Тихая девочка

  В маленьком литовском городке, затерявшемся среди озер и сосновых лесов, печаль была такой же густой, как осенний туман. Марюс и Лайма дышали этой печалью каждый день. Она была в пыли на полу пустой детской, в слишком аккуратно сложенных полотенцах в ванной, в тишине, что зияла между ними за ужином. Пять выкидышей оставили в их доме призраков, которых видели только они. Лайма места себе не находила, ее дни были наполнены тихими, отчаянными ритуалами: она переставляла детскую мебель, снова и снова гладила крошечные вещи, которые никто не надевал. Она ловила на себе взгляд мужа и отводила глаза, в глубине души веря, что это она не достойна быть матерью, что ее тело отвергает жизнь в наказание за какую-то неведомую вину.
Марюс видел ее боль и носил свою. Он, бывший солдат, прошедший ад одной забытой кампании, видел причину их несчастий иначе. Он был уверен, что это расплата. Расплата за ту деревню, за дым и крики, за приказ, который он выполнил под командованием своего тогдашнего командира, а теперь соседа — Стасиса. Они выкосили тогда всех... и теперь его семья не могла породить ни одного ребенка. Карма, думал он, справедливость высших сил.
Именно Стасис, грубый и властный, но неизменно присутствующий в их жизни, привел их к ней. Это он нашел девочку в приюте «Вильтис», это он оформил все бумаги, настоял. «Хватит убиваться, — говорил он. — Мир жесток. Но в нем есть возможности. Возьмите ее. Это ваш шанс». Стасис всегда был лидером в их странной дружбе, и Марюс, привыкший подчиняться, молча согласился. Стасис снова был командиром, решающим их судьбу.
Элзе было десять. Хрупкая, с призрачно-бледной кожей и волосами белесого цвета, похожими на выгоревший на солнце лен, они были такими тонкими и светлыми, что казалось, вот-вот растают. Волосы были коротко и неровно подстрижены, будто их отрезали впопыхах. Взгляд ее глаз цвета старого янтаря был недетским — спокойным, глубоким, всепонимающим. Когда Лайма обняла ее впервые, девочка осталась неподвижной, ее тело было прохладным даже сквозь тонкое платьице. Она не обняла в ответ, а лишь слегка, почти незаметно вздрогнула, и Лайма почувствовала, как по телу девочки пробежала мелкая дрожь — будто от прикосновения ее било током.
Она вошла в их дом без звука, как призрак.
Первые недели были странными, но обнадеживающими. Элза была чересчур послушной. Она никогда не шумела, не пачкалась, не смеялась. Она сидела в гостиной, сложив руки на коленях, и наблюдала. Ее движения были плавными, точными, но временами, при резком звуке или неожиданном движении, она вся сжималась, словно ожидая удара. Она почти не ела — отодвигала тарелку с супом, говоря «не хочу», а яблоки и печенье исчезали из кладовки с подозрительной быстротой, но Лайма списывала это на стресс и пережитое в прошлом насилие. Девочка жаловалась на головную боль в солнечные дни и предпочитала сидеть в полумраке зашторенной комнаты.
Марюс, человек, со времен службы привыкший доверять инстинктам, чувствовал необъяснимую тревогу. Однажды ночью, спускаясь за водой, он увидел, как Элза стояла у открытого холодильника. Она не ела, а просто вдыхала его запах, замершая, как сомнамбула. Он окликнул ее, и она повернулась так резко, что это было похоже на движение загнанного зверька. В темноте ее глаза словно светились на мгновение тусклым, животным светом. «Хотела пить, папа», — сказала она, и голосок ее был тонким, как ледяная игла. Марюс отшатнулся. Ему почудилось, что на полу возле ее ног темнеет пятно, похожее на разлитый сок. Утром пятна не было.
Их сосед, Стасис, был одиноким, вечно навеселе мужчиной лет пятидесяти, с мясистым лицом и влажными глазами. Он часто заходил «на огонек», принося бутылку-другую, ведя себя как хозяин положения, которому они все были обязаны. В тот вечер он был особенно разговорчив.
«Ну что, как наша общая находка?» — причмокивая, спросил он, его взгляд скользнул по Элзе, сидевшей в углу с книжкой. Девочка не шевелилась, но, казалось, съежилась, вжалась в кресло, ее пальцы побелели, сжимая корешок книги.
Лайма ушла на кухню заварить чай. Стасис, оставшись с Марюсом, понизил голос.;«Хорошенькая, — сипло прошептал он. — Бледненькая, прямо как те... как те дети... помнишь? Из той хаты. Такие же испуганные глазенки. От этого аж больше хочется.».
Марюс сжал кулаки под столом. В ушах зазвенело, в висках застучала кровь. «Заткнись, Стасис».
Но сосед, разгоряченный алкоголем и ядовитыми воспоминаниями, не унимался. Когда Лайма вышла, он поднялся, пошатываясь, и направился к Элзе.;«Что это ты, детка, все одна? Скучно? Давай дядя Стасис тебе конфетку даст...»
Он протянул руку, чтобы потрогать ее щеку :,«Не зря я тебя выбрал, сладенькая девочка» - Элза отпрянула с таким древним, диким ужасом в глазах, будто перед ней был не пьяный сосед, а сама смерть. Это длилось долю секунды.
И эту долю секунды увидел Марюс. Увидел отвратительную ухмылку на лице Стасиса, его толстые пальцы, тянущиеся к его дочери. В нем что-то сорвалось. Годы боли, злости, вины за ту деревню, за бесплодность своего рода, за свое вечное подчинение этому человеку — все это вырвалось наружу одним яростным порывом.
Он не помнил, как оказался рядом. Как схватил со стола тяжелую стеклянную пепельницу. Как со всей силы, с криком, в котором было триста лет отчаяния, опустил ее на затылок Стасиса.
Раздался глухой, костяной хруст. Стасис рухнул на пол, как мешок с картошкой. Из раны на его голове медленно расползалось алое пятно.
В доме воцарилась мертвая тишина. Лайма стояла на пороге, зажав рот ладонями, ее глаза были полыми от ужаса. Марюс, тяжело дыша, смотрел на свои окровавленные руки. И тут волна адского осознания накрыла его с головой.;Кого я только что убил? Своего. Сослуживца. Того, с кем прошел огонь и воду. Того, кому был должен жизнью. Ради кого? Ради этого молчаливого, холодного существа в углу? Ради этой... этой вещи, которая даже не человек? Что это за тварь? И если она здесь... то кого мы тогда расстреляли в той деревне? Стасис твердил, что они не люди, что они чужие, что они опасны. Мы верили ему. Мы верили, что очищаем мир. А если... если мы были не палачами, а просто убийцами? Если мы убили таких же, как она? Или... или не таких? Мысли метались в панике, не находя ответа, лишь усугубляя жуткую пустоту, разверзшуюся у него внутри. Он убил своего ради чужого. И он даже не знал, что это за чужой.
И тут движение привлекло его внимание.
Элза медленно поднялась с кресла. Ни страха, ни паники на ее лице не было. Только холодная, хищная сосредоточенность. Она скользнула к телу Стасиса и опустилась на колени. Она не смотрела на родителей.
Она наклонилась к луже крови.
Марюс хотел крикнуть «нет», оттащить ее, но ноги не слушались. Он и Лайма застыли, завороженные страшным зрелищем.
Элза не лизала и не пила. Она... приникла к ране. Послышался тихий, влажный звук. Ее тонкие плечики вздрагивали в такт глотательным движениям. Алое пятно на ковре начало уменьшаться, впитываемое ею. От ее фигурки исходил низкий, животный рык, которого не могло издавать горло ребенка.
Это длилось не больше минуты. Наконец, она оторвалась. Ее губы и подбородок были залиты алой краской. Она облизнулась, и ее язык показался Марюсу неестественно длинным и острым. Она повернулась к ним.
И в этот миг, глядя на ее лицо, испачканное кровью, на эти широко распахнутые глаза, Марюса осенило. Ударной волной пронзила память. Не деревня, а конкретная хата. Плач. Девочка лет десяти, блондинистая, бледная, прижавшаяся к трупу матери. Он, по приказу Стасиса, поднял винтовку. Он видел ее лицо, залитое кровью матери. И это было ее лицо. Та самая девочка. Та, которую он лично казнил. Необъяснимым, чудовищным образом то дитя вернулось. Нашло именно его.
Она улыбнулась. Улыбкой старой, умудренной женщины. В ее янтарных глазах не было ни злобы, ни благодарности. Было лишь спокойное понимание. Понимание того, что они теперь связаны. Связаны трупом на ковре и страшной тайной, которая была страшнее любой смерти.
Лайма первая нарушила тишину. Не крик ужаса, не молитва. Тихий, срывающийся шепот:;«Марюс... что мы наделали...»
Марюс, все еще парализованный открывшейся ему бездной, смотрел на Элзу. На это десятилетнее тело, в котором жило нечто древнее, голодное и мстительное. Он видел труп соседа. И он видел лицо своей жены, искаженное не ужасом перед монстром, а страхом перед тюрьмой, позором, потерей того, что у них только что появилось.
И тогда Элза сказала. Ее голос был тихим, но абсолютно ясным, без тени детской наивности.;«Я никогда не вырасту. Я всегда буду вашей маленькой девочкой. И я всегда буду защищать наш дом».
Лайма медленно, как во сне, кивнула. Она сделала шаг к Элзе, потом еще один. Она достала из кармана платок и, не глядя на окровавленное лицо Стасиса, нежно вытерла алое пятно с губ девочки.
«Иди в свою комнату, доченька, — прошептала Лайма. — Мы... мы сами все уберем».
Элза кивнула, ее улыбка стала немного теплее. Она скользнула в темный коридор, оставив их наедине с мертвым телом и новым, еще более страшным, но таким желанным будущим.
Марюс посмотрел на Лайму. В ее глазах он увидел не ужас, а решимость. Решимость сохранить свою семью, свою «доченьку», любой ценой. Даже ценой души. Он понял, что монстр под их крышей был не только Элзой. Монстр был и в них самих — в их отчаянной, всепоглощающей жажде быть родителями. И этот монстр оказался сильнее страха. Сильнее правды. Сильнее смерти.
Он молча взял лопату. Ночь была длинной, но впервые за многие годы их дом не был пустым. В нем жила их тихая, вечная девочка.