Девочка с маковым венком. Глава 2. Забытые сны

II


Когда я открыл глаза, то не сразу понял, что настало еще одно утро в моей жизни. Сердце бешено колотилось. Казалось, стоит только вглядеться, и увидишь, как оно пульсирует под кожей. Голова норовила припасть к подушке, руки дрожали. Пока я приходил в себя, где-то негромко постучали. Недолгий, тревожный звук – в нем, тем не менее, различалось какое-то послание, словно зашифрованное азбукой Морзе.

Я через силу поднялся, проковылял к двери и посмотрел в глазок. На площадке никого не оказалось. Захлопнулась чья-то дверь. Наверное, женщина из соседней квартиры вышла проверить, все ли здесь в порядке.

Было чувство, будто я напился до чертиков и не мог стоять на ногах. Обрывки вчерашнего дня проплывали перед глазами, не вызывая никаких эмоций. Живот сводила судорога, а в горле стоял неприятный ком. Я осторожно прилег обратно и перевел дух.

Снова тот сон.

Что это могло значить?

Изучая небо за окном, я вдруг вспомнил о времени. Встал с кровати и уже твердой походкой переместился на кухню. Настенные часы показывали четверть одиннадцатого. Неужели дурные предчувствия – не плод воображения? Ноэль… Что с ней могло случиться? Ведь мы виделись только вчера утром. Она, как было условлено между нами две недели назад, приходила сюда каждый день ровно в десять и открывала своим ключом двери, возвращая меня из плена сновидений.

Стрелки переползали от одной цифры к другой. Что это – время? Быть может, жизнь – один нескончаемый день? Одно короткое мгновение, вспышка гаснущей звезды? Каков парадокс – часы измеряют то, чего для них не существует. Мы сами придумали время, дали ему механическое сердце, которое не останавливается никогда. Превратили его в судью и врага, наделили его поистине космической властью. Может наше стареющее тело и есть время? Мы прилетаем в эту клетку лишь на миг, называемый жизнью, чтобы узреть красоту мира, успеть насладиться ею. Тогда где же мы настоящие? Наверное, во снах. В мире, где слово «невозможно» - пустой звук.

Ожидание растянулось на тридцать кругов ада. В десять сорок пять я всерьез забеспокоился. Пойти к ней домой или подождать еще? Несколько минут простоял в полной нерешительности. Уложил набок густую челку, пригладил рукой растрепанные волосы. Натянул джинсы, теплый свитер, надел старые кеды и вышел из дома.

Ноги сами несли меня по полузабытому маршруту. Таинственный зов души, мостом раскинувшийся между нами, безошибочно вел меня туда, где жила Ноэль.

Я миновал несколько высоких арок, прошел через большой перекресток и спустился к остановке. Вокруг почти никого не было. На противоположной стороне улицы, обнявшись, шли двое школьников. Шли они явно не в школу. В нескольких метрах от меня, опустив голову, быстрым шагом прошел светловолосый парень. Я отметил его странную походку – он делал пять-шесть мелких шагов, затем приподнимался над землей и летел. Асфальт под ним продавливался как пластилин и превращался в темно-серую массу.

Я бросился в объятия первого подъехавшего трамвая. Двери с грохотом открылись, и я взбежал по широкой лестнице в вагон, который растворился в ту же секунду.

Трамвай шел по воде. Передо мной раскинулась река. Чайки неторопливо рассекали воздух, издавая пронзительные вопли. Завод на противоположном берегу, укутанный собственным дымным дыханием, гудел как исполинских размеров поезд. Гладкая поверхность воды напоминала желе. В сознании образовался вакуум, который я тщетно пытался заполнить мыслями. Когда кончалась одна мысль, судорожно подкладывал взамен другую, будто от этого зависела чья-то жизнь. Страх и бессилие сливались воедино. Вместе они обретали уродливые очертания двойника, который ликовал, загоняя меня в ловушки, подкидывая каждый раз тоску, в своем ужасе сравнимую с предсмертной агонией. Нужно было вернуться к истокам. Туда, откуда все началось.

Ответ, как и я, находился между абсурдом и здравым смыслом.

Слева возник старинный особняк, который вдруг обратился в знакомый дом. Ноэль! Это был ее дом! Многоэтажный, украшенный колоннами и лепниной, он предстал передо мной в мельчайших деталях. Только сегодня он стоял посреди заброшенного пляжа. Вязкое оцепенение отпустило, и я помчался вперед. Однако дом не спешил сдаваться, отодвигаясь все дальше и дальше по шуршащему песку. Я словно бежал на месте. Невидимый коридор отдалял от цели, отнимал силы, наполняя воздух отчаянием. Сжав в кулак последнюю надежду и выкрикивая ее имя, я продолжал бежать, и, о, чудо! залетел в подъезд. Задыхаясь, одолел четыре лестничных пролета и остановился у такой знакомой двери.

За ней звучала классическая музыка. Что-то прекрасное и необыкновенное, как сама Ноэль.

Настойчиво постучав несколько раз и, так и не дождавшись реакции, я собрался было уйти, как вдруг соседняя дверь ожила. Из раскрывшейся щели меня изучали глаза – изможденные, в складках морщин, они будто жили отдельно от тела. Я стоял, открыв рот, и наблюдал, как старушка, подобно змее, медленно просачивалась через проем. Ее растерявшее формы тело не держало голову, отчего та висела параллельно вытоптанному полу. Старуха подозрительно прищурилась, маленькими руками, похожими на куриные лапы, погладила платок и проскрипела.

- Вы кого-то ищете?

- Да, – растерянно промямлил я.

- Кого-то конкретного? – вытягивала она из меня ответ.

- Вашу соседку, – я сглотнул слюну, вслушиваясь в пугающий треск ее голоса. - Ноэль.

- Ноэль? – механически повторила она и поглядела куда-то поверх моей головы. Втянула плечи, и, выдержав паузу, выдохнула с кривой ухмылкой. – Не знаю, что и сказать. Вы уверены, что ее ищете за этой дверью?

- Она должна была прийти сегодня… - продолжил я неуверенным голосом, - я не дождался и сам пришел к ней.

- Кхе-кхе… - она ткнула морщинистым пальцем в дверь квартиры, зашевелила бесцветными губами, подбирая слова. – Молодой человек! Вот уже двадцать лет здесь никто не живет! – оглушила меня старуха и застыла.

Я забыл, как дышать.

Сумасшедшая опера из слов и классической музыки снова и снова проносилась надо мной, сбивая с ног. Голосовые связки задрожали.

- Но… - замотал я несогласной головой и прижался ухом к холодной двери, - классическая музыка! Вы слышите ее? Там кто-то есть!

- Мальчик мой, - почти шепотом перебила старушка, - ты найдешь ее когда-нибудь. Музыка и есть ключ к двери, за которой окажется твоя Ноэль. Однако за этой дверью ее нет, можешь мне поверить. Эта квартира пуста, как старый гроб.

Обратный путь я не помнил.

Бежал?

Полз на четвереньках?

Шел дождь или нещадно палило солнце? Были вокруг люди, или я остался один на один с тем миром, что сотворила моя больная фантазия? Все обратилось в немое кино и потеряло надо мной власть. Я сам стал Жизнью и Смертью, но не мог понять, где должен был остаться. Боль разрывала на куски, а это означало, что я выбрал жизнь.

У приоткрытой двери никого не было. Сердце сжалось от избытка эмоций. Как только нога ступила за порог, я запутался в плотных шторах, потерял равновесие и упал. Некто грубо поднял меня, вытолкнул вперед и усадил на стул на самом краю сцены. Зал, освещенный десятками софитов, был пуст. Через мгновение из-за кулис потянулись музыканты со своими инструментами. Не спеша устроились на ложе, разложили в пюпитры ноты и обменялись порцией фраз. Казалось, они не говорили, а разжевывали слова и плевали их в лицо друг другу. Настолько невнятны и сбивчивы были их голоса.

О том, что я был здесь, среди них никто понятия не имел. Женщины в черных платьях до пола, мужчины в безупречно отглаженных фраках. Зрители появились чуть погодя – безмолвные, с каменными лицами. Когда все уселись на места, возник дирижер – высокий, седовласый мужчина. Уверенной походкой прошел на середину сцены, поклонился залу и, обернувшись, кивнул мне. От удивления я даже не шелохнулся. Позади меня выросли двое молодых парней – один поставил пюпитр с нотами, другой вручил виолончель. Я понял, что иного выбора у меня, увы, нет. Одна из ролей в этом безумном спектакле принадлежала мне. В заголовке значилось «Эдвард Григ. Пьеса к драме Генрика Ибсена «Пер Гюнт». Название до боли знакомого репертуара резало глаза.

Сюита «Утро» отсутствовала, и начать предстояло со «Смерти Озе». Я настроился и ощутил давно забытую тяжесть инструмента. Прижал к себе, как стан любимой женщины, и заиграл на струнах ее души. Мелодия лилась тихо и неотвратимо. «Смерть Озе» плавно перешла в «Танец Анитры». При первом аккорде на сцену выпорхнула изящная балерина. Шелковая ткань платья ласкала ее маленькое тело. Она летала и только пуанты, словно цепи, держали ее на земле. Как же искренен и беззащитен человек в служении искусству! Анитра сменилась вереницей ужасных гномов и троллей. Сюита «В пещере Горного короля» накрыла своих слушателей как гром среди ясного неба. Горбатые, с жуткими гримасами уродцы кружились в исступленном танце. Еще немного и измученная смычком душа инструмента выскочит наружу и зал, пропитанный музыкой, превратится в настоящую пещеру. Лица зрителей растворятся, и темные двойники хороводом унесутся в подземелье.

В порыве эмоций показалось, что оркестром дирижировал сам Эдвард Григ. Горный король, взмахом руки управлявший всем, что его окружало. Хозяин собственной фантазии, одурманенный божественной властью извлекать музыку.

Из моих пальцев сочилась черная кровь, но остановиться я не мог.

Спасение пришло с «Песней Сольвейг». Милая, верная Сольвейг.

Появилась женщина в длинной мантии. Лицо ее было скрыто большим капюшоном. Когда началась сольная партия, она скинула одеяние и расправила плечи. Из-под ее белоснежных волос рождалось голубое, как небо, платье.



Зима пройдет,

И весна промелькнет,

Увянут все цветы,

Снегом их заметет,

И ты ко мне вернешься –

Мне сердце говорит;

Тебе верна останусь,

Тобой лишь буду жить.

Ко мне ты вернешься,

Полюбишь ты меня.

От бед и от несчастий

Тебя укрою я.

Если ж никогда мы

Не встретимся с тобой,

То все ж любить я буду

Тебя, о, милый мой!


В руках я держал распиленную надвое кровоточащую виолончель и огромное лезвие вместо смычка.
Лебединая песня была спета. Женщина развернулась, посмотрела на меня в упор и упала. Замертво.