Проповедь

Автор выражает благодарность священнику Максиму Шумлину, за консультации при написании рассказа.



- А что дед Игнат, взаправду гуторят, ежели шерсти клок выдрать от осла, на котором, сидел отец Илларион, да заварить её в кипятке, то от всех хворей помогает? – спрашивал у своего деда отрок Иван.
- Ты Ивашка, сказки больше слухай! Шерсти клок… скажешь тоже... А от кого же речи такие шли? Небось бабы у колодца языками трепали… – усмехаясь сквозь седую бороду, отвечал Игнат.
- Не-а, на рынке деды говорили.
- Это какие?
- Да те, что рыбой торгуют на углу.
- А-а-а… Эти люди сведущие, один даже в Петербурге был. Царя видел! – подняв указательный палец вверх для убедительности произнёс дед Игнат, - Но я слыхал, будто отец Илларион сподвижничал и святости достиг, так что любые чудеса может делать.
- Прямо любые? – открыв рот от удивления повторил Иван.
- Ну да. Вона недавно в Трещенке был, так там баба родить не могла, он помолился и всё разрешилось. Здоровых двух богатырей произвела.
- А сама? – с нескрываемым любопытством, продолжал пытать его Ваня.
- А что сама? Гуторят хорошо всё с ней, только заикаться начала. А кто знает, может она и до того слова чирикала? – отвечал Игнат.
- А вот ещё…зуб у меня хворью по ночам тревогу наводит…
- Поможет, конечно. Дело верное. Ну ладно, ступай Иван, лошадь впрягай, нечего лясы точить. Вот будет он у нас в Заимках, тогда и сам у него испросишь.
- Будет он меня слухать. Нужон я ему больно.
- Дык ему обо всех забота есть, не откажет.
Иван встал и вышел на улицу. Дорогой он, что-то говорил сам с собой, пока не скрылся в сарае где стояла лошадь.
Игнат обвёл взглядом старую избу и подумал: «Вот бы деньжат Господь послал. Уж я бы тогда хоромину справил, а то моя дряхлеет уже, да и под солому крытая.»
Потом кряхтя встал с табурета, да набрав черпаком воды со дна ведра произнёс вслух: «Нужно будет испросить отца Иллариона про Благодать Господа. Возможно ли такое, чтобы послана она была в виде денег на хорошее дело? Ежели так, то дам ему медный пятак, пущай молитву справит. Отца Иллариона зараз Христос услышит, а там глядишь и изба будет с резцами не хуже купеческой.»
Выпив воды с черпака, Игнат вышел во двор.
День стоял на редкость чудесный. В воздухе пахло цветущем вишнёвым садом, что рос у купца Емельяна Агапова. Молодая апрельская зелень пробивалась с ещё вчера спавших веток и темной земли. Мимо пролетела пчела, деловито жужжа и несколько раз словно подпрыгнув в воздухе скрылась за старой конюшней, где Иван запрягал лошадь.
 Игнат вдохнул ноздрями свежий воздух и повернувшим лицом к вишнёвому саду стал рассматривать его. На фоне зелёного луга и чёрного распаханного в зиму поля, сад виделся ему белым островком нетронутой зимы. Каждый год в это время он искренне удивлялся этому, и, хотя был далеко не молод, не переставал мечтать, как такой же сад будет у него во дворе. Он даже однажды пришёл к Агапову и просил побегов для себя. К своему удивлению Емельян пообещал, что даст их «под зиму» и ему нисколько не жаль. Однако, к зиме Игнат уже забывал о своей мечте, а каждой весной видя цветение, вновь клял себя, что не взял у купца молодых вишен.
Любуюсь соседским садом, он заметил, как на дороге показались две фигуры одна сгорбленная верхом на осле, другая же длинная широко и размашисто шагая, то и дело старалась обогнать первую…

***
Жёлтая от песка дорога уходила в даль, теряясь за горизонтом. Мерный ослиный ход наводил морок сна на отца Иллариона, который будучи в наставниках у молодого священника иеромонаха Павла держал путь в отдалённую деревню.
- А чего это мы в Заимки? Нужны они нам больно?
- Павлушка, нет у них в церкви священника, а в Трещенку, не наездишь, вот и дадим им утешение и Слово.
- Ладно бы там город, а то деревня рыбацкая, два кола да солома. Каменного дома почитай нет не одного.
- Дом есть из кирпича, у купца ихнего, вот только имя запамятовал. Эх, грех душе моей, как же его… Ночевал я у них в доме, да харчевался. А ты гордыню брось свою, всё люд христианский, нет разницы где Слово Божье нести.
- Да я с радостью. Я, почитай, все книги перечитал сто раз, что при храме были. Я знаешь, как понесу слова Христа, люди рты разинут, вот.
- Якай поменьше. А то, что читал это хорошо. Главное мудрить, да не перемудрить.
- Прости меня. Всей душой хочу проповедовать. С тобой вот, напросился у отца настоятеля. Да и он говорит: «иди с преподобным, сам уподобишься».
- Ну ты сперва гляди больше, а что до проведи, так, пожалуй, можно, сан у тебя есть, глядишь с твоим книжеем в патриархи выбьешься.
- Не хочу в патриархи! Хочу, как ты с людьми...  Чтобы смотрели они вдаль и ждали отца Павла на осле, как вот тебя… - с жаром говорил молодой священник.
- Ну это как Господь положит, - сказал в бороду Илларион.
Больше разговора не вели, почти весь не близкий путь был позади, все слова были сказаны и каждый из путников погружался в свои мысли.
   Павел, приход которого имел лишь камень в основании был всецело поглощён грёзами. В своих мечтах виделся он себе неким подобием отца Иллариона, только более начитанного и грамотного. Окружали его добрые жители сел, которые видя в нем светильник Слова Божия благоговейно слушали проповедь в церкви, к тому времени уже отстроенной с величественными золотыми куполами. К каждому из прихожан мог найти он слова для того, чтобы сердце впустило в себя Христа. И даже самая «заблудшая овца» сумела бы найти, после его проповеди, дорогу к спасению души, а после с признательностью смотрела бы на проводника учения Творца и не тянулась ко греху. Он же скромно принимал благодарность стада, пастухом которым поставил его Господь.
«И чего народ в отце Илларионе усмотрел?» - задавал он часто вопрос сам себе. «Вон и книг то не прочёл всего-ничего, бегает между деревнями, коих вдоль рек почитай и не сосчитаешь.»
Павел постоянно укорял себя за эти мысли, но так и не мог полностью от них избавиться.
*   *   *

Жизнь в отдалённой деревне текла своим чередом. Однако, все от мала до велика ждали отца Иллариона. Старец приходил два раза в году. Примерно в одно и тоже он время, на протяжении нескольких последних лет, он навещал Заимки. Люди вглядывались в жёлтую песчаную дорогу. Нет ли на ней худощавой фигуры верхом на осле, коего старец кликал Ишкой. Каждый раз справляя службу в маленькой деревянной церквушке, он давал утешение болящим, справлял таинства, а порою просто проведывал. Деревенский люд и жители хуторов слушая его проведи дивились, как мог Илларион так точно да понятно объяснить столь сложное Учение.
«Иного попа слушаешь, а понять - нет разумения. Слова вроде наши - русские, а всё вместе не разобрать». – говорили они про меж себя.
Бывало и с мирскими заботами совета просили селяне. Не отказывал он никому и откуда только силы и время находил Иллприон для всех? Деревенским казалось, что знал старец всё: как гусей пасти, где снасти на рыбу в реке ставить, как зерно в амбаре сушить. Любили его люди, и он любил людей. Любовь его отличалась от слепой любви родителей к единственному чаду. Любовь Иллариона была строгой, настоящей, глубоко укоренившейся к своему народу.
Правду сказать, не обходилась и без конфузов. Вот, скажем, в прошлом году, под осень, когда верхом на Ишке, Илларион выезжал из Заимок подбежала к нему девица Меланья, дочь тележника, да как дёрнет шерсти клок из осла, Божья тварь чуть в галоп не пошла от такого над собой насилия. Заёкал по ослиному, заметался. Хотел было отец Илларион бранить её, а той и след простыл. Подумал, подумал, да не взял в ум, чего это она так. Перекрестился, и дальше поехал. На том случай этот, в его памяти затёрся до поры до времени. Мало ли чудаков на свете?
Меланья же, придя домой с гордостью принесла матери клок ослиной шерсти. Та, заварив его в кипятке дала мужу, который маялся животом уже, почитай, как неделю. Смердел целебный отвар на всю избу, ибо помимо шерсти в нем варились ещё какие-то травы, но даже малое дитя знает, что лекарственный отвар это тебе не сота с мёдом и чем более он отвратителен, тем больше в нём пользы для тела.
Чудесное выздоровление наступило не сразу. Однако на пятый день, аккурат к воскресенью, глава семьи был уже вполне здоров, за что благодарил свою умную жену и сообразительную дочь.
- И кто это тебя надоумил, Варвара, - спрашивал он супругу, - заварить ослиной шерсти?
На то жена ему отвечала:
- Дык то ж не просто ослиная шерсть! А волосья от Иши, на ём чудесный наш старец Иллариона ездит. Вона он скольких молитвами лечил. А то как не будет его здесь и хворь какая на нас навалится? Либо некогда ему? Тут то можно немного себе припрятать шерсти от благодатного ослика.
Я вот как разумею. Коли есть святой, так все вокруг него в святости. А кто ближе всего к нему?
 - Христос? – неуверенно отвечал тележник.
- Экий ты неразумный, Семён. Понятно, что Господь… Я про то в миру, кто ближе?
- А… Ну понял, - почесав затылок виновато отвечал мужик, -  Верно, ты говоришь. Он без осла то в памяти и не видится мне! Надо бы запас дома иметь…
На том и порешили. А чтобы соседи не завидовали решили супруги не говорить никому. Да разве удержит язык в узде девица, которая добыла для отца чудесного спасения от позорного недуга? Меланья подружкам, те братьям, братья отцам, те на рынке у причала рыбакам и пошла слава по всей деревне. Да не только в Заимках, но и Трещенке, а куда далее, кто знает?


*  *  *
- Вот и добрались, Павлуша мы с тобой до Заимок, - сказал, сделав глубокий вдох старец Илларион.
- Не близко… И так два раза в год объезжаешь все рыбацкие деревни? – спросил иеромонах.
- Ну а что мне в стенах сидеть? Я же не каторжный. Что мне уверовать в Бога, и сидеть, ждать пока болящие духом сами придут? Нечто можно до того доводить? Священник должен проповедовать веру Христову народу, а не пуп свой по кельям разглядывать, да за стенами и лесами городится от мира и люда православного. Ежели соль отдельно от еды держать, то какой в ней прок? – отвечал старец.
- Эко ты выводишь отец Илларион, по-твоему и владыка наш…
- Да меня как раз, владыка благословил, и отправил проповедовать в деревни дальние, где служить некому, когда мне годов было вона как тебе. Я сперва не дюже желал, а теперь своё служение в том вижу, а может иные в другом. Вот и поступаю согласно своему скудному разумению и вере, – перебил его Илларион.
- Ясно. Признаюсь, тебе…
- Знаю, знаю. Вот хоть сейчас начинай…, - снова перебил его Илларион.
- Что знаешь? – недоверчиво спросил иерей.
- Что церковь твоя не готова, а пыл проповедника не даёт твоей душе покоя.
- Верно. А начинать то что?
- Ясно дело, проповедь. Вот священник, а вот народ, - обвёл рукой деревню старец, - ну и неси слова Христа, сан у тебя подходящий. Чего тебе ждать?
- Нешто можно вперёд тебя речи вести?
- Можно. Я сперва думал, дабы ты смотрел, но так разумею, что смотреть то ты сможешь, а вот увидишь ли… А тут самый раз…
- Так стало быть можно?
В ответ Илларион головой кивнул, и черноризцы въехали в деревню.
***
Народ весело приветствовал процессию, кто-то подходил ближе и просил становиться гостем на ночлег. Одна из женщин предложила отобедать с дороги.
- Ну что, где Павлуша остановимся? – спросил Илларион.
- Ну вот, баба предлагала у неё от харчеваться.
- У неё нельзя.
- Отчего так?
- Да это Мария, она с матерью старой живёт, да детей толи пять, то ли шесть. А звала потому как душа добрая, да умом не богата. Мы, почитай, их объедим.
- А у кого тогда?
- Подскажу. Пошли к купцу, заодно и имя его вспомню. Он мужик зажиточный и набожный, от него не убудет.
Впрочем, до дома купца они не дошли, по дороге встретив деда Игната, по его просьбе решили заночевать у него. Да испросить у Господа чудесного исцеления Ивашкиной зубной боли.
Дед Игнат растопил баню и угостил, чем Бог послал, служителей Христа. Попарив в бане гостей за обедом дед решился завести разговор.
- И надолго, отцы, вы к нам? – заискивающим голосом спросил он.
- До конца поста. Вот на Пасху отслужим в часовне службу и назад, - отвечал Илларион.
- Дело нужное, а то сами знаете, у нас то с церковью всё никак, одна надежда на утешение - ты отец Илларион.
- Будет тебе Игнат, не я Господа за руку сюда вожу, а вы молитвами, да делами благими Свет проливаете на землю, что под вами.
- Ну тебе видней. Я человек земной, но без тебя нам худо. Стар ты уже, я вот давеча думу думал: А то как тебя по старости Господь призовёт, нам то как быть?
- Нашёл об чём думать… Забот что-ль мало у тебя? Внуков имена запомни, а то один Ванька всё у тебя в любимчиках.
- Ну уж не серчай, отче. Знаю, что ты по натуре не злобливылий. Ну а все-же? - не унимался Игнат.
- Да, я, Игнатий, и не злюсь вовсе. А то разумею, что Господь сам знает кому и где быть надобно. Меня не будет на свете, так вот смена моя, - сказав так Илларион указал на молодого монаха, который казалось не слушал собеседников и ел постный грибной суп.
- Ентого? Молод он дюже, - не сдержался дед.
- Ну, зато книжием силен, а то как отец Павел не подойдёт, Господь усмотрит кого. Одним словом, не твоя это забота. Да и я пока на покой не собираюсь Понятно?
- Так-то понятно… Отцы чаю подавать после бани? Знатный чай, травный, такой только жена моя могёт делать!
- Благодарствуем, можно и чаю, - ответил за всех молодой священник.
Но едва отец Павел договорил, как странный вой донёсся из конюшни, где, казалось, выл какой-то совершенно незнакомый зверь…

***
Иван вернулся к вечеру. Распрягая натруженную лошадь, и страдая от зубной боли обнаружил в конюшне Ишку мирно жевавшего свежего сена.
«Вот это гость у нас! И бегать не надобно, вот оно чудное Христово исцеление от недуга моего» - обрадовался Иван.
Осел заподозрив неладное подозрительно смотрел на Ивана, который торопливо мыл лошадь. Наскоро доделав дело, да кинув охапку сухой травы уставшей кобыле, он недолго думая подошёл к ослу.
Осел прянул ушами и попятился, семеня копытами, пока не упёрся в стену.
«Ну что ты Иша, сам отец Илларион на тебе катается. Убудет от тебя что ли, а мне какое облегчение сделается. Меня зуб одолевает вона как. Меланья-телележница, отца так спасла от лютой смерти. Может и я помру, если не шерсть святая.» - ласково говорил Иван с напуганным ослом пытаясь его погладить.
Ишка недоверчиво смотрел на Ивана всё больше вжимаясь в стену серым задом. В этот момент Иван резко дёрнул клок шерсти от ослиного бока.
Осознание боли пришло к Ишке не сразу, он только было открыл свою ослиную пасть, дабы издать протестующий звук, но в тот самый момент Иван дёрнул ещё раз, а потом ещё и ещё…
Ишка заметался, затем завыл, голосом, которым не один уважающий себя осел не владел в обычном своём состоянии, а потому обитатели дома не сразу поняли, что это за зверь такой воет.
Иван с пучками шерсти быстро погасив лампу выбежал из конюшни, на своём пути встретив иеромонаха и деда Игната.
- Ванька тащи ружо, да образцы снимай, верно оборотень в там, - испуганно сказал дед.
- Да, не. Это осел с кобылой не поладили, - юлил Иван.
- Они там раздельно стоят? – взволновался молодой священник.
- Не извольте беспокоиться отче, всё чин по чину, - ответил Ваня.
Дед Игнат зайдя в конюшню с отцом Павлом осмотрели животных. Лошадь мирно жевала траву не подавая, признаков беспокойства.
 Осел стоял в самом углу, пытаясь слиться со стеной, но следов насилия на себе не имел.
- Наверное кобылы испугался. Мнительной натуры Иша ваш, отец Павел, - выдал дед Игнат.
- Да сам не возьму в ум, с чего это он так… - недоумевал монах.
Иван же, припрятав шерсть, подумал, что было бы впредь неплохо взять ножниц овечьих, ведь шерсть можно остричь с осла, не причиняя зверю боли, да не поднимая шума. Мысль эта прикипела бы к Ивану, если не зубная хворь.
Войдя в избу с дедом Игнатом и монахом, Иван увидел отца Иллариона.
- Здравия тебе, святой наш отче Илларион, - поклонился в пояс Ивашка.
- И тебе в здравии быть, только не святой пред тобой, а грешник, - ответил старец.
- Мы тут тебя за святого почитаем, но ежели ты говоришь, то не буду тебя так называть, - сконфузился Ваня и вновь поклонился.
- Будет тебе шаркаться, поздоровался и ладно, не министру челобитную подаёшь, а с гостем беседуешь. Лучше скажи, что там с зубом у тебя? Дед твой сказал: ждал ты нас. Неужто до кузнеца боязно идти?
- Все так. Верю поможет мне старец свя… Илларион.
- Нет. Не могу я сделать ничего, акромя просьбы в молитве произнесённой Господу, а там как Он положит, так тому и быть. А тебе мой совет, сходил бы к Василию в кузню, глядь уже бы и не маялся.
- Ну пойду, коли ты не можешь.
- Не могу, но помолюсь за здравие хозяйского внука, а утром в кузню ступай.

****
Не успели пропеть петухи, а Иван был уже на ногах. Он то и дело щупал нетерпеливыми пальцами щеку. Ощущение боли не прошло, хотя, как ему казалось, стало легче.
«Возможно ли такое, чтобы по молитве отца Иллариона Господь лишь облегчил хворь? Может ли Бог делать, что-то наполовину?» - подумал Ванька.
Затем его мысли вернулись к ослиной шерсти и он, достав спрятанные волосы Ишки, решил заварить их в кипятке. А чтоб не увидели домашние решил сделать это не в хате, а в роще неподалёку, взяв из дома только малую лохань.
Сырые от росы ветки горели плохо, костёр то и дело задувало ветром, но всё же вода, в лоханке, хотя и не без труда, стала подкипать.
«Интересно сразу нужно было кидать шерсть в воду или нужно дождаться пока пузыри пойдут? Эх Мельку спросить нужно было... Как там мать её делала?» - досадовал Иван.
Иван бросил щепоть шерсти в кипящую воду, затем подождав пока «чудодейственное» варево немного покипит, затушил костёр.
«Ну выручай ослиная шерсть.» - сказал вслух Ванька и отхлебнул из лохани.
Зуб дёрнуло от боли несколько раз. Затем Иван вспомнил, как обещался отцу Иллариону показать зуб кузнецу.
«Думаю и так хвороба пройдёт, но нужно не грешить. А значит, раз обещался зайтить к кузнецу, то нужно идтить.» -  Иван отнёс лохань до дому и отправился к кузне, попутно стараясь не попадаться на глаза деду Игнату, дабы тот не озадачил его каким-либо делом.
 Дорогой Иван встретил Меланью, когда та шла к колодцу.
- Здорова, Ванёк - сядь на пенёк! – весело поддразнила девица.
- И тебе привет Мелаша –  простокваша, – ответил парень и заулыбался.
- Что зубы скалишь, али хвороба твоя прошла? Почитай старец Илларион за тебя Богу слово замолвил? – спросила Меланья.
- Было такое, да не только! – хитро прищурившись ответь Ваня.
- А чего же ещё?
- Много знать хочешь… - дразнил её Иван.
- Ну скажи! Старец Илларион чудо сотворил?
- Он слово мудрое сказал!
- Какое же?
- Да, вот гуторит, что у каждой девки, есть невидимый хвост! И на хвосте том сидит бес любопытства и ею правит, - засмеялся Иван.
- Брешешь ты всё! Не мог он такого гуторить. И брехня твоя - грех. За то в аду тебя за язык повесят и жарить будут! - обиделась Меланья.

- Пошутил я. Не брехал, вовсе.  А коли знать хочешь Мелька, старец то ослика свого у нас держит. А ты как-то хвастала, что шесть Ишина твого батьку с «того света» вернула. Я значит, надёргал волосьев от Иши, сварил отвар и принял его в утробу.
- Да, ладно… И как отступила то хвороба твоя?
- Ну дык, рано пока говорить, но полегчало…
- Ванюша. Вот бы мне шерсти клок от ослика.
- Неужто хворает кто у вас?
- Слава Богу нет. Ну а то как захворает, что делать тогда?
- Чего это я должен чудесной шерстью с тобой делиться? Что ты мне сестра родная или кума дочь?
- А, давай меняться? Я тебе скажем, колбасы телячьей, что батька коптит, а ты мне шерсть.
- Чудную шерсть за палку колбасы? Неужто я на полоумного похож?
- Ну две? И я тебя дразнить не буду цельный месяц и… в щёчку поцелую.
- В щёчку… Ну ладно, только про шерсть никому, дед с меня три шкуры спустит, коли узнает, как я гостевого осла…
- Хорошо, только и ты молчёк, а то и меня девки задразнят, коли узнают, что я тебя в щёку целовала.
- Тогда я к кузнецу, а ты на вечерней зорьке к старой водяной мельнице приходи с колбасой, а я шерсти возьму.
- Спасибо Ванюша, - сказала Меланья и весело побежала с вёдрами к колодцу.
***
Солнце ещё не закончило подъем, но припекло уже по-летнему, природа окончательно проснувшись продолжила расцветать под его жаркими лучами. Деревенская дорога стала сужаться пока не превратилась в тонкую натоптанную стёжку. Её тёмная полоска, то поднималась в горку, то спускалась в овраг, пока не привела к старой кузне, на берегу речки.
Из берега в реку вдавался помост. Он был несоразмерно больше самой кузни, потому как уголь и прочие грузы привозились сюда по воде.
В самой кузне кипела работа. Удары молота и постукивание молотка сменяли друг друга. Ивану было немного не по себе от того, что он со своим недугом отвлечёт от работы так уважаемого им железнодела. Всякий раз видя производимое волшебство над податливым красным металлом он не скрывал своего восхищения.
Кузнец в работе был сосредоточен и серьёзен, но стоило ему на минуту отвлечься, как на его раскрасневшимся от огня лице расплывалась улыбка. В общении он был словоохотлив, но не болтлив. С ребятишками приветлив, с соседями излишне добр. Плату с них за свой тяжёлый труд он брал, весьма, умеренную, за что был неоднократно браним супругою. Звали кузнеца Василий, годов ему было от роду не больше тридцати. Дело своё любил, и на судьбу не роптал.
- Здорова, дядка Василий, - отворив дверь кузни громко крикнул Иван пытаясь перекричать звон кузнечной работы.
- А-а, Ванёк! Здорова, - ответил кузнец, мельком глянув на гостя, - с чем пришёл?
- Да, вот зуб у меня… - начал было Иван.
- Тогда, сядь вон на скамью, хош тута, а хош на улице, ежели жарко. Мне пока он алеет добить нужно, - Василий кивнул на красный, но уже узнаваемый лемех плуга.
- Я тут, лучше. Дюже любопытно, - ответил гость.
Тук, тук, бам! Тук, тук, бам! Удары молотка сменяли удары молота. Человек не посвящённый в кузнечное дело думает, что кузнец коренаст и плечист должен быть от постоянной тяжёлой работы, оно то верно, конечно. Однако, всегда забывают о молотобойце первом кузнечном помощнике. Вот кто силен! Попробуй-ка сам такой махиной управься. Иной человек день помается и Богу душу отдаст, но ежели не сразу так нахрапом махать как полоумный, а постепенно приучать себя, то сноровка да сила в руках непременно появятся.
«Силен кузнец, а вот подсобник Василия, пожалуй, посильнее будет» - думал Ваня.
Затем взгляд его переместился на красный лемех.
«И чего это они его колотят?  Ведь готов уже». – мысленно недоумевал он.
Прошло ещё добрых четверть часа. Лемех то и дело попадал в печь, когда начинал темнеет. Затем покинув её делался ещё краснее и опять: Тук, тук, бам! Тук, тук, бам! Наконец лемех несколько раз опущен в ведро с водой где, издав протестующий шипящий звук успокаивался, будто смиряясь со своей судьбой ходить под пахарем и помогать людям растить хлеб.
- Ну что там с тобой сталось? – беря черпак с водой спросил кузнец.
- Да вот. Зуб, - открыв рот показал Иван пальцем.
- Пойдем на свет, не видать тут нечего, - ответил Василий.
Они вышли из кузни и Ванька сев лавку, которая стояла у входа показал на свой зуб.
- Да тут вроде нет ничего, - внимательно смотря на зубы говорил кузнец.
- Отец Илларион помолился вчера. Может помогло, - неловко ответил Иван.
- Давай я тебе гвоздиком всё зубы обстучу, а ты скажешь, когда больно будет?
- Да вот тут сбоку болело, - Ваня ткнул пальцем в десну.
- Ага. Вижу. Вот так больно? А вот так?
Кузнец с осторожностью постукивал гвоздём по зубам и к удивлению Ивана, зубы не болели. Но когда он нажал пальцем на припухлость, то боль вернулась к Ивану, хотя и не была так невыносима, как вчера.
- Вот тут, немного больно, - отозвался он
 - Ага вижу, ща Ванюшка потерпи немного,
Кузнец взял длинное шило подержал его в огне, затем промыв водой подошёл к болящему.
- Недолго тепереча страдать осталось, зубы целы твои.
- А сильно больно будет?
- Как комар грызнёт, - улыбнулся Василий.
Иван вздохнул и открыл рот. Кузнец ткнул шилом, затем тихо ругнулся и что-то сковырнул. Ивану на миг сделалось не по себе, затем он почувствовал кровь во рту.
- Вот и все чудеса! – радостно произнёс кузнец, доставая рыбью кость, застрявшую во рту под зубом.
- Все уже? – недоверчиво щупая щеку спросил Иван.
 - Ага. До дома придёшь, ромашкой поласкай дня три. Как это ты не заметил, что кость вошла в рот?
- А я когда рыбу ем, себя не помню, дядка. Спасибо тебе.
- Отцу Иллариону от меня поклон, передай. Да вот ещё. Службу мне сослужи снеси гвоздей к Семёновой избе. Мне все недосуг, работы много, а завтра вербное, трудиться нельзя.
- Всё сделаю, - ответил Иван.


***
 


Деревня непривычно опустела. Маленькая церковь на её окраине не могла вместить всех желающих отстоять службу и послушать проповедь отца Иллариона. С вербными ветками в руках толпился народ вокруг двух священников. Хотя им положено стоять чуть по одаль от паствы, но кто обозначит границы? Потому стояли черноризцы в окружении людей. Илларион доверил творить службу отцу Павлу. Молодой священник с рвением, которое присуще всякой молодости быстро, но твёрдо вычитал молитвы.
Затем Илларион произнёс проповедь, про то как Сын Божий войдя в Иерусалим был встречен народом, который так любил Господь. Объяснил зачем нужны православным вербные веточки в этот день и призвал держать пост до Пасхи. Люди слушали его и стояла такая тишина, что, казалось даже живность коя не имеет, веры, притихла и внимала тихому голосу отца Иллариона.
- Ну Павлуша. Я своё слово закончил, продолжишь? – обратился он к монаху.
- Помоги мне Господь! – осенил себя крестным знамением отец Павел и занял место перед паствой.
«О чём нам сейчас рассказал отец Илларион? Да о том, что люди, не имеющие страха Божьего, могут скоро меняться в решении своём, потому как нет опоры для духа в их сердцах! Не судите людей, ибо вы сами можете не ведать, что творит ваша правая рука. И прощайте им!
 Как-то к Спасителю привели блудницу. По закону её за прелюбодеяния должно было побить камнями, но разве учил Христос тому? Нет! Так вот, привели к нему блудницу и спросили, что делать с ней надобно: совместно побить камнями или отпустить? И как же было Ему ответить? Ведь ежели побить, то какой смысл в его проповедях, ибо нужно проповедовать, то что исповедуешь. А если отпустить, то тогда Он подбивает людей не соблюдать закон и его должно судить. Верно, лукавый за руку вёл первосвященников. И что же ответил им на то Спаситель? Он ответил с мудростью о всепрощении: Тот кто не имеет греха, пусть первым бросит в неё камень? Вот мудрость Господа!»
Народ слушал, разинув рты и силясь понять мудрость Господа.
- Батюшка, а «блудница» это кто? – спросил малец лет восьми.
- Это тебя покуда не касается, - ответил Павел.
- Батюшка, а мудрость то в чём? Мы то люди простые, ты нам скажи, чего делать то нельзя? – спросил Семён тележник.
- Ну как же. Вот привели к нему блудницу…
- Да то понятно. Какая же тут мудрость? Коли баба передом слаба, да загуляла, так нечего в неё всей деревней каменюками, да глудками швырять, так и зашибить недолго. Ежели муж у той есть, нехай потерпит её за гриву и будет с неё, а ежели нет, то жены тех мужиков к ней придут да скажут своё соседское слово. Прославят её так, что более не захочется зло творить, - не мог понять Семён.
- Ну тогда всё не эдак было. Есть закон человечий, а есть Божий.  Люди, могут ошибаться, как ошибались иудеи, когда кричали Пилату «Распни Его…» - пытался вразумить Семёна иеромонах.
- Ну а мы то тут причём? Всем ясно, что они христопродавцы. Вот у нас в Заимках был бы Христос мы бы его не почём не дали бы на поругание, - добавил кто-то из толпы.
Народ одобрительно загудел.
- Ты Семён не то гуторишь, - вмешался отец Илларион, - смысл, тут в прощении. Не нужно людей судить, а что касательно тебя, живи как жил, да греха большого не делай, тем и спасёшься.
- А-a-a… Тепереча понятно. Ты уж не серчай на нас, отец Павел, не поняли мы тебя. Книг то я сам отродясь не читывал, - сказал Семён.
- Да, не судите и не судимы будите. Прощайте друг другу и вам простится, - закончил проповедь молодой священник.
Народ загудел как улей и становился в очередь исповедь. Кто-то толкался с соседями споря, будто стоял здесь ранее, но в целом вели себя пристойно. Вторая очередь быстро образовалась около чаши и не прошло и часа, как деревенские стали расходится по своим делам.
Несколько сердобольных старушек уже мели затоптанный пол часовни, а отцы отправились до дому Игната, с чувством исполненного долга.
По дороге их догнал Семён тележник и поклонившись заговорил:
-  Отцы, примите полушку от меня, на доброе дело.
- Благодарствуем, но коли доброе дело сделать хочешь, то снеси лучше свою полушку до вдовьей хаты. Вот у Марии нужда в ней поболее нашего, - ответил Илларион.
- Хм, да как же мне ей денег дать? Она поди и не возьмёт, и в деревне что скажут? Мол я к вдове с деньгами пришёл. Опозорю и её и себя, - сконфузился Семён.
- Верно. А скажем наведаться к ней не одному, а с братом твоим и с соседями, да сарай подправить? Вот оно дело будет. Вам, что, пару пустяков, да и я с отцом Павлом приду, может и наши руки к чему сгодятся, - отвечал Илларион.
- Тогда завтра к ней придём. Благослови отче, - обратился он к старцу,
Илларион перекрестил тележника и ответил:
- Ладно блудить, все около. Выкладывай что за треба у тебя? – спросил старец.
- Ах да, чуть не забыл… Помолился бы ты отче за то чтобы Господь послал удачное замужество дочери моей, Меланьи - отводя взгляд вниз, отвечал тележник.
- Она девка ладная и шустрая, найдётся купец, но помолюсь.
- И богатого…
- Вот за то не буду, не серчай, не нужно вам того, а за хорошего парня, обязательно!
- Ну вот оно и ладно. Чего ещё отцу желать? – сказал радостно тележник.
***


У старой водяной мельницы Иван дожидался Меланью сжимаю в руке ослиную шерсть. Впрочем, долго ждать, лёгкую на ногу девицу, не пришлось. Хотя солнце скрылось уже за горизонтом и свет его стал покидать Заимки, но девичью фигуру, быстро идущую к мельнице было трудно спутать.
- Привет Ванюша, - едва отдышавшись молвила Меланья.
- И тебе здрасте, ещё разок, - заулыбался Ваня.
- Вот всё как обещала, - сказала она, разматывая полотенец с душистой колбасой.
- Ох, запах добрый, такую только дядька Семён могёт делать, жаль до Пасхи неделя, вот искушенье, - только и смог ответить Иван, глотая слюну.
- Батька мой, всё таит, никому не сказывает, про то как стряпать надобно, – отвечала Меланья.
- Ну а целовать?! – подставляя щеку навстречу девичьим губам промолвил Иван.
- Экий ты швидкий, целовать… Сперва шерсть покаж!
- Вот, - Иван достал клок ослиной шерсти и открыл ладонь.
- Что это? Рыжая какая-то, а осел, вроде серый... Ты случаем не с кобылы состриг? – девица недоверчиво осмотрела шерсть.
- Чтоб мне провалиться, ослиная это, от Ишки! Вот те крест!
- Смотри Ванька, обманешь, в ад попадёшь, будешь там гореть!
-  Нечего стращать, что я дитя малое? Знаю где врать можно, а где нет. Говорю тебе, дурёха - ослиная от самого Иши, а ты целуй давай раз обещала.
- Как-то маловато принёс…
- Ну дык, где мне над ним было цирюльничать? Самого чуть не сцапали. Да к тому же это осел, а не баран, там и шерсти с него…
- Ну ладно, только глаза закрой.
- Ага, прямо… Не было такого уговора, Мелька. Я значит закрою, а ты мне слюнявым пальцем в щеку ткнёшь?
- Я тоже не дитя малое, знаю - Благодать обманом не снискать, - огрызнулась девица.
Ванька почесал затылок:
- Ну ладно, закрою…
 
 
 
***
Черноризцы шли к избе деда Игната. По дороге к удивлению старца Иллариона, им более не попадались просящие. Достигнув временного пристанища служители Христа были встречены хозяином.
- Пришли… Ну и слава Богу. Отобедать не желаете? – спросил Игнат.
- Благодарствуем, можно и отобедать, - ответил Павел.
- Не серчайте… Чем Бог послал, - подавая на стол постную кашу, сказал хозяин.
- Благослови тебя Господь, - сказал Илларион.
Прочтя молитву принялись за трапезу. Отец Павел открыл для себя, что даже самая нехитрая и простая еда вкуснее многих яств, ежели подаётся после выполненного тобой долга и в окружении людей которых ты любишь. О своей догадке он сказал вслух. На то получив знак одобрения от Иллариона и непонимающую улыбку деда Игната. Пищу принимали тихо и не торопясь. Пока в хозяйском дворе не послышались шаги. То был купец Агапов, самолично явившийся к Игнату оказать своё уважение отцу Иллариону. Дед вышел во двор и впустил нежданного гостя.
- Доброго здоровья Емельян Иванович, с чем пожаловали? – спросил дед.
- Да, вот Игнат, прослышал, будто бы у тебя старец наш остановился, - ответил тот.
-  Да тута он. Ты проходи в хату.
- Благодарствую.
Агапов зашёл в избу увидев отца Иллариона низко поклонился.
- Емельян Иванович, откушать не желаете, чем Бог послал? – осведомился Игнат.
Агапов посмотрел на кашу, затем на черноризцев и ответил:
- Спасибо Игнатий, я дома отхарчевался и не за тем пришёл?
- Ты стало быть с отцом Илларионом важную беседу вести хочешь?
Емельян кивнул, а дед понимающее покинул гостей затворив дверь за собой.
- Доброго здравия, Емельян. С чем пожаловал? - приветствовал старец, радуясь в душе, что ему не пришлось вспоминать имя купца
- Доброго и тебе, батюшка наш, Илларион, - начал он -  я вот в достатке живу, а душе покоя всё нет. Посылает мне Господь и товарищей в купеческом деле честных и товар исправный и казну за товар тот. Все подати я плачу вовремя, а иные раньше срока. Уездные у меня друзьях, а в городе ряд цельный на базаре. Жена и дети в здравии. Разве тёща, дай ей Бог лет сто жития, а мне терпения, изводит, вцепится будто дознание чинит надо мною. Я же перед женой чист! А то что наговаривают будто видели меня… Ладно, я не о том… Как мне покой духа снискать, а то не ровен час и запью?
- Покоя душевного… А сам как разумеешь, отчего же такая напасть на тебе? – поинтересовался Илларион.
- Думаю, что денег на новую водяную мельницу не хватит, от того и всё беспокойство. Вот кабы ты за меня Господу слово замолвил, то я бы тебе отблагодарил, а с барышей и на храм бы не пожалел.
- Оно, конечно, спасибо. Тут такое дело, давай отца Павла послушаем, что он скажет, - ответил старец.
Агапов сконфужено открыл рот и уставился на монаха, который казалось сам удивился сказанному Илларионом.
- Ну что молчишь отец Павел? Вот народ, а вот священник, али ты запамятовал? - подбадривал старец.
Павел опомнился, посмотрел на купца и начал проповедовать:
- Как нам говорить Господь – проще верблюду пройти через игольное ушко нежели богатому попасть в Царствие Божие. Пойди продай именье своё и раздай деньги нищим, тогда будет в покое дух твой и на этом свете, и в Жизни Вечной.
Емельян открыл рот и не сразу смог ответить, затем заговорил:
«Экий ты скорый «продай, да раздай». Всё-то у тебя просто. Думаешь я Писание не читаю? Там и другая притча есть про зарытые таланты, про приумножение данного Господом. Я теперь буду говорить, а ты послушай.
Мельницу, ту за которую у меня душа болит, ещё мой дед Степан с артелью строил. Был он в крепостных и когда указ вышел, то волю получил. Волю то он получил, а вот землицы то нет. А кто такой крестьянин без земли? Это как древо без корня! Ему земля нужна иначе, завянет непременно. И вот подался он в город на подённую работу, с воды на хлеб перебивался. Затем, железную дорогу строить стали в губернии, он - туда, потому как прибытка там больше. Пять лет строили, а вернулось их, как не со всякой войны, не более половины.  Кто-то пить крепко стал на заработанное, кто в лохмотьях ходил, кое при барине даже не носил. А мой дед, не пил и не мытарил прибыток свой, а всё складывал один к одному. Как дорогу закончили, он земли купил, самой, что ни на есть плохенькой, у реки. На землице той акромя камышей не растёт ничего, но он в уме был, потому как мысль имел, ставить там мельницу водяную. Ему на железной дороге такую думку подсказал один заморский инженер. Так вот, мысль та засела в голове у деда, и он у инженера того выпытал, как её городить нужно. Сколотил артель и давай строить. Оно то звучит ладно: «строить», но и там две души к Господу на суд отправились не ко времени. Когда готова мельница была, то дед мой в долгах был, как в шелках.  Но мельница была только одна тогда в Трещенке и там без ветра никак. А тут за скромный куш, когда угодно смолоть можно было зерна, да как смолоть - в пыль, а не с крупою пополам! Как дело на лад пошло, то дед мой женился на бабке, царствие им небесное. А поскольку годов он был преклонных, то детей всего двое Бог им послал. Тётка моя, коя в год померла, да отец, чудом выживший по молитвам. Когда батьке одиннадцать было, дед уже совсем плох был и пришлось ему хозяйство принимать.
 Отец мой Иван Степанович, к пятнадцати годкам смекнул, что можно не только муку молоть за мзду, а ещё и зерно скупать, да на рынке в городе продавать. Прикупив участок, он умножил богатство деда, а затем и конюшню поставил, лошадок взял, батраков нанял.
Батраки его, это дети, да внуки тех нерадивых крестьян, коих освободил барин. Так что они равны изначально были, но по лености в люди не выбились, ни деды, ни отцы, ни сами.
Я же у отца хозяйство принял. Дом из камня соорудил уже в деревне. Не место торговое, а ряд цельный в городе имею. Торг веду не только мукой, всё что хочешь продам. Мельница, мне вовсе не нужна, но с неё все начиналось, а перестраивать нынче дорого, денег свободных нет.
А теперь ответь мне. Должен я всё продать, что потом и кровью заработали предки мои и раздать тем, кто из рода в род только ветер руками ловил и проматывал заработанное? А ежели я так сделаю, то где хлеб молоть? Будут ли они, не создав малое, присматривать за большим, али нет?»

 Молодой монах от удивления открыл рот. Во всей мудрости Писания не мог найти он ответа на такой, казалось бы, простой вопрос. Он думал, что, живя по правде разве можно иметь муки совести и просить совета об обретении покоя духа. Павел не был глуп, он понимал, это, но где жизнь Агапова пошла в разрез с совестью, разуметь не мог.
- А может ты работникам не доплачиваешь? - спросил Павел.
- Все как обещал, плачу. От лености их устал уже. Приходится ругать горе-работников, но что бы денег не заплатить не было такого.
    Тут отец Павел сдался и посмотрел на Иллариона. Их глаза встретились, после чего старец повернулся к Агапову и спросил:
- Так от нас ты чего хочешь? Раз живёшь ты по совести, мы то чем помочь можем?
- Помолись, что Господь так сделал, дабы мне хватило денег, мельницу переделать, - отвечал купец.
- И как же это? Ты же сам сказал, денег коих есть не хватит. Может спросить у Бога где тебе взять брёвен по полушку за баржу? Али работников бесплатных? Что-то я не пойму. Павлуша, есть молитвы «про баржу брёвен за полушку»? - спросил старец монаха.
- Таких не помню, - только и смог ответить иеромонах.
- Да, я батюшка не обижу, вот на храм принёс рубь серебром, - отвечал купец.
- Ну на храм, то, пожалуй, не хватит, так и мне не к чему. Хоть за рубь, хоть за червонец, а нет такой молитвы. Однако, как же помочь тебе?
- Ну просто испроси Господа, как быть мне. Не пить же в черную в самом то деле?
- А что тут испрашивать, пустяки какие у Него и без нас дел полно. Ты в достатке, оно верно конечно, но сам себе в достатке. Что от достатка твоего народу с которым ты живёшь?
- Не понимаю я тебя.
- Работники ленивые, говоришь… Бывает, такое… Лень то она у всех есть. А пошли с нами завтра вдове сарай править. Возьми рубь серебряный и отправь к кузнецу кого-то за скобами, пригодятся. А я так и быть помолюсь Отцу Небесному за покой твой.
- Ну раз помолишься, то могу прислать работников.
- Да присылай, но непременно сам приходи и топор свой прихвати.
- Сам!?
- Сам. А что тут такого? Работники твои ленивые, но уж ты то не таков. Вот и посмотрим.
- Ну так и быть. Сделаю как ты велишь. Только у неё сарай совсем никудышный, брёвен ещё немного надобно. А то гниль на новые скобы крепить разве ж можно.
- Вот и придумай, где нам до завтра брёвен взять.
- Найду. Есть у меня немного, с амбара остались… Ну будь отче, делов много до завтра, пойду распоряжусь, - ответил Агапов почёсывая затылок.
- Сегодня только дел никаких, «вербное» все же, - только и успел сказать вслед отец Павел.

Агапов покинул избу и молчание черноризцев было прервано скрипом старой двери.
- А вот и чаек, - радостно произнёс хозяин.
- Спасибо тебе Игнатий, добрый ты человек и не стяжаешь в жизни земной, - благодарил его молодой монах.
- И тебе на добром слове, спасибо. Я вот, тут подумал, может ли мне Господь, по слову отца Иллариона помочь избу поправить. Ну там деньгами или ещё чем? Я бы обзавёлся садом вишнёвым. Давно мечтаю о таком - ставя на стол старый самовар, сказал хозяин.
- Ты словно ещё жизнь одну прожить хочешь, - усмехнулся Илларион, - сам-то лет уже преклонных. Да ежели в осень вишни сажать, лет через пять только первоплода ждать. И зачем тут молитвы, сходи к купцу, неужто не даст?
- Был у него, и он обещался, да мне всё не досуг… - оправдывался дед.
- Ну а как у Господа сада вишнёвого просить, коли ты сам простого сделать не можешь?
Игнат пожал плечами, а старец продолжил:
- Ну эта изба чем тебе плоха?
- Так-то всем хороша батюшка, всем, не думай, будто я жалюсь. Но все ж, хотелось получше. Светлица что бы была, да резцы на ставнях, ещё печь поболее…
- Ну вот сам разумей, послушал тебя, неразумного, Господь и дал тебе, по молитвам. И вот изба у тебя большая и светлица. Кто её мести будет? Жена твоя в летах уже и моложе не будет. А на эту сколько дров нужно в зиму, а?
- Дык, много, поленницы две забиваю. А топлюсь так, чтобы в армяке спать можно было.
- Ну а теперь представь, вот хоромина твоя и не две, а пять поленниц дров. Ну как свезёшь? А кто их рубить будет? А спать то тебе с женой и Ивану много ли нужно места. К чему тебе светлица, коли там в Рождество холод лютый? А крышу перестилать? Нет, Игнатий. Ты как хошь, а просить я такой казни для тебя у Бога не буду.
Дед почесал затылок и ответил:
 - Верно гуторишь. Я знаешь как-то не разумел, что изба дело одно, а глаз за всем хозяйством нужен. Я всё вишен не могу посадить, почитай, как три года уже, а тут хоромина… Мне в мыслях, она будто есть и ладно, словно сама себя топит и убирает. Ну и на том спасибо, вразумил ты меня отец Илларион.

*   * *
Словно улей из пчёл с раннего утра в понедельник селяне собрались у дома вдовы. Мария виновато улыбалась и благодарила соседей за помощь.
Работами руководил Агапов. Будто капитан на барже, он встал на невысокий пригорок держа в руке топор и показывал им где и чего нужно делать, как бревна грузить, куда таскать старую солому с крыши. Черноризцы на время сменили своё одеяние на простую старую крестьянскую одёжу и помогали править сарай.
Иван привёз от кузницы скоб и гвоздей. Затем с интересом наблюдал, как ещё минуту назад стоявшие на отшибе строение было быстро и ловко разобрано на брёвна. Низовую его часть убрали и стали жечь чуть поодаль от дома. Новые же бревна, кои привёз Агапов были заменены, а старые ещё годные повторно обработали смолой.  К обеду короб сарая был уже готов.
На крышу тащили свежую солому, а углы крепили скобима. Все ладно и скоро получалось у селян, работая они сообща.
Чуть поодаль в огромном котле Меланья с матерью варила постную кашу. Увидев Ваньку девица что-то сказала ей, та одобрительно кивнула в ответ.  Меланья на время бросив своё занятие подбежала к юноше заговорила:
- Здравствуй Ваня!
- И тебе, Мелька, здорово. С чем пожаловала?
- Да вот, я всё про шерсть от Ишки..
- А что? Шерсть как шерсть, всё без обмана и вона зуб не болит. Я хоть и был у дядки Григория, да уже и не хворал вовсе. Все по молитвам отца Иллариона и чудной шерсти от осла евонного.
- Я то что, я ничего. Я разве нынча гуторила, что это не от Ишки?
- А чего тогда? - не понимал Иван.
- Да вот есть у меня дело на пятак. Вчера к матери, моя тётка приходила, справилась она в разговоре про здоровье отца. Да я ей все и рассказала, про то как мы с мамкой его отпаивали чудным зельем. Она уши то растопырила, да как скажет, что за пучок шерсти и пятака ей не жалко. Вот я покумекала. Что тебе стоит ещё немного шерсти от Ишки состричь?
- А мне то что с того?
- Ну копейка твоя!
- Это ты себе четыре, а мне копейка? Я может сам к ней приду и всё себе заберу!
- Я тебе по секрету, а ты… Ну а сколько хочешь?
- Ну три. Ежели меня изловят, то дед на горохе жить заставит, а старец Илларион верно в ад определит. А ты говоришь копейка…  кумекай, что мелешь.
- Три копейки за пучёк?
- Три и по рукам. Ножниц овечьих принеси, а то у нас нету.
- Ну ладно, три копейки, так три копейки. Тогда и шерсти не щепоть, а прямо как себе стрижёшь и за ножницами сам приходи.
- А я не гордый и не хворый, зайду, - ответил Иван.
На том и разошлись. Меланья побежала к матери и стала звать работников к обеду. К тому времени, осталось дело за малым, соломой накрыть да благодарности от вдовы послушать.
Вечером того же дня Иван, взяв у Меланьи овечьих ножниц решился состриг с Ишки несколько щепоток шерсти. Сперва осёл с опаской отнёсся к Ивану. В ослиной памяти не много места для воспоминаний, но эту боль Иша не забыл. Попятившись назад, он открыл свою ослиную пасть и хотел уже было издать протестующий звук, но тут же в эту пасть была засунута сладкая морковка. Осел жевнул, не веря во внезапное счастье, посланное ему Иваном, затем принялся есть. Ванька же достал вторую про запас и осторожно подобравшись к Ишке стал нарезать пучки. Брал он с разных мест, дабы не раскрыть своего присутствия. Осёл же подозрительно косился, но не почувствовав ничего акромя вкуса морквы, перестал беспокоиться. Иван стриг уже осторожно и не торопясь думая о том, куда он потратит вырученные деньги.
Мечтал он о красной материи на рубаху, о сапогах из сыромятной кожи, которые есть только у Агапова. Порою думал он о гармони, на которой он каким-то чудесным образом научится играть. В это время во дворе, послышался кашель деда.
«Пора заканчивать, а то дед заподозрит неладное.»  - подумал Иван, прибирая ножницы за пояс.
Выйдя из конюшни и оглядевшись по сторонам Иван увидел, как в свете вечерней зари у порога избы стоял отец Илларион, иеромонах, да дед, все трое разговаривали о прошедшем дне. Иван дивился, глядя на старца, в такой непривычной для него одежде, тот вовсе не походил на священника. Всем видом обыкновенный селянин. Простыми повадками и речью, он словно «врос» в деревню и её быт.
«Чудно, ей Богу, чудно» - подумал Иван, - «Вон он стоит на крыльце у деда и гуторит, словно сосед, а не старец святости достигший при жизни. Может люди взаправду наговаривают. Вона и он тоже так сказывал, мол грешник, как и все…».
Он этой мысли Ваньку отвлёк лошадиный храп. Он поспешно свернул состриженную шерсть в тряпицу.
Проследовав к крыльцу Иван остановился, глядя на отца Иллариона словно пытаясь в нём разглядеть, нечто отличающего его от остальных людей.
- А, Иван… Чего таращишься? - весело спросил старец.
- Да, вот гляжу и не разумею, как это ты на Заимкинсого схож, будто и жил тута всегда, - ответил юноша.
- Неужто как родной? - улыбнулся Илларион.
И тут Иван увидел, то что всё же отличало его от многих людей с которыми ему приходилось иметь дело. Пусть и одежда, и повадки его были неотличимы от деревенских, но глаза и улыбка выдали в нем какую-то необъяснимую внутреннюю теплоту и любовь. Такую можно увидеть, пожалуй, у любящего родителя. На мгновенье юноша задумался, но не ответил ничего старцу, а развернувшись пробежал мимо, пряча в Ишкину шерсть.

Весь день следующий день лил дождь, холодный словно поздней осенью.
Сырость от него проникала в каждый угол нетопленной избы, лишь к обедне, Иван затопил печь, а спустя час холод стал отступать. Деревенские дела ограничились лишь неотложным уходом за скотиной, да походом в уже почти пустую поленницу.
Люди же шли к избе Игнатия, дабы попросит отца благословления и совета.
Отец Павел дивился просьбам. Кто просил приплода для скота. Кто богатого урожая. Вечером молодой монах, не сдерживая себя более высказал свои наблюдения Иллариону.
- Ты отче али не заметил, что требы все о мирском были и не один не спросил, как спастись?
- Нужно я на глухого похож, Павлуша?
- Нет отче, не похож.
- Что можно поделать, таков уж он народ. Земной народ, о земных делах хлопочет. А ты на что? Вот и хлопочи перед Господом за него.
- А сами они?
- У них свои дела, у тебя свои…
- Я это приметил, - вздохнул Павел.
- Вот и хорошо, что ты глазом сметливый, - только и ответил старец.



***
Ближе к Пасхе народ веселел и вовсю готовился к празднику. Лишь в пятницу деревня словно затаилась. Люди старались не говорить, а многие были поглощены своими мыслями, но уже в субботу Заимки были похожи на улей, казалось все разом вспомнили, о каких-то неотложных делах и готовились в Пасхе.
  Иван бережно считал деньги, вырученные от торговли ослиной шерстью.  Получилось весьма солидная сумма, однако точно ли он посчитал свой куш сказать было трудно. По его подсчётам что-то около пяти рублей. «Вот так Пасха в том году, вот так доход от святости, а сколько людей спасёт шерсть и не сказать». - радовала Ваня.
 
Тёплая майская Пасха, порадовала селян зелёными листочками. Такая зелень бывает только ранней весной, и, казалось, сама природа разделяет чудесное воскресенье с православным людом.
Торжественно справив служение в ночь, отец Илларион с отцом Павлом в обед после, трапезы решились отбыть из Заимок.

   Первым в стойло к Ишке зашёл молодой монах, но быстро покинул небольшую конюшню зовя деда Игната и старца Иллариона глянуть, что за хворь поселилась на осле.
 - Чего это с ним, аль парша какая? - спросил он деда Игната.
- Так-то не похоже, шкура чистая, шелуди нет никакой, да и осел зажирел. А при парше, он бы чесался весь, коробился да тощал, - отвечал дед недоумевая.
- Ну ты Игнатий к животине ближе нашего, как разумеешь? - не унимался отец Павел.
- Вот хоть чего со мной делай, а не знаю. А ты чего скажешь, отец Илларион? Можешь ты в прозорливости своей у Бога спросить, чего это с ослом твоим сталось? Избавь скотину от мучения, а меня от позора, что я, мол, Ишку заморил, - говорил дед.
- Ну тут не Господа нужно спрашивать, а Ваньку кликнуть, он за ним присматривал. А то как при нём осел облысел, да видно не сразу и не везде. Вона гляньте на причинные места, да кончики ушей, там шерсть имеется во всем своём естестве, а то что около и ниже, там словно Ишу в солдаты забрили, - ответил Илларион.
- Верно, сейчас схожу за ним, он небось у Мельки дочери Семеновой трёться, в последнее время всё к ней шастает. Женить его пора, - ответил дед.
- Ах вот как, тогда и Семёна кликни с Меланьей, у меня в памяти случай один вспомнился, вот и сложить хочу всё один к одному, - сказал Илларион.
 
Спустя полчаса пришли Семён с дочерью и Иван.
Отцу Иллариону хватило и одного взгляда на Меланью с Иваном, чтобы понять, что стало с Ишкой, но он, не подав вида заговорил:
- Семён, ты уж прости нас, что оторвали тебя от праздника и разговенья, не откажи подождать нас в хате, пока я с внуком хозяйским потолкую, а уж потом и с Меланьей.
- Мне не обиду, только я не разумею, неужто они какое беззаконие сотворили? - ответил Семён.
- Ничего такого, о чем отцу, у которого есть дочь в цвете, тревожиться положено, - ответил старец.
Семён с Меланьей ушли в дом, а старец пристально посмотрел на Ивана и спросил:
- От чего Иван, Ишка мой, теперь не на осла похож, а на свинью с ушами?
Иван опусти глаза и ответил в нос:
- Я почём знаю, может застоялся и затосковал, вот и облез. А может он породы редкостной, заморской, линька у него…
- Так прямо и линька? Три года не линял, а на четвёртый, вона как кровь легла, полинял? - не сдержался молодой монах.
- Может и так. Мальцом был, зябко было. А тут вырос, разлохматился, а к лету и шерсть долой, - бубнил Иван.
- Ты Иван не юли, а то мигом в ад определит тебя Господь, - пряча улыбку в бороду сказал Илларион.
- Нет мочи врать тебе, отче, но то не я, то все тележница, Евино племя, сбила с пути. Всё она, говорит, мол: «по пятаку за пучок будем продавать страждущим».
- По пятаку? Однако, ловко… Сам бы продал, да нечего уже… А чего не всего состиригли, а кое где осталось? - продолжил дознание старец.
- Ну ушами он прял постоянно, невозможно было стричь, а с причинных мест брать, да отвар в утробу принимать, не по-христиански как-то, вот и оставил его в том виде. Да ты не думай, батюшка Илларион, я его не обижал, я почитай на полтину морквы ему вскормил, он вона какой у меня круглый стал, точ-в-точ, свин на выкорме, - оправдывался
- Значит Меланья надоумила? - спросил иеромонах.
- Она, отец Павел. Всё как в Писании, вот сбила с пути…
- Ясно всё с тобой, ступай зови Меланью и Семёна, а там подумаем о возмездии за злодейство твоё.
Иван хмыкнул носом и пошёл в хату.
Старая дверь скрипнула и оттуда вышел Семён с Меланьей.
- Ну что Семён, как разумеешь, чего это с Ишкой нашим такое? - спросил Илларион.
Семён осмотрев издали животное, не решился подойти ближе, после чего ответил:
- Я такого не видывал сроду. На хворь не похоже, но это его нужно к дохтору, в городе есть дохтор, что любую болезнь знает на скотине, или тебе слово молвить перед Творцом.
- А может Меланья прозорливей батьки свого ответит, да в цвет попадёт? - переведя взгляд на девицу спросил Илларион.
- Отец Илларион, на мне вины не много это все Ванька, он меня сбил с панталыка. А я что доверилась? Глупость для девки грех небольшой, - отвечала тележника. 
 - Вот так девка… Что делать с ними? А Семён? - обратился Илларион тележнику
- А чего они с Ванькой натворили-то? - недоумевал тележник.
- Как чего! Стригли, осла мого и продавил пучёк перьев ослиных по пятаку, почитай пол деревни теперь одарили шерстью.
 - А на что она народу та? - недоумевал молодой монах.
-  Как на что? От всех напастей помогает! - отвечала Меланья.
- Вот те на! Я Им про Христа, да про Слово Божье, а они вона как язычники… - ругался Павел.
Сёмен посмотрел на дочь и спросил:
- И какой барыш с шерсти?
- Врать батюшка тебе не стану, двенадцать рублей да полтина с пятаком. Больше медью, но и серебро имеется.
Семён только свистнул в ответ, да надвинув малахай на лоб почесал затылок.
 - А кликни дед Игнат Ваньку. Дознание закончено. Будем теперь суд чинить над язычниками, - сказал старец и подмигнул молодому монаху.
Дед поковылял в дом, но позвать внука не успел. Иван стоял подле приоткрытой двери и слышал, что говорила Меланья. Выйдя навстречу деду, он прямиком подошёл к девице и забыв про всё, стал её укорять:
- Как это у тебя получилось двенадцать рублей с полтиной, а у меня пять да россыпью сверху, когда делили три копейки мне, а тебе две?
- Ты видно Ванюша все по-своему истолковал. Ты мне шерсть продавал по три копейки за пучок, верно? - отвечала, не моргнув глазом Меланья.
- Верно, - согласился Иван.
- Ну значит честно всё, а там уже моё дело, как её делить, да почём сторговывать. На том все купцы стоят, а коли не веришь, то у Емельяна Ивановича спроси, он подтвердит.
- А ты то сама спрашивала? - не унимался Иван.
- Конечно, он и научил, когда я ему шерсть сторговывала, - отвечала девица.
- И Агапов туда же? - удивился отец Павел.
- А то как же? Ему от кручины непременно нужно было отвар хлебать! - уверенно отвечала Меланья.
Ивану нечего было возразить. Он посмотрел на отца Иллариона вспомнил, что был виноват перед ним.
- Ну что Семён делать будем с дочерью твоей? - спросил старец.
- Да, вроде не дитя уже на горохе стоять, а девка. Да и люблю я дочь, но и беззаконие чинить не можно конечно. Скажи ты отец Илларион.
- А ты что скажешь про Ваньку, Игнатий? - обратился Илларион к хозяину.
- Дык, постромками охажу, после праздника. Нечего позорить меня перед гостями. Али ты гуторь, по слову твоему и сделаем. Мне бы прощение сыскать, гость все же, а тут такая оказия вышла.
Старец посмотрел на тележника, потом на деда, затем обвёл взглядом Меланью и Ивана, глубоко вдохнул и сказал:
- Ну раз так, то нет большего для них наказания, как сосватать их, да по осени повенчать, а то они порознь, ещё чего натворят, но то родители должны порешать.
Первым ответил Игнат:
- Я ему за места отца и хозяйство принимать он от меня будет, на то уговор был с сыном моим, потому благословение могу дать за родителя. Коли Ванька согласен, Меланью в жену взять.
- Мельку в жену? Она вона какая хитрая, будет ещё мне врать, - вспылил Иван.
- Это она себе хитрая была, а когда семья будет, то её хитрость для всех станется. А будет простофиля, то всё в дом мужем добытое, по соседям разнесёт, - отвечал Илларион.
- Ну так то, она красна девка. Взять бы я взял, токма не пойдёт Мелька за меня.
- А это мы у неё спросим… - повернувшись к тележнице сказал старец.
- Я за Ванька? Да он вон какой длинный, словно дрын. На меня хитрая гуторит, а сам за шерсть говорит целуй в щеку, - отвечала Меланья
- Ну теперь-то, кто тебя в жены возьмёт? - засмеялся Илларион.
- Врёт она всё, сама предложила, - запыхтел Иван в ответ.
- Ничего не сама, - огрызнулась Мелька.
- Ты Меланья прямо говори, пойдёшь или нет, - вмешался нахмурившийся Семён.
- Батюшка, да за дрына такого, да конопатый ещё, глянь на него…
- Стало быть «нет»?
- Пойду! - ответила девка.
Семён всплеснул руками, а дед Игнат заулыбался беззубой улыбкой.
- Ну вот и ладно. Помнишь просил Сёмен у меня про замужество дочери, вот тебе и разрешилось всё. А я не держу зла на вас дети. Только чего же вы так друг друга винили, когда оба виноваты, - спросил старец.
- Раз спростил, то скажу, - отвечал Ванька, -  это я придумал, потому как тяжко городится, а когда друг дружку винят, то виновного не найти.
- Да, - подтвердила Мелька, - «друг на дружку, что черт на Петрушку», али вы не ведаете?
Черноризцы замотали головами.
***
Песчаная дорога из заимок по своим краям стала покрываться первой весенней зеленью. По этой дороге брели две фигуру одна на осле, шерсти на коем, было не много и не везде, а вторая позади первой и понуро опустив голову.
- И чего это ты, Павлуша, приуныл? - спросил старец.
- Да, вот всё думаю… Скажи мне отец Илларион, вот Христос распят был, вот Писание святое, бери читай, молись, да спасайся. А ведь ни один из Заимкинских не спросил: «Как, мол отец Павел, мне спастись и обрести Жизнь Вечную». А всё про мирские дела. Как прибыток получить, да барыши приумножить, то корову с молоком пожирней, то дочь замуж выдать поудачней. Неужто им земное важнее?
- А ты как думал? Конечно важнее. Небесное оно, когда ещё будет, а земное вот оно.
- Может в Трещенке народ другой?
- Всё тот же, - отвечал Илларион
- И живут они так, будто для них нет смерти, - не унимался Павел.
- Аминь, отец Павел. Всё верно ты подметил, но это мой народ и другого у меня нет.