Немая Сцена

 Жизнь Саши Бернацкого была заточена между четырьмя стенами его хрущевки в Гродно и бескрайним, ядовитым простором интернета. Ему было тридцать два года, и его мир был стерилен, как операционная: все углы заклеены мягким поролоном, ножи спрятаны, а на полках стояли коробки со шприцами и флаконами дорогущего коагулянта. Гемофилия. Несворачиваемость крови. Каждая царапина — потенциальный конец. Он был ходячим хрустальным шаром, внутри которого плескалась смерть, и за тридцать два года он научился ненавидеть весь мир за свою хрупкость.
Поэтому свою злобу, свое уродливое, запертое в нем существо, он выпускал в сеть. Там он был не Саша, а «Костолом_69» — беспощадный, остроумный мучитель. Он травил девушек до истерик, находя их самые больные места. Звонил родителям бывших одноклассников, представлялся врачом и сообщал о жутких авариях. Он собирал чужую боль, как коллекцию, и она на время заглушала его собственный, постоянный, животный страх.
Однажды ночью, после особенно изощренного троллинга, в личные сообщения пришло уведомление. Отправитель: «R.»;— Интересный экземпляр. Предлагаю сделку. Твоя душа в обмен на избавление от клетки.
Саша, уставший и циничный мужчина, фыркнул. Еще один нытик. Он уже начал печатать ядовитый ответ, как на экране появилось новое сообщение: Твой последний анализ крови. Гемоглобин 128. Тромбоциты в норме. Смотри.;И он посмотрел. На своем медицинском портале, под его паролем, красовались идеальные цифры. Анализ был датирован сегодняшним числом. В груди, привыкшей к постоянному страху, что-то екнуло.;— Прикол? — выдавил он.;— Приходи завтра в парк Жилибера. Сядь на скамейку у фонтана. Порежь палец. Если кровь не остановится — можешь уходить. Если остановится — сделка заключена.
Атеист и циник, Саша пошел туда для потехи. С собой он, по привычке, взял аптечку. Солнце припекало. Он сел на холодный камень, достал стерильный скальпель и, озираясь, провел лезвием по подушечке пальца. Выступила алая капля. Сердце заколотилось от старого ужаса. Он замер, глядя на нее, готовый залепить пластырь. Но капля не растеклась. Она застыла, как бусинка, и через секунду на ее месте была лишь тонкая розовая полоска, которая начала быстро бледнеть. Рана затянулась на глазах. Саша ткнул пальцем еще раз. Ничего. Кожа была цела.
Он ощутил прилив такой силы, такой свободы, что сдавленно прошептал: «Черт побери». Клетка рухнула.
Первые недели были раем. Он бегал по лесу, рвал руками колючий кустарник, разбивал бутылки об асфальт и смеялся над тонкими кровавыми полосками, которые исчезали за мгновение. Он был бессмертен. Но вскоре он обнаружил побочный эффект сделки. Ему перестал быть интересен троллинг. Попытки зайти на форумы и устроить хаос вызывали тошноту, словно он смотрел на детские какашки. Его яд испарился.
А потом пришла бессонница. Через месяц он понял, что сон не просто не приходит. Потребность в нем исчезла. Его тело было идеальной машиной, но сознание начинало уставать от вечного бодрствования. Мир потерял краски. Еда стала безвкусной. Он стал замечать странности. Его тень иногда двигалась сама по себе. В окне соседнего дома он периодически видел отражение.
Однажды, выйдя ночью в магазин, он увидел Его. На пустой парковке стояла высокая, неправдоподобно худая фигура. Ростом под два с половиной метра. На ней был темный, будто влажный, плащ. Лицо было скрыто глубоким капюшоном, но из темноты на Сашу смотрели два бледных, тусклых пятна — даже не глаза, а их подобие. Но самое жуткое были руки, сложенные на груди — длинные, с тонкими пальцами, только пальцев на каждой было по шесть, и они были неестественно длинными, больше похожими на костлявые лапы хищной птицы.
Саша, взрослый мужчина, почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он быстрым шагом пошел домой. Ощущение пустоты в груди стало физическим, ледяным комом.
В ту ночь, в полной тишине своей квартиры, он наконец осознал это. Ледяную, абсолютную пустоту в собственной груди. Там, где раньше клокотали страх, злоба, да даже радость, теперь был вакуум. Он был обездушен. Не в переносном, а в прямом смысле.
И пришло осознание. Настоящее, жуткое, пронзительное. Он не захотел вернуть душу. Захотеть может тот, у кого она есть. Он понял, что должен ее вернуть. Как человек, задыхающийся под водой, понимает, что ему нужен воздух. Это был инстинкт выживания на уровне, более глубоком, чем биология.
Он написал «R.». Тот ответил мгновенно.;— Хочешь вернуть? Сложно. Она уже в работе.;— Что это значит?;— Она горит. Понимаешь? Не в переносном смысле. Она горит в буквальном, самом реальном аду. И пламя это питается тем, чем ты ее кормил при жизни. Ненавистью, которую ты сеял. Болью, которую причинял. Каждое твое оскорбление — это полено в костре. Каждый слезный звонок чужой матери — канистра бензина. Твоя душа горит тем адским пламенем, которое ты сам и разжег.
Сашу бросило в жар. Он представил это. Кусочек его самого, пылающий в вечном огне, сотканном из слез его жертв.;— Я хочу ее назад! — отправил он, и это было не желание, а отчаянный крик пустого сосуда.;— Предупреждаю. Ее возврат в твое нынешнее, очищенное от болезни тело, будет равносилен вливанию раскаленной лавы в стеклянную колбу. Ты не выдержишь. Ты умрешь.;— Верни! — Саша уже не мыслил категориями жизни и смерти. Он мыслил категориями прекращения этой ужасающей, бесчувственной вечности.
Фигура в плаще появилась в комнате без звука. Она была еще выше в реальности. Шесть длинных пальцев, похожих на сучья, держали не сосуд с пламенем, а небольшой, почерневший от древности предмет. Это была глиняная табличка, покрытая стершимися клинописными знаками, которые Саша, конечно, не мог прочесть. Но самое шокирующее было не это. В центре таблички зияла дыра, и из этой дыры, как из жерла миниатюрного вулкана, извергалось и струилось крошечное, но ослепительно-яркое пламя. Оно не сжигало глину, а казалось, было ее неотъемлемой частью — вечным внутренним огнем, пробившимся наружу. От него исходил нестерпимый жар.
— Ты уверен? Это твоя сущность. Твое «Я». Таким, каким ты его сделал, — прозвучал голос, похожий на скрип старого дерева и карканье ворона одновременно.;— Да! — просипел Саша.
Существо с неподвижностью статуи поднесло пылающую табличку к его груди. Глина коснулась кожи — и не обожгла ее, а начала входить внутрь, как призрачный свиток, вплавляясь в плоть.
Это было похоже на то, как если бы в него вставили раскаленный добела лом. Боль была абсолютной, всепоглощающей. Он не закричал — его легкие сгорели в первую же секунду. Он рухнул на пол, и его тело начало корчиться в конвульсиях, несовместимых с жизнью. Он чувствовал, как пламя лижет его изнутри, выжигая остатки того холодного спокойствия, что подарила ему сделка. И в этот последний миг, перед тем как сознание угасло навсегда, к нему вернулось все.
Он снова почувствовал страх. Стыд. Сожаление. Он увидел лица всех, кого оскорбил. Услышал все свои гадкие слова. Он понял, что эта агония — не наказание свыше. Это был просто возврат. Возврат его собственной, испорченной им же души, запечатленной на вечном носителе. Он не горел в аду. Ад, в виде этой древней пылающей скрижали, горел в нем.
Когда тело Саши перестало дергаться, высокая фигура наклонилась. Из складок плаща донесся тихий, сухой звук, похожий на щелканье клювом. Шестипалая рука провела над пеплом, что остался от сердца Саши Бернацкого, будто собирая невидимые зерна.;— Интересный экземпляр, — проскрипел голос. — Но угольки еще тлеют. Пригодятся.
Оно повернулось и растворилось в воздухе, оставив после себя лишь тишину и страшную, окончательную мораль этой истории: нельзя безнаказанно потерять душу. Но еще страшнее — осознать, что ты сделал с ней при жизни, и получить ее обратно.