Последний закон

Отцы убивали друг друга.
Дети мстили за отцов. Их дети мстили за дедов.
Уже давно никто не помнил, с чего все началось.
Потом их не стало. Все умерли.
А город остался.
Он стоял на холмах, затянутый пеплом, с пустыми окнами домов, в которых теперь жили только сквозняки и полусонные кошки. Башни обуглились, кресты на церквах погнулись, но на кладбищах — свежие цветы. Никто их не приносил, а они сами, как по велению, прорастали из камня, вырываясь из надписей: «погиб за честь рода», «пал в кровавой вражде», «отомстил и был отомщён».
В один осенний вечер на главной площади появился человек.
Он был одет в длинный серый плащ и нес в руках клетку. В клетке сидела ворона, чернее ночи, с глазами, похожими на угли. Никто не знал, откуда он пришёл, но всем показалось, будто он всегда был здесь — просто стоял на площади веками, дожидаясь часа.
— Где ваши потомки? — спросил он, поднимая клетку.
Площадь ответила эхом, как старый колокол: «Все умерли…»
Человек поставил клетку на землю и раскрыл дверцу. Ворона вышла и взмыла в небо, оставляя за собой шлейф чёрного пепла. И там, где падали её тени, из земли стали подниматься фигуры. Старики, воины, дети, женщины — все, кто когда-то убивал, мстил или умирал. Они выходили молча, и их лица были бледны, как восковые маски.
Город наполнился снова.
В домах зажглись огни.
В церквах зазвучали колокола, но то был не звон радости, а стук костей.
И тогда человек снял капюшон.
Лицо его было знакомо каждому — и каждому по-разному. Один видел в нём отца, другой — сына, третий — врага. Но у всех от его взгляда холодел живот.
— Вы хотели мести, — сказал он, и город содрогнулся. — Ну что ж. Теперь будете мстить вечно.
И ворона села ему на плечо, склонила голову и каркнула, словно поставила последнюю точку.
А потом в воздухе снова раздалось эхо:
«Отцы убивали друг друга. Дети мстили за отцов…»
И стало ясно: круг снова замкнулся.
Наутро в город въехала чёрная «карета», хотя машин в нём уже не было лет тридцать. Колёса её скрипели, как старые перья, а лошади, упряжённые впереди, были прозрачные и дымные, будто сложены из пепла. На козлах сидел человек в котелке, с длинными усами и улыбкой, которая могла бы заменить свечу в канделябре.
Он остановился на площади и вежливо приподнял котелок:
— Господа усопшие! Разрешите представиться: я всего лишь посредник. Моё дело — порядок, то есть беспорядок, но по расписанию.
Толпа молчала. Лишь ворона хлопнула крылом и села ему на плечо.
— Ах, это вы, дорогая, — сказал человек. — Ну, теперь всё понятно.
Он достал из кармана длинный список, развернул его — и тот тянулся по мостовой, уходя за горизонт.
— Вижу, все вы хотите мстить. Но, как водится, порядок нужен и тут. Не может Иван Петрович отомстить раньше Сергея Ивановича, если уж тот умер при иных обстоятельствах, верно? — Он улыбнулся. — Я предлагаю очередность.
И, щёлкнув пальцами, зажёг фонарь прямо посреди площади. Пламя в нём было зелёным, и в его свете фигуры оживших покойников зашевелились, как куклы в театре теней.
— Господа, — продолжал он, — вам предстоит великий спектакль. В главных ролях — вы же сами. Вечно. Без антракта. Но не унывайте: публика у нас благодарная, публика — тоже вы.
Толпа загудела. Кто-то вспомнил, что он ненавидит соседа, другой — что его убил собственный брат. Площадь зашумела, поднялись крики, чёрная ворона закаркала громче колоколов.
— Прекрасно, — сказал человек в котелке, — вы входите в роль.
И, откинувшись на спинку сиденья, велел лошадям тронуться. Карета исчезла в пепельном воздухе, а в городе началась новая жизнь — или, скорее, новая смерть.
На кладбищах больше не было тишины. Каждую ночь ожившие мертвецы поднимались и устраивали суды, дуэли, казни, примирения и новые предательства. Днём они снова застывали в домах и подвалах, словно куклы, пока не зажжётся зелёный фонарь.
А ворона сидела на колокольне и каркала, и каждый её крик звучал как издевательский смех:
— Месть! Месть! Месть!..
И никто уже не мог вспомнить, кто был первым и за что всё началось.
Однажды ночью, когда зелёный фонарь вспыхнул особенно ярко, на площади появился новый гость. Он был высок, в изящном чёрном костюме, с лицом, которое сразу же хотелось забыть, но не получалось. Его глаза сверкали так, будто в них отражался сам пожар мира.
— Позвольте представиться, — сказал он, снимая шляпу. — Я всего лишь любитель симфоний. И ваш город звучит… слишком фальшиво.
Толпа оживших мертвецов обступила его. Каждый кричал о своей правде, о своей крови, о своей вечной обиде. Он слушал внимательно, даже кивал, а потом мягко рассмеялся:
— Ах, глупцы! Вы называете это «местью», но на самом деле — вы всего лишь актёры в дурной пьесе. Вы бьёте в пустоту, забыв текст, а режиссёр давно ушёл.
Он щёлкнул пальцами — и зелёный фонарь лопнул с сухим треском. Пламя взвилось вверх и осветило всех, кто столетиями терзал друг друга. Их лица исказились, но в тот миг каждый увидел: они одинаковы. Одинаково глупы, одинаково жестоки, одинаково бессильны.
— Вот ваш приговор, — сказал незнакомец. — Вам не дано закончить этот спектакль. Вы будете играть его снова и снова, пока не поймёте, что мстить — всё равно что пить собственную кровь из пустого кубка.
Он надел шляпу, повернулся к воронe на колокольне и свистнул. Та взмыла и села ему на плечо.
— А теперь прощайте, — произнёс он, — у меня ещё дела в другом городе. Там, знаете ли, театр покрупнее.
И исчез.
А город остался. Мертвецы продолжали свой нескончаемый суд, вечный фарс. Но теперь среди них было молчаливое знание: никто больше не зритель. Все — актёры. И выхода из пьесы не существовало.
Лишь ворона на колокольне всё так же каркала, но её голос теперь звучал, как насмешливый аплодисмент.
И тогда, когда казалось, что круг завершён, и больше некому ненавидеть, — на землю спустилась тишина.
Но тишина была не миром, а лишь передышкой.
На площади, где когда-то стояли казнённые и победители, теперь гулял только ветер. Ветер таскал клочья старых знамен, заносил пеплом ступени разрушенных домов и играл костями, что белели под лунным светом, как старые книги, у которых вырваны страницы.
И вот в эту тишину явился первый странник. Никто не знал, откуда он пришёл. Одни говорили — из пустыни, где даже скорпионы научились молиться. Другие — что из самого ада, в котором ему наскучило быть среди мертвецов.
Он был худ, высок, глаза его светились так, словно он прятал в них чужой огонь. На груди у него висел крест, но перевёрнутый, и никто не решался спросить — случайно ли это, или задумано.
Странник сел на камень посреди площади и заговорил. Сначала тихо, будто сам с собой, а потом громче, словно обращался к невидимой толпе:
— Вы думаете, смерть победила? — сказал он, подняв лицо к луне. — Нет. Смерть — всего лишь самый скучный из писцов. Она переписывает чужие истории, но сама никогда не умеет начать новую.
И странное произошло: из тьмы начали выходить люди. Кто-то в лохмотьях, кто-то в доспехах, покрытых ржавчиной. Это были те, кто давно должен был лежать под землёй. Но они шли молча, как дети, которых позвали домой.
Странник встал, раскинул руки и произнёс:
— Пусть будет новый круг. Но теперь — без отцов и детей. Теперь — только мы, бессмертные свидетели.
И мёртвые улыбнулись.
А над городом, обугленным и пустым, взошла не привычная луна, а огненное солнце, красное, как кровавый фонарь в руках палача.
И никто уже не помнил, что было раньше. Начиналась новая история.
Странник поселился в разрушенном доме губернатора. Стены его были выжжены, потолки обрушены, и лишь в одном углу стоял огромный стол — дубовый, с вырезанными на нём именами давно забытых вельмож. Именно за этим столом он собрал свой первый совет.
Собрались разные.
— Один с пробитым черепом, всё ещё держащий в руках заржавевший штык.
— Другой — в мундире офицера, но без головы: он держал её подмышкой и всё время пытался поправить на ней мнимый воротник.
— Женщина в траурном платье, глаза её были пустыми, но слёзы продолжали течь по мёртвым щекам, словно ей не дали договорить своё проклятие.
— И мальчик лет десяти с деревянной лошадкой в руках.
Странник встал, положил ладони на стол и произнёс:
— Отцы убили отцов. Дети убили детей. Теперь мы совет тех, кто больше никому не принадлежит.
И мёртвые зашевелились.
Офицер без головы загремел:
— А что мы будем делать?
Женщина прохрипела:
— Мстить…
Мальчик тихо сказал:
— Играть…
Странник улыбнулся так, будто каждое из этих слов было частью заранее написанного им текста.
— Мы будем писать законы, — сказал он. — Законы, которых никто из живых не видел.
И он начал диктовать.
Первый закон: «Никто не имеет права умирать дважды».
Второй: «Каждое слово должно быть услышано, даже если оно сказано костью или пустым глазом».
Третий: «Всякая месть отменяется, ибо уже поздно».
Мёртвые слушали, и чем дальше он говорил, тем тише становилось в зале. Казалось, что даже крысы, облюбовавшие руины, прислушивались к его голосу.
А за окнами города, где ещё вчера гремели выстрелы, вдруг раздалось странное: хриплый смех. Он катился по улицам, как ветер, и никто не мог понять — то ли это смеются сами развалины, то ли новый властитель уже начал писать пьесу, в которой живым не нашлось места.

Совет мёртвых собирался каждую ночь. Странник зажигал свечи, которых никогда не хватало, и каждое пламя вытягивалось в тонкую, почти невидимую нить — будто души самих свечей поднимались к потолку.
Но однажды за советом подглядели живые.
Сначала мальчишка-сирота, прятавшийся в руинах, потом ещё двое. Они не понимали слов, но видели: мёртвые сидят за столом, слушают, кивают и даже спорят.
Наутро слух разлетелся по городу.
— Мёртвые вернулись, чтобы судить нас, — говорили старухи.
— Это новые хозяева, — шептались мужчины.
— А может, это спасение, — надеялись женщины.
И тогда живые пришли в руины. Пришли с хлебом, вином, одеждой — как к новым властям.
Странник принял их молча. А мёртвые поднялись из-за стола, обступили людей. Женщина в трауре тронула за плечо молодую мать, мальчик протянул деревянную лошадку мальчику из живых, офицер приложил голову к груди старика, будто слушал его сердце.
А потом Странник сказал:
— Теперь законы мёртвых будут и вашими.
И зачитал четвёртый закон:
«Каждый живой обязан помнить: он — должник мёртвых».
Город подчинился.
В лавках начали появляться таблички с цитатами из новых законов. Дети учили их в школах. Священники вместо молитв произносили формулы совета.
И никто уже не мог сказать — кто правит городом: живые или мёртвые.
Город привык.
Живые строили дома по указу мёртвых, женились и разводились по их формуле, хоронили умерших только после «разрешения совета». Даже дети перестали бояться кладбищ — они бегали между могилами, как по площади.
И всё же однажды мёртвые собрались дольше обычного. Голоса их становились всё громче, свечи в руках Странника чадили и трещали. В конце он, бледный как полотно, вышел к народу и произнёс:
— Совет принял пятый закон.
Толпа стихла.
— Живые обязаны отдать мёртвым самое дорогое: время.
Сначала никто не понял. Но вечером, когда городские часы пробили полночь, стрелки остановились. Весь город застыл: ни солнце, ни луна не двигались по небу. Время ушло — его забрали те, кто вернулся из-под земли.
Дни перестали сменять ночи. Люди ели хлеб, который не черствел, пили вино, которое не заканчивалось, но дети не росли, женщины не старели, мужчины не уставали. Город оказался в вечной петле.
И только мёртвые улыбались — впервые за века.
Ведь теперь они получили всё, чего им не хватало при жизни: бесконечность.
А живые… живые поняли, что стали пленниками.
И вот тогда в город вошёл Он. Никто не видел, как и откуда. Сначала заметили только чёрного кота — огромного, с блестящей шерстью, который сидел на крыше мэрии и глядел на площадь, будто на шахматную доску. Потом появился и сам Хозяин: высокий, в чёрном плаще, с узкой ухмылкой на лице.
— Ну что, господа хорошие, — произнёс он, обращаясь сразу и к живым, и к мёртвым, — доигрались? Вы хотели вечности? Так вот же она: улицы, полные вечно одинаковых дней. Вы хотели справедливости? Получите — теперь все равны: и мёртвые, и живые. А главное — скука вам обеспечена на века.
Толпа молчала. Даже Странник, обычно храбрый, спрятал свечу за спину.
— Ха! — дьявол щёлкнул пальцами, и фонари вспыхнули чёрным пламенем. — Я пришёл не ради вас, а ради зрелища. Ваша история — лучшая комедия, какую только можно сыграть на этой земле. И знаете, что смешнее всего? — он склонился к первому ряду живых и мёртвых. — Что никто уже и не помнит, зачем всё началось.
Он рассмеялся так, что окна домов зазвенели, а каменные ангелы на кладбище прикрыли глаза крыльями.
— Ну что ж, наслаждайтесь, дорогие мои, вечным городом без времени! А я пойду дальше, у меня ещё спектакли: в одном месте учёные спорят о бессмертии, в другом политики — о справедливости. Поверьте, ваши игры — всего лишь маленькая репетиция.
С этими словами Он исчез, оставив кота, который мяукнул по-человечески и лениво потянулся.
Город остался неподвижным, как театральные декорации после финала.
Живые и мёртвые глядели друг на друга и впервые подумали: может быть, самое страшное наказание — не смерть, и даже не жизнь, а вечный антракт.

Эпилог
Я сижу при свече и пишу эти строки в тетрадь, где почти нет чистых страниц. Мои пальцы дрожат, а чернила ложатся криво, словно не хотят фиксировать то, что я видел.
Город больше не шумит. В нём нет ни смеха, ни песен, ни звонка колокола. Только ветер ходит по пустым улицам, перелистывая страницы газет, которые уже никто не читает.
Живые боятся говорить. Мёртвые — молчаливы, как всегда. Иногда они встречаются глазами и вздыхают так, будто понимают друг друга лучше, чем мы. Я стал свидетелем того, как обиды и кровь, копившиеся веками, растворились в равнодушии. Все войны закончились. Но не победой — нет. Они закончились тишиной.
И вот в этой тишине я понял: город наш стал похож на книгу без конца. Автор ушёл, зрители разошлись, а герои остались — сидеть в темноте и ждать, когда кто-то решит закрыть последнюю страницу.
Но страниц больше нет.
Я гашу свечу, и мне кажется, что сам становлюсь частью этой истории. Может, завтра меня тоже не отличат — живой я или мёртвый. Но пока я пишу, я ещё существую.
И если кто-то когда-нибудь найдёт эти слова, пусть знает: самое страшное — не ненависть и не смерть. Самое страшное — пустота, когда отцы забыты, дети без памяти, а у истории нет начала и конца.