Метаморфозис

 Всё началось с упругости.
Артэмас заметил это в душе после качалки. Не просто накачанная грудная клетка, а какая-то странная, чужая упругость в мышцах, мягкая подушечка под сосками. Он тогда счел это за признак идеального тонуса. Он, Артэмас, сорока двух лет от роду, дважды разведенный, отец маленькой Лины, которую видел только на фотографиях в телефоне, все еще был молод. Молод и силен. Он впитывал этот обман, как крем против морщин, который он тайком покупал в аптеке, пряча за банкой протеина.
Его жизнь была собрана из таких обманок. Он сбежал из своей маленькой, объятой войной страны, когда пришла повестка. Он называл это «тактическим отступлением», а по ночам, в поту, просыпался от гула воющих снарядов, которые слышал только он. Он яростно поддерживал свою родину на расстоянии, репостя патриотические посты в соцсетях и жертвуя сто евро в месяц волонтерам. Это была плата за спокойный сон. Еще одной платой была его машина.
Это был BMW 520i E39 в кузове седан, 1998 года выпуска, цвет «Ориентблю». Рядный 6-цилиндровый бензиновый атмосферник, объемом 2.0 литра. Он не ревел дико, как у спортивных моделей, а издавал низкое, ворчливое бархатное урчание, которое на высоких оборотах переходило в сдержанный, интеллигентный рык. В его звуке была не молодящаяся удаль, а уверенность зрелой силы, которая знает себе цену. Это был не просто автомобиль. Это был саркофаг его мужественности, его славы, его прошлого. Корпус, когда-то сиявший, как балтийский лед в ясный день, теперь был покрыт паутиной сколов и царапин. Каждая имела свою историю, как шрам на коже старого солдата. Но самая главная — длинная, глубокая, тянущаяся через правую дверь — была его тайной гордостью. Ее оставил ключ его первой жены, Марги, когда застала его в этом самом автомобиле с официанткой из паба. Ярость женщины была такова, что царапина прорезала металл до грунта. Он мог ее заделать, но не стал. Это был его трофей. Доказательство того, что он еще что-то значил, что его страсть могла вызывать такие дикие, первобытные эмоции.
Атис, его друг, качок с шеей буйвола, как-то раз, переодеваясь в раздевалке, свистнул:;— Бро, смотри-ка на тебя! Грудь колесом! Накачал, аж соски налились, как у девчонки перед месячными.
Артэмас самодовольно улыбнулся. Но внутри что-то екнуло. Это была не просто налившаяся мышца. Это была… форма.
А потом пошло-поехало. Соски потемнели, стали чувствительными, и ткань футболки начала причинять боль, превращаясь в наждачную бумагу. Под кожей, которая стала на удивление мягкой и гладкой, будто его собственный кожный покров заменили на чужой, начали зреть уплотнения. Живые, растущие комки плоти. Они росли не по дням, а по часам, как грибы после дождя. Он щупал их по ночам, лежа в одиночестве в своей съемной квартирке в Риге, и ему казалось, что под пальцами пульсирует что-то инородное, чужеродная субстанция, пожирающая его изнутри.
Он пошел к врачу. Анализы крови вернулись с цифрами, которые доктор, щурясь через очки, назвал «феноменальными».
— Уровень эстрогена зашкаливает, пролактин как у кормящей матери, — произнес врач, откладывая распечатку. — Мистер Артэмас, вы должны немедленно прекратить любую гормональную терапию, если она есть. Самопроизвольная феминизация в таком возрасте и с такими физическими данными — это…
— Я ничего не принимаю! — рявкнул Артэмас, и голос его, обычно низкий и хриплый, на высокой ноте дал трещину.
Врач посмотрел на него с нескрываемым неверием. «Врет, — говорил его взгляд. — Конечно, врет. Все они врут».
Превращение стало необратимым. Его мощные плечи как-то съежились, таз стал шире. Жир, который он так яро сжигал на беговой дорожке, теперь мягкими валиками откладывался на бедрах и ягодицах. Лицо потеряло угловатость, щеки округлились, губы стали полнее. А грудь… Грудь выросла до размера спелого персика, потом — крупного яблока. Это была уже не просто «грудь колесом». Это была самая настоящая женская грудь, мягкая, зыбкая, с темными ареолами и сосками, которые торчали сквозь рубашку, выдавая его с головой.
Он с ужасом наблюдал, как в зеркале исчезает Артэмас. Исчезал его бритоголовый череп, теперь обрамленный странным, пушистым пушком, который стал гуще и мягче. Исчезала его походка вразвалку, уступая место мелким, семенящим шажкам. Он ловил себя на том, что в разговоре жестикулирует изящнее, что его смех стал выше, а в гневе он не рычал, а верещал.
Он попытался увидеть Лину. Пришел к дому бывшей жены, к той самой, что родила ему дочь после стремительного романа, длившегося ровно столько, сколько нужно для развода и алиментов. Дверь открыла она, и в ее глазах он увидел лишь раздражение и страх.
— Уходи, — сказала она резко, пытаясь закрыть дверь. — Я тебе говорила, не приходи. Кто ты такая? Его любовница? Скажи этому ублюдку, что дочь он не увидит. Убирайся!
Он попытался что-то сказать, но из его губ, таких неестественно мягких, вырвался лишь тонкий, женский голос: «Я же это я…»
Дверь захлопнулась. Он остался стоять на лестничной площадке, в теле незнакомки, с сердцем, разорванным в клочья.
Отчаяние привело его к БМВ. Его саркофагу. Его крепости. Он сел на протертое водительское сиденье, пахшее кожей, бензином и старыми страхами. Он завел мотор, его верный, рычащий шестицилиндровый зверь. Он смотрел на царапину Марги, ту самую, гордую отметину его мужской силы, и теперь она казалась ему насмешкой, шрамом на его умершей маскулинности.
Он вырулил на пустынную дорогу у порта, намереваясь врезаться в бетонный забор. В этот момент в свете фар возникла знакомая фигура. Атис.
Артэмас резко затормозил. Он опустил стекло. Атис подошел, его лицо было искажено смесью шока и странного, хищного любопытства.
— Артэмас? — тихо произнес он. — Бро? Это правда ты?
И в этот миг что-то ёкнуло в груди Артэмаса. Не боль, а тепло. Тепло признания. Тот, кто знал. Тот, кто верил. Его лучший друг. Слезы покатились по его щекам, и он кивнул, не в силах вымолвить слово.
Атис медленно обошел машину и сел на пассажирское сиденье. Он смотрел на Артэмаса, на его новое тело, на грудь, выпирающую под тонкой тканью куртки.
— Господи, — прошептал Атис. — Так это правда. Я слышал слухи… Но чтобы так.
И тогда что-то в его глазах поменялось. Хищное любопытство сменилось чем-то темным, плотским, животным. Озверевшим.
— Ничего себе, — его голос стал грубым. — Ничего себе ты… Получилась.
— Атис? — тонкий голосок Артэмаса дрожал.
Но Атис уже не слушал. Он двинулся на него, как горная гряда, пришедшая в движение. Его огромная ладонь вцепилась в затылок Артэмаса, пригибая его к рулю.
— Нет! — взвизгнул Артэмас. — Атис, что ты делаешь? Это же я!
— Молчи, дрянь— прохрипел тот ему в ухо, и его дыхание пахло пивом и потом. — Теперь ты не «я». Теперь ты моя шлюха!
Начался кошмар. Сила Атиса была чудовищной. Он отшвырнул Артэмаса на пассажирское сиденье, тяжелой тушей придавив его хрупкое, изменившееся тело. Сквозь шум в ушах Артэмас слышал треск ткани своей куртки. Холодный ветер с моря гулял по его обнаженной коже. Пальцы Атиса, грубые и мозолистые, впивались в его новую, мягкую грудь, сжимая ее до боли.
— Нет, остановись, пожалуйста! — он плакал, брыкался, но его силы были ничтожны против этой глыбы. Это было не сопротивление, это была агония.
Атис рычал что-то нечленораздельное, его лицо было искажено гримасой похоти, в которой не было ни капли человеческого. Он рвал с него одежду, и каждый звук рвущейся ткани был похож на звук рвущейся его старой жизни. Он перевернул его, прижал лицом к холодной, пахнущей бензином кожей сиденья.
Боль, когда это случилось, была ослепительной, белой и горячей. Это была не просто физическая боль. Это было насилие над самой его сутью, над тем, что от нее осталось. Его новое, уязвимое тело рвали на части. Он чувствовал каждое движение, каждый толчок, каждый грубый вздох Атиса у себя за спиной. Он видел в полумраке салона ту самую царапину на двери, и теперь она казалась ему входом в ад, который он сам для себя приготовил.
Это длилось вечность. Вечность унижения, боли и полного крушения всего, что он когда-либо знал о себе, о дружбе, о мире.
Когда Атис, наконец, закончил, он просто отодвинулся, поправил штаны и, плюнув на Артэмаса вышел, хлопнув дверью. Он ушел, не оглядываясь.
Артэмас лежал на сиденьях своего БМВ, в луже собственной крови и семени. Все тело горело огнем, кости ломило, а между ног пульсировала рана, такая же глубокая и неизгладимая, как царапина на двери.
Он медленно, с нечеловеческим усилием, приподнял голову. Глаза зацепились за неоновую вывеску на стене какого-то склада напротив. Розовые и голубые буквы мерцали в балтийской ночи, рекламируя какой-то стрип-клуб или секс-шоп. Надпись гласила:
«Что такое Мужчина? А что такое Женщина? Существует только ваша сексуальность».
Артэмас лежал в своем саркофаге, в теле, которое стало его могилой и его позором. Он смотрел на эти слова, и по его окровавленным губам поползла медленная, слабая улыбка. В ней не было ни счастья, ни облегчения. Только горькое, последнее прозрение. Прозрение, которое приходило слишком поздно.
Он что-то осознал. Возможно, то, что все его жизнь он играл роли — мачо, беглеца, молодящегося старика, патриота на расстоянии. А теперь сыграл и эту, последнюю роль — жертвы. И все эти роли были о сексуальности. О той самой силе, что вознесла его и что в итоге его и уничтожила.
Улыбка застыла на его лице. Глаза, еще недавно полые от ужаса, остекленели. Неоновый свет вывески отражался в них, розовый и голубой, не давая ответа, лишь констатируя чудовищный, окончательный факт.
Артэмас умер. И вместе с ним умерла и та девушка, в которую он так и не успел превратиться до конца. Осталась только сексуальность. Голая, жестокая и абсолютно одинокая.