в голове. Если у вас будет дом —;не забудьте, как он пахнет.;Мы забыли.;Потому что слишком долго шли.


Письмо четвёртое. Про еду, дом и мальчика.

Дорогие мои,;если вы когда-нибудь увидите, как взрослые берут еду с земли, не торопитесь осуждать. Иногда — это единственное, что есть.

На окраине чужой деревни на белом снегу серые солдаты резали мёртвую корову. Один бил её топором. Отлетали куски. Крови не было. Только красные крошки. Они были рассыпаны по снегу. Мороз сковал всё Мы остановились и смотрели. Я не могла отвести взгляд. Солдаты нас заметили. Я очень испугалась, что маму убьют. Почему-то за себя было не страшно. Только за неё. Один из солдат поднялся. Пошёл к нам. Я боялась дышать. Он дал маме что-то. Это было кусок коровьего вымени. Когда мы его съели —;я не помню. Может, в тот же день. Может, позже. Я не помню вкус. Ничего не помню, кроме формы.

Потом другие солдаты показали: «Идите в большой дом». Мы пошли. Дом был полон людей.. Такие же, как мы. Те, у кого нет дома. Кто ищет укрытие от смерти у тех, кто её принёс. Я не ходила. Меня положили на лавку. Рядом лежал мальчик. Он был очень горячим, как печка Я трогала его руку. Она пульсировала. Он быстро умер. Сказали — тиф.
;Я не заразилась. Почему — не знаю. Через несколько дней;я встала и пошла. Просто так. Никаких причин. Почему у меня отнялись ноги — я не знаю.;И почему вернулись — тоже.

Если вы когда-нибудь потеряете силу, не спешите прощаться с телом. Иногда оно просто ждёт. Как зёрнышко — до весны.

Письмо пятое. Про одежду.

Дорогие мои,
я не помню, во что мы были одеты. Ни я, ни мама, ни сёстры. Но я расскажу вам про другую одежду.

Серые солдаты начали уходить. Нам говорили: уходя, они могут отнять всё — и вещи, и жизнь. Они были озлоблены. Они не могли идти вперёд. Они не могли остаться на месте. У них хватало сил только на то, чтобы идти назад.

Мы прятались на хуторе. Хозяйка не разжигала печь — чтобы дым не выдал нас серым. Мы прятались в соломе, на чердаке. Там было холодно, но хотя бы тише. Сквозь щели мы смотрели, как мимо проходят серые. Но они уже не были такими серыми. Холод заставил их надеть русскую одежду. Женские полушубки, которые они не могли застегнуть. Белые пуховые платки. Цветастые шали. Вам это может показаться смешным.;Но для нас это было страшнее, чем просто серые солдаты. Потому что под привычной одеждой прятался тот, кто мог тебя убить.

Потом они ушли. И мы увидели, как возле дома зашевелился снег. Будто по снегу скользили какие-то тени. В дверь постучали. Хозяйка испугалась и попросила нашу маму открыть. Мама была сильная. За дверью были наши лыжники в белых маскхалатах. И мама сказала им, куда и когда ушли серые ,унёсшие с собой подарки наших мужчин нашим женщинам.

Пусть забирают всё. Пусть уходят навсегда.Оставят нам только наши жизни.

Мы видели ещё и наших солдат. В белых-белых полушубках. В самом начале они просто лежали в снегу. Казалось, будто все поля вокруг укрыты поверх снега этими полушубками.;И солдаты уже никогда не встанут, не снимут их, не сядут за стол, не будут есть хлеб с вареньем и чаем.

А потом те же поля снова были белыми. Солдатские полушубки лежали поверх снега. Но теперь — пустые. Солдаты сняли их, чтобы идти в наступление. Многие возвращались потом — закопчённые, в крови.;И снова надевали эти белые полушубки. И было странно видеть настолько чумазых людей;в такой чистой одежде. И мы восторженно смотрели на них Как-будто это были  святые.
И кровь на них была не их. Это была кровь серых солдат. И мы радовались.


Письмо шестое. Про память.

Дорогие мои,
когда серые солдаты ушли — те, которые смогли уйти, мы тоже покинули хутор. Негде было жить, и мы пошли в Звенигород.

Через нашу деревню мы проходили молча. От домов остались только печные трубы. Мама выкопала обгоревшую бочку. В ней сохранилась квашеная капуста — замёрзший кусок льда. И ещё немного мёрзлой картошки.

В Звенигороде нам дали дом —пустой, эвакуированных жителей в деревне Игнатьево. Когда они вернулись, нам дали другой. Сёстры пошли работать. А я пошла в школу.

В Звенигороде была церковь Александра Невского. Там стоял радиоузел. Я читала стихи по радио для всего города. Особенно я любила «Зою» Маргариты Алигер. Я знала её наизусть.

В селе Ершово, в десяти километрах, тоже была церковь. Серые солдаты сожгли её;вместе с жителями. А мы тогда много дней бродили среди серых солдат — и остались живы.Бог уберёг нас.
Мама уберегла нас.

И я тоже, когда вырасту, буду беречь своих детей и внуков, как берегла нас наша мама. Столько, сколько смогу.;До девяноста четырёх лет.;И потом — ещё.

Ваша Лида Демихина.;10 лет.