Непринцев

Георгий Непринцев носил свою фамилию безразлично. Он привык к тому, что вся округа звала его «во, во, принц пошел», когда он проходил по улице. И никому он не объяснял, что не принц он, и принцем в принципе быть не может, и это только по своей фамилии, а уж дальше и вовсе. Но округа все равно его дразнила и все-таки довела до того, что он пообещал привести настоящего принца, чтоб все сравнили и поняли. Вот тогда все узнают и поймут, - подумал он еще тогда злорадно.
Но Георгий был действительно по природе человек несколько безответственный, ни то, что настоящие принцы, и сразу забыл про свое обещание. И когда на другой день его спросили встречные девушки «ну как, привел принца?», он даже задумался. Какого такого? Но потом, сразу как-то понял и сказал, что у того важные государственные дела и сегодня не придет. «Ну, смотри, чтобы завтра, обязательно пришел…. Или сам приведи уж…», - сказала одна самая бойкая и посмотрела на него пристальным взглядом из-под бровей.
«Ладно», —как всегда сказал Непринцев и пошел дальше.
Но пока шел все-таки, вдруг, задумался: «а ведь и правда какая девушкам сказка без принца?» А хочется сказки-то. Как детям на Новый год Санта Клауса хочется, так и девушкам в апреле принца подавай.
Только где ж его взять? Пока шел до дома решил, что с развитыми капстранами завязываться нечего, итак, дефолт, а вот на островах тихого океана, это можно было бы поискать. Но, придя домой, он посмотрел на глобусе, где находится тихий океан, потом в интернете посмотрел какой электричкой ехать до вокзала, чтоб потом добраться до аэропорта, чтоб потом добраться до пристани и понял, что лучше что-нибудь придумать другое.
Будем искать в своем коллективе, - решил он оптимистически. – Потому что принц нужен.
Задача была непростая и поэтому он, словно великий разведчик, сел за письменный стол и достал четыре белых листа бумаги и разложил. Итак, четыре кандидатуры, первая – Иваныч, семьдесят лет, зимой – хоккей, лыжи; летом – футбол, плаванье, - чем не принц. И ведь, что ни спроси, на все разумный ответ даст. Ну, то, что лет многовато, да так это не самое главное. Поэтому принц. Вторая кандидатура – Феденька. Вылитый ангел, светлые кудри, румяное лицо. Девушки увидят, в обморок попадают, ну, я его сразу и уведу, скажу, мол, дела у него важные государственные, вот и уехал. А вот если в обморок не упадут и вопросы задавать начнут, тут уж, извините, не знаю, чего делать. Феденька краснеть будет еще больше, чем девицы и сразу понятно будет, что никакой он не принц.
Третья кандидатура – Самсонов. Вот этот, что надо и фамилия подходящая, и на вопросы ответит, рассудительный он. Единственный недостаток, если вопрос сложный попадется, он сильно задумается. Потому как ответственный, врать не будет. А это тоже не совсем в данном случае подходяще, можно расценить как нерешительность. А принц должен быть везде первым и без рассуждений.
Четвертая кандидатура – это Глухарев. У них с Самсоновым хорошее качество есть – отзывчивость на добро. Или просто отзывчивость, ибо что там добро или зло будет, это потом только выясняется. Но Глухарев, в отличии от Самсонова, не будет долго думать, даже если не знает, чего-нибудь да скажет. А это, в данном случае, самое нужное. Так что Глухарев.
- Слушай, Глухарь, - поймал его за рукав на улице Георгий, - будь человеком, завтра принцем побыть надо.
- Непринцев, совсем сдурел?
- Да нет, я-то не сдурел, а у тебя получилось бы.
- Ну, тебе сразу и человеком, и принцем.
- Ну, ты к словам не придирайся, а надо постараться будет. Ведь ты скажи, кто такой принц?
- Тебе лучше знать.
- Я совсем не знаю, - усмехнулся Непринцев.  - Но я думаю, это который должен быть решительным, смелым, везде первым. Ну, конечно, в хорошем, добром деле.
- И еще, чтоб трезвым всегда был и на диване не валялся, – слушай, Непринц, я спешу.
- Не остри, дело серьезное. Вот что, давай сейчас ко мне, я тебе кой-какой реквизит выдам и программу выступления обсудим.
- Какого выступления, отвяжись ты от меня.
- Какого-какого, ну, как на пленуме ЦККПСС. Хотя ты про него не знаешь. В общем пошли.
- Куда это пошли?
- Слушай, не валяй дурака, я тебе микросхему подарю. – Известно было, что Глухарев был заядлый компьютерщик.
— Вот тебе костюм коричневый вельветовый, ни разу не одеванный, - когда пришли к Непринцеву домой, начал распоряжаться хозяин. – Красная водолазка, платок чистый белый, в нагрудный карман положишь, чтобы немного выглядывал и вот тебе еще газета Таймс на английском языке, эту во внутренний карман. Запомнил?
- Слушай, Непринцев, зачем столько серьезности? Покажи лучше микросхему.
- А вот завтра покажу, когда Принцем становиться будешь.
- Да не хочу я никаким принцем. Покаж схему!
- Во-первых, тебя никто не спрашивает, а во-вторых, кроме тебя больше некому.
- Как это некому? Слушай, прошли времена тоталитаризма.
- Считай, что наступили. В общем газету вытаскивай в крайнем случае, разворачивай и читай, ну, будто бы читай, потом сворачивай, не торопясь, и говори «ну-у, с политикой все в порядке», понял?
- А зачем?
- Слушай, ты кто такой принц знаешь? И я не знаю. Но скорее всего он должен разбираться в политике и читать на разных языках.
- А еще что он должен?
- Ну, я думаю, ошибки не будет, если ты стих прочтешь и на лютне песню сыграешь. Потому что девушкам не просто принц, а еще и рыцарь нужен. Поэтому про любовь должен спеть. К прекрасной даме или дамам. Их же несколько будет.
- А какой стих?
- Ну, какой? Да хоть «я помню чудное мгновенье…»
- А лютню, где я возьму?
- Гитару возьми, у тебя ж была, ты еще на ней песни свои бренькал. Вот и дерзай.
- Я бренькал?!
- Не-не, не, не бренькал, не бренькал, выступал…
- Я!Я! играл!! Я душу вкладывал!!!
- Во, во, во, это самое главное в этом вопросе.
Надо сказать, что Глухарев был иногда эмоционален.
- А если не понравится? – вдруг спросил Глухарев.
Тут Непринцев задумался. Конечно, девушек не удивишь Глухаревскими песенными излияниями.
- Да как это не понравятся? Твои песни, да не понравятся? Ты вообще должен давно уже выступать в Росконцерте, если ни в Сан-Рэмо, или в Сопоте, в каком-нибудь, в конце концов, если бы там завистников и конкурентов было поменьше. Просто ты скромный.
- Да? – задумался Глухарев и посмотрел на себя в зеркало Непринцевского шифоньера.
- Чудак человек, да по тебе же сцена плачет крокодильими слезами. Это же за километр видно.
- Да?
- Тогда вот еще что. Пока не забыл, а это может понадобиться. Понимаешь, в жизни ведь как задумано, добро и сила, они ведь не просто так сами по себе, а в сравнении с чем-то бывают. То есть на фоне чего-то. Ну и вот, тогда ты мне сразу говори «вы, мон сеньор, мою даму обидели». А я тебе «чего?» А ты мне, «а ты еще и чевокаешь?» Ну и, короче, хватаешь меня, ну а я тебя, ты мне переднюю подножку, и я падаю. И падаю, и падаю…
- Ну и чего?
- Чего, чего…Ну и повалындай маленько.
- Кого?
- Да меня. Ты же на моем фоне принцем собираешься становится?
- Да ничего я не собираюсь.
- Э, ладно. Я пошутил. В общем потом меня отряхнешь и на лавку посадишь, и скажешь «вот так будет с каждым, кто мою даму обижать будет», запомнил? Потом мне скажешь «понял свою ошибку?». А я скажу «понял».
- И все?
- И все.
- Пошел ты со своей программой.
- Ну, вот здрасьте. Садовая ты башка, нет в тебе святого романтизма.
- И не нужно мне никакого романтизма, мне и так хорошо.
- А чего тебе нужно? Хочешь, я тебе две микросхемы подарю для компьютера?
Глухарев задумался.
- Не бойся, там всего три-четыре девушки будет. И тебе всего час продержатся. И микросхемы твои.
Глухарев задумался. И Непринцеву не понравилась, почему-то, эта задумчивость.
- В общем решено, сейчас бери костюм с газетой, а завтра микросхемы получаешь и полная свобода.
Глухарев странно задумался еще раз и Непринцеву совсем не понравилась эта задумчивость, но было уже поздно.

Ночью, конечно, Непринцев не спал, обдумывал план действий. Как выйдет этот простой постсоветский парень Глухарев и публика начнет его жрать. Он, конечно, споет свои глухаревские песни, но их публика совершенно не оценит и станет только обозленней, ведь принца обещали, а тут… И тогда выйдет Непринцев и скажет: «Одну минуточку» и они кое-как тогда продемонстрируют переднюю подножку. Почему кое-как? Да потому что после дикой нелюбви зрителей ко глухаревским песням автор впадет в ступор. И придется всеми правдами и неправдами его оттуда извлекать. «Ты меня слышишь, Глухарев?... Передняя подножка…. Передняя, прием….И  космическая пауза продолжается, продолжается, и тишина. И Глухарев себе плавает, - его не приняли. - Чудак. - И тогда ему придется, и в самом деле ухватиться как следует за материю пиджака и швырнуть его перед собой, чтобы грохнуться обоим перед честной, ни в чем не повинной публикой. И тогда, когда они уже приземлятся на безрадостные пыльные подмостки, он первый встанет, как первый астронавт, побывавший в далеком космосе, отряхнется от космической пыли и посадит этого неуклюжего наследника престола на скамейку, и будет долго отряхивать его от опилок, и будет вяло говорить публике, что так будет с каждым, кто посмеет оскорблять его даму сердца.  И их назовут клоунами, и побьют помидорами. Да, только клоунов любят – а их и правда побьют помидорами. И вот он уже почувствовал первые помидоры, и проснулся. Но перевернулся на другой бок и, словно захотел дальше посмотреть, что же будет на самом деле в этом удивительном сне?
А что будет? Просто потом, когда Глухарев чуть придет в себя, я ему скажу: доставай газету и читай. И он сначала перепутает ее с носовым платком, потом, наконец, достанет, потом развернет ее вверх ногами и будет, якобы, читать. И Непринцев будет молчать, и злые желваки будут на его лице, а сам он будет зачем-то думать: ну ты, Плейшнер доморощенный, ты зачем мне всю работу испортил?
И на другой день, после того как их прогонят, он сам наденет вельветовый пиджак и выйдет к людям, и просто сядет на стул, и будет молчать, олицетворяя невозмутимость престола. «Люди, верите вы мне или нет?» - будет взывать его вид. И люди будут высокомерно и молча, по одному, покидать зал заседаний, пока не останется одна девушка по имени Мария. И они с Непринцевым будут долго смотреть друг на друга, и Непринцев, наконец, признается: Маша, я никакой не Принц, а всего лишь скромный водитель автобуса. И она скажет: Слава богу, как все хорошо! И они пойдут, и пойдут вместе.
И тут Непринцев проснулся.

- Ну что, Глухарев? - сказал Непринцев глухо, - когда они утром повстречались, чтобы идти к девушкам, - готов? – И приободряюще крякнул.
- А какой я Принц? – спросил сразу же Глухарев.
- Ну, вот начинается, - ответил Непринцев, а про себя подумал, да, конечно, никакой, но деваться, брат, некуда. – Какой, какой – да самый настоящий, вперед в атаку. – И запел, - врагу не задаётся наш гордый Варяг…!
- Нет, я спрашиваю, я Принц какой эпохи, возрождения, средневековой европейской или, скажем, африканский, или азиатский, какай, а? – спросил Глухарев каким-то механическим, казалось бы, голосом.
Непринцев перестал петь и остановился как вкопанный.
- А какая разница? – спросил он от неожиданности.
- Ну, как, какая? Они же разные эпохи-то и принцы разные.
- Да? – осторожно прошептал Непринцев. – Ну, считай, что средневековой христианской. Это нам как-то ближе, - посчитал он в данный момент. - Но тогда тебе нужен меч, - сказал он, не придумав ничего более умного.
- Меч не нужен, - уверенно сказал Глухарев.
- Ну, ладно.
И они вошли в старый Клуб или как его часто называли ДеКа. Они сразу вышли на сцену.
- Здравствуйте, дорогие подданные, - сказал Глухерев дежурно и совершенно беспафосно и даже не посмотрел в зал. А было на что посмотреть.
На удивление Ненпринцева подданных было многовато. Это не просто Люба, Надя и Вика - девушки, которые хватали Непринцева за рукав с вопросом о настоящем принце, а это были Любовь, Надежда и Виктория в праздничном наряде, а также и дядя Вася с дядей Федей – мужики с вагоностроительного, с вопросом, «что за принц объявился в наших краях?»; и женщины, и бабушки с окрестных дворов, и участковый Михеич, чтобы не вышло бы каких беспорядков, и представитель данного Дома культуры товарищ Разнобоев с целью определить характер выступления по вопросу полезности настоящему курсу.
«Интересно, - задумался Непринцев, - кто ж дал такую мощную рекламу?»
И много других сограждан, которые были не видны из-за неяркого освещения.
- Дорогие подданные! – снова, как-то очень по-бодрому, начал Глухарев, - и Непринцев подумал: во, хорошо, молодец, так и надо, посмелее.
- А какие такие подданные? Мы с тобой, парень, не поддавали, - иронично прозвучало из зала.
- Я ваш Принц, - увесисто сказал Глухарев, - и поэтому сразу спрашиваю, кто из присутствующих назовет заповеди блаженства?
- Ты что, Глухарев, с дуба рухнул? – прошептал Непринцев и тихо засмеялся. А в зале воцарилась тишина.
- Хорошо, не знаете заповедей блаженства, тогда перечислите заповеди Моисея.
И снова в зале была тишина. И никто не мог ее не опровергнуть, ни восполнить. И даже не мог ей воспользоваться.
- Слушайте, я - Принц христианской средневековой эпохи, - объявил уж как-то совсем уверенно Глухарев. – Что я должен защищать, как вы думаете? Естественно свое государство, которое должно стоять на твердых христианских принципах. Правильно я говорю, товарищи? – И Непринцев стал втягивать голову в плечи. - А как же, - продолжал Глухарев, - оно может на них стоять, если мои подданные их не знают?
- Главное любовь, - послышался из зала женский голос.
- Правильно, - поддержал Глухарев, - но сказано, что от беззакония любовь уменьшится.  А как же вы будете соблюдать закон, Вера Ивановна, если вы его не знаете?
- Глухарев, - прошептал Непринцев, - смени тему, людям не интересно.
- Зато мне интересно. Я Принц христианской средневековой эпохи, а мои подданные ни заповедей блаженства, ни закона Моисея не знают. Позор! Хоть Символ Веры знает кто-нибудь? – и Глухарев грозно посмотрел в зал. - А Ты Непринцев, раз отрекся, так не встревай, - сказал он уже лично Непринцеву.
- Во дает…, - Непринцев так и сел на стул.
- Итак, - громко в зал сказал Глухарев, - кто знает Символ Веры?
- Глухарев нам выступать еще час, но через три минуты нас, то есть тебя, побьют помидорами, - громко прошептал Непринцев.
- Молчи, шут. Твое дело гитара петь, - ответил Глухарев все тем же механическим голосом и продолжил в зал. – Ну, кто назовет основные заповеди?
 - Не убий, не укради, - как ни странно послышался издевательский баритон из темноты.
- И тишина? – невозмутимо выдержал паузу Глухарев. - А дальше??
И правда, тишина повисла над залом.
- И ступор? А не создай себе кумира? – проговорил Глухарев.
- А кто такой кумир? – раздался издевательский баритон.
- Ну, это который вот рядом с гитарой сидит, может быть кумиром. Но это как разновидность.
- Слушай, где ты этого нахватался? - спросил взбесившийся Непринцев.
- Не важно, - с издевкой отвечал докладчик. Возможно, Глухареву тоже ночью снился какой-то сон, но совсем не тот, что снился Непринцеву.
- Слушай, не продолжай, у тебя завтра будет бледный вид, и от тебя все будут отворачиваться, а сегодня нас забросают помидорами.
— Это точно, - вздохнул Принц, - но в писании что сказано? Бойтесь, когда все скажут о вас хорошо. И еще сказано, что всех пророков побивали камнями.
- Их куда ты целишь, вот ты в роль-то вошел, – возмутился Непринцев.
- А что? Ты сам мне вчера предложил эту роль. Ну, ни эту, ну, почти эту. И я всю ночь думал.
Пауза воцарилась в зале.
- Итак, дорогие мои подданные, какую еще основную заповедь мы вспомним общими усилиями?
- А не прелюбодействуй, - снова сказал из зала молодой женский голос.
- Совершенно верно, кто это сказал, покажитесь.
И из зала не просто показалась, а вышла на свет Елена с овощной базы. Она приблизилась к сцене.
- Правильно, - сказал новоиспеченный принц. – Не прелюбодействуй.
Она улыбалась в его немного растерянную новоиспеченную принцевскую физиономию. И словно спрашивала, а может, я хочу по-честному?
- И что? – спросил ее новоиспеченный Принц.
- А и то. Что я вот замуж хочу выйти.
- За кого, например? - спросил Глухарев и запихнул руки в карманы вельветовых костюмных брюк.
-  А вот за него. – Показала она пальцем в зал.
- Пусть подойдет.
- Соловьев, иди сюда. – Сказала невеста.
Из зала вышел невысокий худощавый паренек.
Это Витька-ботан из третьего подъезда!
«Здорово, Витек!» – хотел сказать Глухарев, но почему-то вспомнил, что он Принц и зачем он здесь
- Так. И что? – задумался Принц, взвешивая в своей душе на весах первую любовь и вечную справедливость.
- Что-что, пожениться хотим, - сказала Елена Сапелкина.
- А-а ничего у вас не получится, - сказал Принц.
— Это почему это?
- Да потому это, что ты уже не первый раз замуж стремишься. А это прелюбодеяние. Можно не больше одного раза.
— Это где это написано? – с наивным видом спросила Сапелкина.
- Да в Евангелии.
- Где?
- Слушай, Сапелкина, ты у меня как у Принца спрашиваешь или как у кого?
- Как у кого. По старой дружбе.
Глухарев вздохнул.
- Слушай, Лена, идите по добру по-здорову, я не дам вам моего согласия, потому что это противоречит Священному писанию. А я Принц христианской державы.
- Какой державы? - спросила Сапелкина с сарказмом.
- Христианской. Ты такого даже слова не знаешь.
- Какой-какой?
- Да тебе не надо.
Пауза. Сапелкина думала, подбирала слова.
- А чей-то ты таким правильным стал?
- Да вот так получилось. С одним хорошим человеком повстречался вчерась и сегодня я должен быть Принцем Христианской державы.
— Это кто ж тебя назначил?
- Вон он, режиссер сидит, - указал Глухарев на Непринцева. – Непринцев побледнел, никак он не мог предполагать такого разворота событий.
- Так, - поняла Сапелкина, — значит, мне теперь на его имя депешу писать.
- Зачем, - возразил Глухарев, - мне самому Принцем быть нравится, пиши мне. А я тебе сразу скажу, не дам я вам моего королевского согласия.  Просто по закону не положено. Да и потом парня жалко. Его еще спасти можно. Я его на службу королевскую устрою. Главным звездочетом будет.
- Нужна ему твоя нищая служба.
- Нищая, зато честная.
- А со мной, значит, не честная будет.
- Я ж тебе говорю по закону не положено, значит не честная.
- Слушай, что такое закон? Во все времена его только что и делали, как передвигали. 
- Слушай, я понимаю так, если я Принц, то должен отстаивать соответствующий закон моего государства. Государство мое Христианское. Вон режиссера спроси, если мне не веришь. В общем с тобой вопрос закрыт, кто следующий?
- Минуточку, возразила Сапелкина. А если мы и правда любим друг друга, тогда что?
- Ну и любите себе, мне-то что? Вы моего благословения спрашиваете? Не получите, вот и все, до свидания.
- Да ты зверь. Ох, он и зверь у нас нынче, - пошла на свой ряд Сапелкина, и вдруг вернулась. - А я знаю, что ты третьего дня ходил к Ковальчуковой гитару петь.
— Это как? – так и обалдел Глухарев.
- А так. Я молчать не буду. Ходил? Ходил? Отвечай.
- Так я чего ходил-то? Да и принцем я тогда еще не был.
- А, вот как? Держите его люди добрые!
- А не держите! - замахал руками Непринцев, - кто у нас следующий на рассмотрение нужных дел?
- Я на рассмотрение. Пусть разрешит в водоемах рыбу ловить. И моральный вопрос меня совершенно не интересует. – Это говорил бородатый мужчина грозного вида.
- В каких смотря водоемах, - ответил молодой Принц.
- Слушай, - посоветовал Непринцев, - ты не очень-то в роль-то входи, а?
- Спокойно. Так и в каких водоемах?
- А в каких прикажете, ваше высочество?
- А в пределах моей страны и в определенных масштабах позволяю.
- Это, значит, я так понимаю, в Алексеевке можно, там, где карп водиться?
- Правильно понимаете.
- Спасибо, - сказал бородач и сразу же ушел.
- Пожалуйста. Следующий.
- А за дичью охотиться? – разнеслось с трибун.
- Пожалуйста, только людей не троньте.
- А если люди хуже зверей попадутся? – вдруг спросили язвительно, наверное, какие-то Сапелкинские соседи.
- А это как?
— Ну это… Сами понимаете.
- Ничего я не понимаю. Сформулируйте.
Тишина установилась в зале.
- Не можете, - подытожил Принц. – Так и молчите. Люди у нас хорошие, не надо на людей напраслину возводить, товарищ. Стыдитесь. Следующий.

Но тут к Глухареву подошел преображённый Непринцев. Что его преобразило никто не ответит, может неожиданный грохот, проехавшего грузовика за стеной? Может неожиданно зашел в интернет и прочел, что в мире бывают Цунами, Мировые войны и экономический кризис, про которые он, конечно, знал раньше, но теперь, вдруг, как-то по-другому понял.
Итак, подходит он к Глухареву и как-то так ехидно говорит:
- Ваше Высочество.
Глухарев, конечно, не ожидал и посмотрел на Непринцева внимательней. Вроде все тот же человек, но в глазах при всем ехидстве какая-то, что ли, робость появилась.
- Что такое? – спрашивает Глухарев снисходительно, как будто он и правда Высочество.
- Тут очередь из невест выстроилась. В количестве четырех женщин, - говорит он уже дежурно, как будто докладывает.
И Глухарев измерил Непринцева презрительным взглядом. Ты, сводник… , - так и читалось в его взгляде.
Оказывается, какой-то добрый человек вывесил афишу на площади, что будет представление Принца и каждый получит все что захочет. Бедные – богатство, безземельные – землю, бездомные – жилье, незамужние – принцев, неженатые – принцесс, свободолюбивые – полное отсутствие правосудия. Так что приходите все желающие. И записывайтесь в очередь.
- Я узнал, все в разводе. Все хотят снова замуж, и все хотят принцев, - прошептал Непринцев.
- То есть как в разводе? –  шепотом спросил Глухарев и очень тихо сказал: Сходи и передай, чтоб возвращались к мужьям, мириться.
Непринцев ушел за кулисы и пробыл там минут десять. И вышел на сцену порывистым шагом, с решительной физиономией. Он подошел к Глухареву, который все еще восседал на троне-стуле и, засучив рукава, спросил: «Можно Вас, Ваше Высочество».
- Кого? Меня? – не понял и даже оглянулся Глухарев, уж настолько не почтительный и решительный тон выбрал его сотоварищ, он же слуга.
- Вас, Вас! – ткнул Непринцев пальцем Глухареву прямо в лицо, словно хотел изобличить, хотел снять с него маску и показать, кто тут настоящий Принц, а кто, так сказать, липовый, то есть самозванный.
- Ну, пожалста, - Глухарев не хотя стал подниматься. И пока он поднимался с кресла, Непринцев ему дважды сказал, погрозив пальцем «Ну, так нельзя. Так совсем никуда не годится, ты, брат, совсем заигрался» и схватил его за обшлага, и решил провести переднюю подножку.
Но Глухарев, видимо предполагал данное стечение обстоятельств, потому как передняя подножка числилась в сценарии, поэтому он легко ухватил руки подошедшего Непринцева и резко провел контрприем.
Непринцев даже и почувствовать ничего не успел. Он только ойкнул и оказался на лопатках. А Глухарев, оставив лежать нападавшего, выпрямился и громко сказал в зал:
- Вот, видите, товарищи? Это была попытка дворцового переворота.
Он даже не выкрикнул эту фразу, словно воззвание, а просто дежурно сообщил.
И люди действительно в зале всполошились. «Да какое он имел право, этот самозванец?» «Да кто он такой?» «А вы про которого, собственно?» «Про обоих» «Про обоих?»
- Слушай, ты, Чурбан микросхемный! Итишный ты железный разум! Принц ты доморощенный! – восклицал оскорбления лежащий на лопатках Непринцев. – Кто тебя только мог до власти допустить?
- Милиция, есть в зале милиция?! – громко спросил, лежащий на лопатках Непринцев.
 Видно, не мог он больше терпеть творчества своего товарища.
И люди стали чуть подниматься с мест.
- Есть, - раздалось из зала спокойно.
И вскоре на сцене оказался участковый Михеич.
- Капитан Соколов, - показал свое удостоверение Михеич Глухареву, - участковый, третье отделение милиции. Что здесь происходит?
Глухарев молчал.
- Представьтесь, пожалуйста. Кто вы? –  спросил милиционер Глухарева.
Глухарев опустил глаза и сказал:
- Принц Христианской эпохи. Воспитываю человечество.
И тишина повисла в зале. Участковый о чем-то раздумывал потом убрал удостоверение, сделал два шага в сторону и вдруг сказал:
- Хорошо, продолжайте. – Словно бы решил проследить, что из этого концерта получится.
И Глухарев наклонился, чтобы поднять Непринцева и услышал:
- Слушай, Глухарь, че делать? Нас сейчас помидорами закидают. Ты чего женщинам в замужестве отказал?
- Кто отказал? – прошипел Глухарев. – Они ж уже замужем, пускай к своим мужьям и возвращаются.
- Как же замужем, когда в разводе. Их в Загсе разводили….
- Слушай, Непринц, мы ж не в Загсе, не ужели не понимаешь? Ох, уж эта мне ваша Советская эпоха... А я Принц христианской эпохи, сколько уже повторять можно? Нельзя разводиться в моем королевстве.
- Слушай ты - пережиток общества, хватит играть, вошел в роль, так сказать, выруливать как-то надо... А то уже поздно будет.
- Каак? –  посмотрел Глухарев на пробуждающийся зал.
- Как? «как?»: «Землю крестьянам! Оружие солдатам! Девушкам женихов новых!», как маленький, а еще в Принцы полез. И пока не поздно, Глухарев…
- Сам ты пережиток…
И он усадил Глухарева на стул и немного отряхнул.
Потом обратился к народу:
- Прав я или не прав, товарищи?
И народ впал в тишину, потому что видно было, что Глухарев был в чем-то прав. А в чем прав не знал ни сам Глухарев, ни собравшаяся публика. Глухарева несло.
А как поступить людям? Закидать помидорами, да и дело с концом?
- А вот скажи ка, Принц? - раздалось из темного зала.
- Скажите, - тут же строго поправил Глухарев.
- Ну ладно, ладно, скажите. Только пусть ка мне Мишка пол сарая отдаст. Я с ним в прошлый раз выпивал, ну и подарил, понарошку.
Это спрашивал дружбан Никанорыча Ефграфыч.
- Так на совсем подарил? – собравшись с видом, спросил Глухарев.
- Говорю, не помню, выпивали. Наверное понарошку…
- Нет, пусть не отдает, раз не помните. Пить надо меньше. Это для вас хорошим уроком будет.
- А я тебе что говорил, - тут же вступил Никанорыч.
- Э, вы мне давайте тут не разыгрывайте…, - решительно заявил громко Евграфыч, наверное, чтобы все слышали.
- Что, значит, не разыгрывайте? – серьезно сказал Глухарев. – Вы где, собственно, находитесь? Вот и выполняйте что вам предписывается. А то распустились при Советской власти.
- Кто распустился? - грозно проревел откуда-то из темного зала Евграфыч.
- Да тут я смотрю много кто. Не забывайтесь, пожалуйста, с кем вы разговариваете. Вы разговариваете с Принцем Христианской эпохи. Вам понятно, надеюсь? – сказал Глухарев увесисто.
И Непринцев стал с трудом подниматься с подмосток, чтобы перебежать в зрительный зал, чтобы всем видом показать, что он больше не с ним.
Как ни странно, от Ефграфыча возражений больше не поступало.
Вообще в зале снова распространилась не добрая тишина. Так и казалось, что сейчас разразится буря. Потому что Глухарев явно где-то перегнул.
И тут в зал вошел счастливый бородач-рыбак, тот который ушел на карпятники.
В своих рыбацких тяжелых сапогах он прошагал на сцену и преподнёс Глухареву большую еще живую рыбеху.
- Что это? – строго спросил Глухарев.
- Как что? Рыба. Я никогда столько таких вот поймать не мог. А теперь целый багажник загрузил.
- Ни браконьерским способом, я надеюсь? - спросил Глухарев важно. И участковый сделал серьезное лицо.
- Что вы, что вы. А это вот Вам подарок. Примите, пожалуйста. Я никогда столько не мог поймать. Полный багажник…
- Хорошо. Положите на журнальный столик.
Когда рыбак пошагал к выходу его кто-то в темном зале поймал за рукав и стал спрашивать: Кузьма, Кузьма ты на каких карпятниках-то ловил?
Тот пробурчал что-то невнятное. И некоторые люди так и посрывались со своих мест, и бросились к выходу, чтобы, наверное, наловить рыб побольше.
И народ снова начал шуметь.
А какая-то женщина сказала:
- Во понеслись. Будто и Кузьму не знают. Да он ее, рыбу эту, в магазине купил и сюда принес. В сговоре они, значит, с принцем этим.
А еще живая рыба на журнальном столике, тем временем, трепыхалась хвостом и образовала под собой лужу. И то, что она не муляж это было совершенно точно.
- Что стоишь столбом, Михеич? - снова послышался женский голос, - разведай там, что за рыба. Из каких краев, так сказать.
Михеич и в самом деле сошел с места, подошел к журнальному столику и начал разглядывать рыбину. Он несколько раз наклонился и обошел вокруг столика. Потом даже провел по ней пальцем.
- Ну, что там, Михеич?
- Что, что, - заворчал участковый. - Рыба как рыба, возможно-карп, возможно-окунь, я не разбираюсь.
- Так магазинная она или какая?
- Да кто ж ее поймет? Чека с ней нету.
- Да причем здесь рыба? – грозно раздалось из зала. – Товарищи, не в рыбе же дело. А вообще, даже если и в рыбе, то и ее иногда глушат.
- Это, в каком же смысле глушат? – спросил Глухарев важно и грозно посмотрел в зал. Будто хотел выразить, что в моих водоёмах рыбу глушить запрещается.
- А в самом прямо, в самом прямом, - раздалось из зала.
- А может вы представитесь?
- Вася, электрик.
- А нельзя ли узнать Ваше отчество? - спросил Глухарев.
- Просто Вася, - насмешливо прозвучало из темноты.
И снова не добрая тишина овладела залом. Слышно было как поскрипывают стулья. И пауза все увеличивалась. И Непринцев так и подумал, что что-то должно случиться. Потому что Глухарь обычно долго обычно не думает. Он брякает первое попавшееся на ум, а там, как хотите. А тут пауза.
- Так, так, понятно, - пробубнил Глухарев задумчиво. - Электрик, говорите? Так, так, понятно. Так в чем же измеряется сила тока?
Ну, спросил. И снова пауза повисла над залом.
- Это какого такого тока? – также насмешливо раздалось из темноты.
- Электрического, - отвечал принц и спросил, - А не в Амперах ли?
И пауза стала перерастать в гробовую тишину.
- А если выразить силу тока через напряжения и сопротивление участка цепи? То есть через закон Ома?
- Чего? – спросил электрик странным голосом. Чего, мол, вы мне мозги полощите?
И в зале возросло напряжение. И если верить упомянутому Глухаревым закону Ома, то сейчас в сторону новоиспеченного Принца двинется какой-то ток, возможно и электрический, и защититься ему будет нечем. Потому что Непринцев давно уже отрекся.
- Школьная программа, - сказал Глухарев зачем-то, ни то примирительным, ни то наставительным тоном. – Это же школьная программа, неужели не помните?
И Глухарев, как действующий преподаватель стал прохаживаться из стороны в сторону, прислушиваясь к тишине зала.
Ну, все мы учимся или учились когда-то в школах. И кто сейчас вдруг вспомнит все эти злополучные законы и формулы? И этот самый закон Ома, который связывает напряжение, сопротивление и движение электрического тока? Да мало ли в конце концов… Кому это интересно? Кто о нем знал-то вообще когда-либо? Тем более, что это никому никогда не мешало пользоваться выключателем люстры или розеткой для чайников.
Да и вообще какой с кого спрос в этом вопросе, если и даже сам электрик не знает?
- Какого Ома? – спросил из темноты уже совсем не знакомый грозный голос.
- Закон Ома. - проговорил Принц важно. - Для участка цепи.
«Ах, еще и для участка цепи», - понял Непринцев и закрыл голову руками, потому что понял, что дворцового переворота не избежать.
Ведь даже стулья скрипеть перестали и вообще, вдруг показалась, что в темном зале никого нет. Это такое затаившееся государство на грани революции. А может быть просто все старались вспомнить закон Ома, который когда-то проходили в школе, и не могли?
И вдруг в дверь вбежали несколько человек.
- Сома! – кричали они. – Смотрите какого сома мы поймали на карпятниках!
И тащили рыбу втроем, и показывали всем, кто мог видеть в этой темноте.
- Никакого сома! – раздалось громогласно и из темноты вышел электрик. Статный человек лет пятидесяти. – Никакого сома, - взмахнул он рукой и направился к сцене. И преградил дорогу рыболовам. – Пусть он, этот Принц, свой закон на доске напишет.
- Какой еще закон? – возмутились счастливые рыбаки. Степаныч, опомнись… мы сома поймали сейчас. То есть теперь. Ты ловил когда-нибудь такого сома? Смотри какая чудо-рыбина!
И рыбина трепыхалась в сети и трое мужиков ее с трудом удерживали.
- Какого закона тебе еще, Степаныч, надо?
- А он, наверно, знает какого, - с иронией произнес электрик и указал на Глухарева. – А то он, я смотрю, любит про законы-то рассуждать. Пусть пишет. Что молчишь, Принц доморощенный? И не говори, что мела нету. На вот тебе, пиши.
И Степаныч, он же Вася, протянул Глухареву мел.
Снова гнетущая тишина овладела залом. Глухарев по-прежнему спокойно стоял в свете фонарей сцены.
И Непринцев думал, что это уже окончательный конец, и совсем скрылся в углу зала.
- На вот тебе мел, пиши. Пиши прямо на стене, раз доски нету, Ваше Высочество, - сказал электрик.
- О чем они вообще? Чего он вообще писать должен? – переглядывались рыбаки.
- А он знает о чем, - твердил свое электрик. Видно было, что взяло его за живое знание физики.
- Степаныч, представляешь, а мы его с двух сторон и даже за жабры, - похвалился один из рыбаков.
Но, причем тут чьи-то жабры, когда встает вопрос о справедливости и пошатнувшейся профпригодности?
И вдруг, то есть, и вот, Глухарев спокойно направился в сторону электрика, взял у него мел, подошел к стене сцены и написал на ней закон Ома:

I = U/ R

У-у-у-у, - сразу же пошло по пробудившемуся залу.
- Да  не У-у-у, а И равно У на Эр, - сказал кто-то из темноты.
- Чего? – спросил электрик и рыбаки удивились.
- У вас тут, что происходит? - спросил Кузьма.
- Закон Ома, - сказал спокойно Глухарев, положил мел на журнальный столик и отряхнул руки.
- Во дает. – Это он, что ли е равно эм це квадрат написал?
- Нет. Это закон Ома и закон Эйнштейна к нему не имеет никакого отношения. То есть всего на всего – и равно у на эр, - спокойно ответил Принц.
Да. Действительно, как-то трудно было сходу проверить и многие тут же полезли в мобильники, чтобы найти, то есть понять, то есть разобраться.
Что такое у, что такое эр…?
- Ребят, да бросьте вы, смотрите какая рыбина, - сказал Кузьма примирительно. – Давайте ее разделаем, зажарим и съедим, и все дела. Весь вопрос только под что? И кто за пузырем пойдет?
- Нет, вопрос не под что, а кого? – вдруг, приободрился электрик. Видимо ему теперь еще больше захотелось добраться до сути. – Вопрос серьезный. Хоть я и не знаю, что это за буковки такие диковинные, но я вам сейчас открою одну тайну. Вот сейчас пойду и включу свет в этом зале, и все сразу поймут, что это за Принц такой объявился.
И Вася, он же Степаныч, он же электрик, с ворчанием «ох, уж мне эта ваша латынь» отправился в темный зал. Вскоре раздался щелчок выключателя, потом еще, и еще, и еще. Но светлее в зале, почему-то не становилось.
Только Глухарев спокойно стоял на освещенной сцене и как приговоренный или уже оправданный, видимо, был готов, если спросят, написать на стене закон Лоренца, Ампера, Кирхгоффа, первый и второй, а также…
Но это, впрочем, если спросят. Но никто не спрашивал. Электрик будто растворился в темноте. Остальные люди просто ждали, что будет дальше.
Да кто его разберет Глухарева-то этого, в самом-то деле? К чему он там подготовился за прошедшую ночь?
И ведь пользуется случаем гад, что никто из сидящих в этом полутемном зале не может объяснить этих непонятных букв.
Через некоторое время, когда трое рыболовов на улице весело потрошили сома и развели костер, теми же тяжелыми шагами в клуб вошел электрик и не один.
Он привел человека. Тот был тщедушный, не высокий и все узнали в нем Мишку по прозвищу Шишнац. Он был известен как самый начитанный в округе и мог уболтать любого по любой теме. И после того, как он уболтает кого-то, он зачем-то говорил «Шишнац» и удалялся с победоносным видом.
Электрик подвел Мишку к написанной на стене формуле и указал на нее.
Мишка долго смотрел на формулу и видно никак не мог понять зачем его пригласили.
- Ну? – ждал ответа электрик. – Ну…и?
- Нуи, нуи… - передразнил Мишка, - Луи, Людовик тринадцатый, то есть четырнадцатый, то есть Шишнацтый, - сказал Мишка важно и ушел.
«Вот это определил. Во сказал! - понеслось чуть слышно по залу. – Вот, оказывается кто тут командует-то!»
- Степаныч, ты лучше свет почини, - добродушно засмеялись рыболовы. А то скоро уже сома есть будем, а в темноте неудобно.
- Вот именно товарищи, чтобы не оставаться в темноте, мы и собрались в этом зале. – Уверенно раздалось со сцены. Это говорил, все более входящий в роль, Глухарев. – Поэтому я хочу продолжить. Кто назовет мне все девять заповедей блаженства?
- Ты тут под товарищей не подстраивайся. Раз рассекретили тебя – Людовика, так молчи лучше, - сказали из зала раздраженно.
Но Глухарев даже и ухом не повел:
- Итак, господа-товарищи, кто может назвать заповеди блаженства?
В зале снова раздалась гробовая тишина.
- Ну, как же так, не ужели никто не знает. Я думал сейчас будет лес рук, - стал как-то подбадривать Глухарев собравшихся. – Ну, вот давайте хоть с седьмой начнем. Миротворцы…что? – спросил Глухарев.
- Голубые каски, - кто-то сказал из зала.
- Возможно, - ответил Глухарев, - но сейчас не об этом. А о том, что они Сынами Божиими нарекутся.
- Вот, Федя, что я тебе говорила, - сказала какая-то женщина мужчине, - мирнее жить-то нужно.
- Это где же такое написано? – тут же воскликнул мужчина из зала и встал. Это был высокий и худой товарищ средних лет.
- Как где? В Евангелии, - ответил невозмутимый Глухарев. - Нагорная проповедь нашего Спасителя Иисусу Христа.
- А ну да, ты же Принц Христианской эпохи, - наконец-то понял Непринцев и побольше втянул голову в плечи.
- А Евангелие люди писали, - послышалось с левого края зала.
- Да, но только Святые люди, - ответил Глухарев. – Перейдем теперь к первой заповеди. Блаженные нищие духом, ибо что…?
Опять возникла пауза.
- Опять никто не знает? Ибо их есть Царствие Небесное.
- Граждане прошу в сад, - раздался неожиданно голос с улицы, то есть из раскрывшейся двери. – Рыба почти готова, можно скоро будет есть.
Это говорил кто-то из рыбаков, выловивших сома.
- Айда, - крикнул он призывно и взмахнул рукой.
И некоторые стали вставать с мест. Что и говорить, некоторые только и живут-то ради этого «Айда». То есть в предвкушении, то есть от праздника до праздника.
- Нет, товарищи-граждане, так не пойдет, - остановил движение зала Глухарев. – Мне понятны ваши намерения и желание послужить сейчас богу Дионисию, но я вас призываю остаться в этом зале и продолжить разговор на тему очень важных законов жизни. Которых, как я вижу, до сих пор никто не пытался изучить.
И кто-то вышел из зала, чтобы попраздновать с рыбаками, но кто-то и остался, и продолжил слушать Глухарева.
- Кроткие унаследуют землю, - оглашал он следующую заповедь.
- Интересно, а что это значит? – спросил некто.
- Я и сам до конца еще не понял. Но считаю, смотрите смиренно и кротко на все на свете, и огромная земля будет принадлежать Вам.
- Это как? – возмутился Алексей. – Я гараж не могу поделить с человеком, а тут вся земля сразу тебе принадлежать будет.
- Так…. Если бы было так просто объяснить, я бы не отнимал вашего драгоценного времени, - ответил Глухарев. – Но так изложено в Священном писании.
«Ну, Глухарь», - пробурчал Непринцев, ушедший куда-то на галерку, откуда все было видно и ничего не понятно. – И откуда он все знает? Вот ведь подготовился за ночь. А собственно, что мне про него известно? Ну, росли вместе, в футбол во дворе гоняли, потом куда-то учиться пошли…. Стоп, да ведь я и не знал, где он учился, что закончил? Так, при встрече, Глухарь, привет, как дела? А он-то на самом деле…. Неужто? Высшая школа КГБ…? Не может быть…Ну, Глухарь…
- Человеку необходима вера в Бога. А Он Небеса сотворил. Вот чьи Небеса, Алексей, не умеющий поделить, гараж? То есть, кому они принадлежат? —оглашал Глухарев пространство зала.
- Смотря над какой страной находятся, - пробурчал Алексей из темноты.
- Да, увы, человек хорошо научился присваивать и делить. Делить и присваивать, иногда и то, чего не создавал. Хотя, конечно, каждому дан свой удел, территория, участок земли. Да… как бы Вам объяснить….
Глухарев прошелся по сцене, потом сел на стул и глубокомысленно задумался.
- А вот, - вдруг пробудился он от раздумий, - вы же, Алексей, можете поехать по туристической путевке в другую страну, даже пусть и не совсем в дружественную. Или даже полететь, на самолете. И при этом вы будете взирать на красавец-аэропорт и сам самолет, как на грандиозные достижения человечества, созданными пусть не Святыми, но все же добрыми людьми. Потом подниметесь в небо и будете с восторгом созерцать необъятный воздушный океан. Разве не так? А потом приземлитесь и пойдете гулять по улицам незнакомого, пока еще для вас, города. И везде вы будете удивляться новой, для Вас пока еще не понятной, но интересной архитектуре и, со смирением и кротостью, задумываться и размышлять об орнаментах и фресках на многовековых сохранившихся зданиях. И Вам станет удивительно интересно. И при этом ни то, что границы ваших стран, а границы времени будут не властны над устремлением Ваших мыслей.
Глухарев взял паузу, чтобы услышать вопросы и реплики. Но их из зала не поступило.
И вдруг:
- А дайте…, - все же послышалось из зала робкое Алексеево воззвание.
- А знаете что? – не дал договорить Алексею Глухарев, - а вот выходите на сцену. Чтоб Вас было видно.
И вскоре возле Глухарева стоял молодой парень с лохматой шевелюрой.
- Вот, Вам, Алексей, газета Таймс, - Глухарев воодушевленно выхватил ее из потайного кармана. - Вы, конечно, хотели бы получить бесплатную путевку в Лондон. Но пока чего нет, того нет. Но я думаю, для начала, Вам полезно будет выучить английский язык, и по-доброму, с кротостью и смирением прочитать газету. А там, глядишь, и съездите.
«Точно КГБ», - понял для себя Непринцев.
- Да, - произнес Глухарев. – На чем мы остановились? А, следующая заповедь - Милующие помилованы будут, - сказал он как-то радостно.
А Алексей уходил в зал совершенно безвольной походкой. Он уходил, едва появившись на сцене и теперь уходил в темноту, получив в нагрузку газету Таймс и поручение выучить английский язык.
- Итак, кроткие унаследуют землю, товарищи! – перескочил Гухарев обратно. – Это, когда нас гонят из города в город, а мы радуемся и благословляем гонителей. И идем из города в город и прославляем Христа. И радуемся, что вскоре вся земля узнает о Спасителе и далее не будет лежать во мраке. Нас, конечно, закостенелый мир не понимает и гонит. Но и Спасителя гнали, и Он говорил: «не ведают, что творят». А мы идем по этой большой необъятной земле, которая принадлежит кротким. Ибо радуйтесь, ибо недалека встреча со Христом и недалек уже истинный дом для всякого христианина, то есть Царствие Небесное.
И тут участковый нахмурился и чуть подбоченился, - уж не сектантская ли это проповедь в общественном месте?
- Слушайте, у нас тут не церковь, а ДеКа, - послышалось из зала.
И Глухарев нахмурил лицо, словно и забыл, где находится. Или оно само нахмурилось или озаботилось? Потому что, и в самом деле было над чем подумать. Но он сказал невозмутимо:
- А вы представьтесь, пожалуйста и выйдите сюда, на сцену.
И вскоре из темного зала появился человек среднего возраста, лет сорока, с длинными вьющимися волосами, в очках, клетчатой рубахе и потертых джинсах. Это был Сергей Семенов, известный местный музыкант. Он часто выступал на этой сцене. Скорее всего Глухарев не мог его не знать. Потому что тоже увлекался сочинением и исполнением своих песен. И надо сказать, с объективной точки зрения мастерство Семенова выглядело намного сильнее.
Человек в джинсах медленной разваливающейся походкой выходил на сцену, словно всем своим видом хотел показать, что уж у кого, у кого, а прав находиться на этой сцене у него больше всех.
И Глухарев наверняка засмущался бы, если в эти мгновения был самим собой, а не представлял бы Принца Христианской эпохи.
-  Итак, граждане-господа-товарищи-собравшиеся, - обратился Семенов в зал. - Я тут нахожусь, как и вы, уже более получаса и никак не пойму, что здесь происходит? Откуда вообще взялся этот молодой человек и вместо концерта, как было обещано в афише, он нам читает лекцию на религиозную тему?
- Вы слышите, молодой человек? - обратился он теперь к Глухареву как-то даже нараспев. – Это, так сказать, не просто помещение, где мы находимся, а это Дом культуры, как вам, наверное, известно. Где проходят праздники, должна жить хорошая музыка и человек думает о возвышенном.
И он воззрился на Глухарева пристальным орлиным взором.
Все, казалось, Глухарев был раздавлен. И Непринцеву в это мгновение даже захотелось прийти к нему на помощь или просто по-человечески пожалеть. И, он даже про себя подумал: Ничего, Глухарь, держись, сейчас что-нибудь придумаем. И он даже хотел уже выбежать на сцену с улыбкой и словами, что, мол, да ладно мы тут всего лишь поиграть немного решили по заявкам некоторых собравшихся.
Но, как видно, Глухарев был другого мнения. Он даже не обратил внимания на пристальный орлиный взгляд, а тихо произнес в зал:
- Музыка музыкой товарищи, а заповеди соблюдать ой как необходимо. И как же вы будете думать о возвышенном, если вы их не знаете?
- А-а-а, ты сам-то что-нибудь построил? – вдруг раздалось с левого фланга зала, как будто из засады. Как будто кто-то терпел-терпел и не вытерпел. – Мальчик. Что ты нас полчаса учишь, а? Ехал бы в далекую глухую деревню и строил бы храм. Что ты до нас докопался? Что тебе до нас?
- Выйдите на сцену, пожалуйста, - спокойно сказал Глухарев.
- На сцену тебе еще. Ладно сейчас выйду. – Из зала прокряхтели и на сцену вышел старичок в костюмчике и кепочке. – У меня сын завод наладил в Ивановской области! - потрясал он рукой, - а ты, что?
- Какой завод? – настороженно спросил Глухарев, - будто никак не мог ожидать такого вопроса, не связанного ни с физикой, ни с религией.
- По изготовлению пластиковых бутылок! - потрясал старичок рукой.
- А-а, - только и сказал Глухарев облегченно. То есть, типа, это не к нему и вообще.- В Ивановской говорите? - встревоженно спросил Глухарев. - А не браконьерничает он там у Вас?
- Да как ты смеешь, мальчишка! - замах руками старичок.
- К сожалению, повторюсь, для тех, кто опоздал к началу собрания, сегодня я Принц Христианской эпохи, - сказал Глухарев спокойно. - А вот еще вопросик, а в казну налоги Ваш родственник аккуратно платит?
И старичок даже приостановился от такого наглого вопроса. Но вскоре пришел в себя и заторопившись на сцену сказал:

- А ты что построил? Вот езжай в глухую деревню!
- Я итак в глухой деревне, - ответил Глухарев невозмутимо, - среди крещенных, но не верующих.
И старичок так и застыл на сцене в порыве, подняв правую руку.
Чуть ближе к Глухареву недвижно стоял музыкант с орлиным взглядом и тоже казался застывшим. И немая пауза снова повязала всех в зале. Только участковый милиционер Михеич внимательно за всем наблюдал из сторонки.
- Так, а как же нам быть не крещеными? – наконец-то раздалось из темноты озадаченного зала. – Бабка лечить не возьмет.
- Как? – спросил Глухарев. Он различил голос Евграфыча.
- А так, - воинственно отвечали из зала.
– Это, то есть та, которая заговорами лечит? Правильно я понял, Евграфыч? это же Вы спросили? Признавайтесь, не прячьтесь там, впотьмах.
- Правильно, правильно, - ответил Евграфыч.
- Вот, – трагично сказал Глухарев и погрузился в раздумья, а потом сказал: -  И это двадцать первый век, товарищи, и никакая ни глухая деревня, а самый передовой город, замечу я вам, как некоторые думают! – И подпёр подбородок рукой и ушел в еще большую задумчивость. – И хотите, чтобы я куда-то быстрей уехал, чтобы что-то построить? Поймите, братцы мои дорогие, если вы не верите, что в Евангелии написана правда, а заповедей блаженства вспомнить не можете, то строительство Храма нам не поможет.
И снова пауза возросла.
- А у меня бутылочный завод! - вдруг пробудился старичок и вроде бы как снова захотел выступить и вновь зашевелил рукой.
- Да подождите, Вы! - тут же осек его Глухарев, махнув на него рукой от подбородка. Словно у него и в самом деле не получалась какая-то головоломка.
- А у меня концерт скоро будет в этом зале, - это с другого фланга, то есть стороны, напомнил о себе суровый очнувшийся музыкант.
- Да и Вы тоже подождите! - махнул на него другой рукой и более энергично Глухарев. Видно, правда у него что-то не сходилось.
- Сейчас он еще и на нас махнет…, - прошептали в темноте.
- И что тогда? - прошептали там же.
- И все, - ответили где-то.
И все. И снова пауза. И как из нее выйти?
Но, как и всегда в такие сложные минуты откуда-то, но сейчас все из того же зала послышался голос ребенка:
- Господин Принц, а можно мне дырки в ушах сделать? А то мне бабушка не разрешает?
И легкие шаги устремились из зала к Глухареву на сцену.
Это была девочка лет десяти.
Глухарев отвлекся от своих гнетущих мыслей, посмотрел на нее по-доброму, и сказал, глядя в ее милое личико:
- Да тебе Господь уже сделал дырки в ушах. Живи и радуйся.
- Да? – не посредственно сказала она.
- Да, - сказал Глухарев.
И она с легкостью, обрадованная побежала домой.
- Во дает, - разнеслось по залу.
- А ты парень, кто такой? – нервно зарокотало из темноты. – А ты что семинарию закончил, чтобы нас тут взрослых людей поучать? Ты вообще-то кто будешь?
Вот чем всегда нравился Непринцеву Глухарев, это тем, что молчать не будет, что-нибудь да скажет. И в самом деле Глухарев поднялся со стула, медленно подошел к журнальному столику, взял шариковую ручку и постучал ей по столешнице:
- Я – Принц Христианской средневековой эпохи, - сказал он чисто и громко, чтобы все слышали. Типа как в том фильме: «Я Чапаев. А ты-то кто?»
- Да хоть я и не учился в семинарии, - продолжил Глухарев примирительно, - но признайтесь каждый из здесь сидящих давно ли вы были в храме последний раз? Давно ли Батюшка вам о Заповедях блаженства рассказывал? Ну вот и то-то. Раз вы в храм не идете, Евангелие не открываете, то считайте все правильно я тут говорю.
И снова тишина овладела залом.
- Товарищи, господа, граждане, мазурики! - снова словно бы воззвал Глухарев. -  Братья и сестры! Поймите не настолько это важно, что мы не знаем закон Ома, Кирхгофа, нотную грамоту или правила орфографии. Это все ни так важно. Но если мы с вами не будем знать духовных христианских законов и не веровать в нашего Спасителя, то завтра за малейшее прегрешение нас выловят как вон ту рыбу за стенкой и зажарят.
Он что-то еще хотел сказать, но не успел.
Потому что, видимо, пробил час стоявших и будто замерших на сцене. Это были музыкант и милиционер. Словно невидимый дирижер дал им знак, и они двинулись в направлении Глухарева. Они подошли к нему с флангов, остановились и дружно сказали:
- Ну.
У музыканта при этом в руках была глухаревская гитара, которую Глухарев принес в зал, чтобы петь свои песни. И сразу, глядя в глаза Глухарева он забацал Высоцкого:
- Здесь вам не равнина, здесь климат иной,
Идут лавины одна за одной…, -
То есть не так, - остановил он сам себя, поправил струну и продолжил - а вот как:
- Если парень в горах ни ах,
Если сразу раскис и вниз,
Шаг ступил на ледник и сник,
Оступился и в крик.
Значит рядом с тобой чужой,
Ты его не брани, гони.
Вверх таких не берут и тут
Про таких не поют.

И участковый тут же продолжил со своей стороны:
- А ну ка попрошу Вас под белы рученьки…
Но Глухарев снова даже и бровью не повел, ни то, чтоб двинуться с места. Он только глядел на них и продолжал сидеть на стуле. Словно, подошедшие люди, как будто какие-то не настоящие были. Словно бы думал, что если б была необходимость, то давно бы уже «под белы рученьки» … А этот волосатый и сам в горах запутается… Еще придется МЧС вызывать. Или нет? Так, о чем же он на самом деле думал, Глухарев этот?
А, о том, что они эти двое подошли еще и не просто так, а с вопросом, «А нам что делать?»
И Глухарев объяснил им.  Вам, товарищ с длинными вьющимися волосами, как вы будто утверждаете, Господь дал талант. И на что же вы его потратили? А ни на только ли выращивание голоса и волос, а также на виртуозное перебирание струн? Ведь если только вслушаться в Ваши песни мы ничего не поймем. Вы, конечно, будете утверждать, мол, послушайте какой голос, какая музыка! А слова? А слова лучше петь по-английски, что бы никто ничего не понял. Ибо если их перевести на русский язык, то там окажутся какие-то намеки на что-то или на кого-то, или реклама каких-нибудь необходимых всем сарделек или просто развлекуха для корпоративов, потому что за нее здорово платят. А Вам необходимо детей кормить, да еще и братьев, тех, что борются за независимость в далекой африканской стране. – Дааа, - вздохнул Глухарев, - об этом нам дано известно. - Так что продали вы свой талант, господин хороший. А если бы там, то есть в Ваших песнях, были слова, которые должны, как в Священному писании сказано исходить из сердца, то есть те самые, которые лечат человеческую душу, то музыки и всего прочего уже было бы и не надо. Но у Вас их нет, поэтому приходится и гитару помощней и ударные подключить и волосы отращивать. И двадцать децибел в каждое ухо, что бы никто окончательно ничего не понял и обалдел. То есть, имея ключи от Царствия Небесного, - сами не воспользовались и другим не дали, то есть пели ни о том, и ни про то.
А Вам товарищ, зашедший справа, - подумал Глухарев, - который приписывает себя к воинскому сословию, сказано как? «Никого не обижайте и довольствуйтесь своим жалованием». Хорошо, если так. Но чтоб я жил на одну зарплату? – может последовать встречный вопрос. – И ни на кого при этом не обижаться?! Особенно когда мимо проезжают такие красивые авто?! Да вы что, смеетесь???
Но вот что не понятно, сказал ли он эту свою тираду двум подошедшим к нему или только подумал сказать? Но что было совершенно ясно, так это то, что он их спросил:

- Так, о чем же гласит восьмая заповедь Заповедей Блаженства? – спросил он подошедших спокойно.
И когда понял, что ответа не получит, произнес:
- А блаженные изгнанные правды ради, ибо им принадлежит Царствие Небесное. Разве не так?
Подошедшие молчали. А из зала послышалось:
- Чего привязался? Чего ты от нас хочешь? Отпусти нас.
- Что за странный вопрос? – ответил Глухарев спокойно. – Я вас не держу, вы свободны. Принца посмотрели. Ну и вот вам.
Снова тишина повисла над залом. И люди почему-то не расходились.