Ведьмина гора Часть 3

Яга и Згуба

Перед глазами Натальи лесной муравей исследовал упавшую ветку. Добравшись до слома, он немного задержался на влажной древесной мякоти, а не найдя ничего подходящего для муравьиного стола, спустился по черенку листика и скрылся из виду.
Наталья обнаружила, что не умерла. Она больше не чувствовала боли, не могла двигаться и даже перевести взгляд. В поле видимости был лишь обломок ветки с десятком ещё крепких зелёных листьев и мшистый бугор. Над ней шелестел и вздыхал лес.

— Сломалась, бедная… Теперь уж не увидит ни красоты небес, ни полёта птиц, ни сияния звёзд…
— У нас-то хоть радость есть: любоваться сменой времён да ловить отголоски человеческой жизни. А у неё лишь черви да мураши перед глазами…
— Ох, несчастная, ох, горемычная! Сколько ей так мучиться? Ствол-то через год сгниёт, а вот пень ещё лет пять простоит. Помните, ольху ураган вырвал? На пятый год пенёк ещё постанывал, а на шестой уж всё — освободилась.
— Не-е, больше. Ольха-то пониже стояла, а тут посуше и на ветерке, да и берёза покрепче будет. Может, и десяток годков выдюжит…
— Рано хороните! Молода ещё, корни крепкие, по весне ростки даст… Не сдавайся, девица, держись! Ещё поднимешься к солнышку, — донеслось издалека.
— Ну и пожелаете, тоже, — заскрипело в глубине леса. — Лучше уж так, по-быстрому. Меня бы кто сломал — только спасибо скажу. Сил уж нет мучаться.
— Ах, что вы такое говорите, господин Кедр? Как мы без вас? Живите и здравствуйте нам на радость! — всполошились вокруг.
По лесу, словно рябь по воде, пробежала лёгкая волна. Вспорхнула и перелетела стайка птах.
Кедр ворчливо проскрипел:
— Что раскудахтались, угомонитесь! Эх, вот и дятла спугнули, а у меня так зудит с южной стороны…
Под окриком старшего лес затих. Вскоре раздался прежний равномерный стук, и старое дерево с облегчением выдохнуло.

Наталья была рада тишине. Досужая болтовня товарок по несчастью изрядно раздражала, и она была безмерно благодарна старому Кедру, пожелав тому скорейшего избавления от паразитов.
Будущее ещё не осознавалось — как и случившееся. Может, всё это сон, и нужно лишь проснуться? Но хотелось наоборот — уснуть, забыться, раствориться во мраке. Прав мудрый Кедр: к чему ростки и надежды?..

Муравей тем временем обнаружил на мшистой кочке мёртвого лягушонка. Глупый малец не рассчитал силёнки: выскочил в жаркий полдень на солнышко — да и высох, не добравшись до тенёчка.
Муравей уже давно сообщил собратьям о находке, и теперь под копошащимся, медленно ползущим бугорком едва угадывался силуэт лягушонка.
Наталья же пригляделась к заросшему валуну. А может, это кочка и есть то, что осталось от той вырванной ольхи? Пять лет стонала, на шестой затихла... а дальше что?

***
— Ах ты, паскуда поганая! Совсем похоть мозги отшибла! Ты кого обратила?! Забыла, как к нам приползла, как в ногах у мужа валялась?!
Наталья не сразу поверила, что слышит голос бабушки. Может, всё-таки сон? Однако нет — это её бабуля бранилась с Згубой. Старушка, перейдя на писклявый тон, передразнила душегубку-соблазнительницу:
— «Господин Лесник, не губи! Останови вырубку, убедите строить в другом месте. Триста лет проклятие несла, ещё двести осталось. Без леса пропаду, навеки вечные духом останусь. Пожалей, дай до конца срока продержаться. Ни близких твоих, ни потомков не трону…»
— Я-то помню и преграду возвела, — зашипела Згуба. — Сама девчонке не растолковала, а теперь в чужой глупости обвиняешь? Знаешь ведь, что я собой не владею. Девка сама нарвалась, а он — моя законная добыча! И не меня тогда Хозяин пожалел, а этих…
— раздался хруст сломанной ветки и следом — едва слышный, сдавленный стон.
— Поживут деревом столько, сколько положено: мирно помрут в должный час — да и отправятся домой, к своим. А если их рубкой пытать — не все выдержат. Многие перед смертью с ума сойдут и потом заплутают, дорогу к предкам не найдут.
Я же смотрю за ними, как за родимыми детками: пылинки с каждой веточки сдуваю, вредителей да зверьё отгоняю. У меня порядок: деревцо к деревцу — ни хилых, ни корявых.
А зятю своему передай: за любовь в долгу не останусь. Получит, что пожелает. Жду… истомилась уже.
— Внучку верни, — холодно обрубила Яга.
Лес замер. Даже наползающий туман застыл, и стало слышно, как глубоко в земных недрах журчит подземный ручеёк.
— Не зли меня, Згуба. Внучку не вернёшь — уничтожу: молнии пущу, пепелище оставлю; сама дом потеряешь, и не будет конца твоему проклятию. Вернёшь внучку — помогу до срока продержаться.
— Там, поломанная, лежит, — прошептал оживший туман.

Её обдала волна брызг. Сначала холодных, затем жгучих: капли, словно яд, въелись глубже; кора треснула, и отвалившиеся куски обнажили беззащитную мякоть. Оголённое тело пульсировало болью: едва уловимое дуновение казалось огненным шквалом, а мельчайшие пылинки разъедали, словно соль на свежей ране. Она кричала, пока не поняла, что слышит свой голос — прежний, человеческий. Что-то оказалось во рту.
— Выпей, милая, станет легче.
Она глотнула. Боль тотчас спала, сосредоточившись в нескольких местах. Ей удалось немного повернуть голову — из плеча торчал обломок кости.
— Тише, не шевелись, выпей ещё.

***
Когда спасатели бережно переложили пострадавшую на носилки, боль почти исчезла. Всё время по пути до больницы она оставалась в сознании. Наталья узнала, что у неё множественные переломы и что врачи будут собирать её буквально по кусочкам. Бабушка не переставая шептала ей на ухо: «Я тебя подниму. Врачи косточки вставят, а я подниму».
То же она повторила, едва Наталья очнулась после первой операции. И после каждой следующей твердила одно и то же: «Я тебя подниму. Пусть врачи сделают свою работу, а дальше их не слушай. Как выпишут — сразу ко мне в дом».

Родители не смели спорить с Ягой, и потому после выписки, уже глубокой осенью, Наталья вернулась в дедушкин дом.

Всю зиму бабушка ежедневно натирала её обездвиженное тело, чем-то оборачивала, поила, окуривала и шептала заклинания. Через день отец привозил реабилитолога, и тот обучал Наталью заново простым движениям.
К Новому году девушка оправдала самые смелые прогнозы: она смогла упереться на дрожащие ножки и сделать маленький шажок навстречу выздоровлению.
К концу зимы она, хоть и с трудом, но уже самостоятельно передвигалась по дому.

Весной, когда в окно подмигнули солнечные одуванчики, Наталья вышла на улицу, доковыляла до берега и рухнула на землю.
Бабушка всполошилась, когда поняла, что внучки нет в доме. Увидев фигурку на берегу, она схватила плед, подбежала и укутала девушку.
— Не выходи одна, слаба ещё, и тепло обманчиво. Не хватало ещё, чтобы заболела, мало нам напастей!
— Бабуля, он ведь ходит к ней, да?
— Ходит, ну и что с того? Захотел бы — к тебе пришёл, а он к ней. Тьфу, мерзость поганая. Ещё охота слёзы из-за него лить!
— Так погибнет же! Это я виновата.
— Это ты брось. Виниться тут начала, чтобы больше не слышала. Ни одна нечисть над сердцем человека власти не имеет. Да и ум заморочит, только если человек на приманку падок и сам прельститься рад. Неужто он не разглядел, что кольца на ней нет, когда ты минутой раньше ему показывала? Неужто тошный запах не услышал, когда лобызал мертвечину? Невозможно живому человеку спутать живую душу с мертвяком. А уж за пределами леса она и вовсе силы не имеет. Сам он к ней потянулся, за посулы продался. Паскудник к паскуде. Пропадёт – туда и дорога.
— Его отец считал, что он никчёмный фрилансер-фотограф, они даже не общались. Олег был одержим успехом, хотел вернуться победителем.
— Победителем, говоришь? Да разве со стервятиной кувыркаться — победа? Прав был батюшка, разглядел шкуру продажную. Тьфу, даже обсуждать нечего!
Наталья уткнулась в колени бабушки и разрыдалась, чувствуя, как внутри смывается что-то липкое и мерзкое.


***
Ей довелось с ним свидеться. В середине лета, когда она уже окрепла настолько, что сама ходила до деревенского магазина, а осенью планировала вернуться к прежней жизни, к берегу озера подъехала представительская машина. Наталья застыла у крыльца, сразу поняв, что это приехал он.

Сперва вышел водитель – молодой человек в белоснежной рубашке и строгом костюме – открыл заднюю дверцу, протянул руку пассажиру. С трудом выбрался Олег, худой, бледный, словно высохшая мумия. На нём болтались блёклые спортивные штаны, футболка, сланцы на босых ногах. Резкий контраст щёголя водителя и потрёпанного вида хозяина ещё сильнее подчёркивал крайнюю степень изнеможения последнего.

Олег не мог не заметить Наталью, однако вида не показал. Он деловито дал указания помощнику. Тот несколько раз кивнул, сел в машину и уехал. Сгорбленная фигура зашаркала к озеру.
Там уже ждал местный деревенский с приготовленной лодкой. Наталья его узнала: Дед Семён – один из немногих, кто не боялся заходить в дом к Яге и частенько забегал за различными снадобьями по поручению односельчан. Олег сунул что-то Семёну в руки, видимо плату, опустился в лодку и взмахнул вёслами.
Очень медленно, словно в замедленной плёнке лодка отчалила. Под ярким солнцем, в алмазных бликах водной ряби чёрный силуэт мерцал словно мираж.
Наталья знала: обратно он уже не вернётся. Знал ли об этом Олег? Ей показалось, что да.

У деда Семёна ёкнуло на сердце, в предчувствии чего-то нехорошего и он долго провожал тонущую в жарком мареве лодку, пока у старика не заслезились глаза. Наконец он вздохнул и направился к девушке.
— Ната, этот городской часто у меня лодку берёт и платит вперёд. А тут тебе велел передать, сказал на лечение. Старик протянул кредитную карту и вырванный из бумажника клочок с четырьмя цифрами.
Девушка вспыхнула, буркнув: — Оставь себе, компенсация за лодку, — развернулась и пошла прочь уверенной, как прежде, походкой.
"Паскудник к паскуде потянулся", — вспомнила слова бабушки Наталья, сплюнула на её манер и, как она, гордо скинула голову.

"Вот и молодая ведьмочка на смену пришла", — подумал дед Семён, пряча поглубже за пазуху кредитную карточку.