Анчутка

Прятки.

Утром все уехали в город. У меня продолжался отпуск, и я захотел отдохнуть в деревне ещё недельку.
Я остался один.
Телефон опять был разряжен. Вокруг стула на рассыпанной мною муке были видны следы кошачьих лап. Никаких других следов не было.
Неужели Анчутка оседлал, как коня, нашу Мурку? Или сам обернулся кошкой?
Сколько я ни пытался узнать это у Мурки, она только терлась об меня головой и урчала, прося, чтобы я почесал ей за ушком.
На следующую ночь я повторил всё, что делал в предыдущую. Только теперь запер Мурку на кухне.
Следов на муке теперь не было, но телефон опять был разряжен. Точно летает, подумал я. Раздосадованный позвонил и рассказал всё сыну. Илья посмеялся надо мной, но, поняв, что я не шучу, посоветовал установить одну программу на телефон. Которая включает камеру, когда к нему прикасаешься.
Я вновь зарядил полностью телефон и, не рассыпая муки, положив его на прежнее место, включил программу, которую посоветовал мне сын.
На этот раз телефон был разряжен только чуть-чуть. Оказалось, что программа, включающая камеру, включает и фонарик в телефоне. Это, видимо, и отпугнуло моего незваного гостя.
Но самое удивительное то, что я увидел, просматривая записанное видео.
Последний файл был короткий, всего несколько секунд. Но и этого мне хватило, чтобы разглядеть, как в щель в потолке затягивается тонкая верёвочка, затем щель закрывается.
Ага! Значит, летать-то мы не умеем! Всё это время он спускался на стул по верёвочке через щелку в потолке. Ну, значит, теперь держись!

Ловушка.

Весь день шёл дождь, и я даже не выходил на улицу. Лежал на кровати и думал, чем занимались в деревне, когда сидели дома. Ни радио, ни телевизоров не было, а о телефоне вообще не слыхивали. На гармошке играли или в карты перекидывались. А может, как и я, лежали да думали, чем люди занимались, когда ни карт, ни гармошки не было.
Тут на телефон пришло сообщение от дочки Насти: «Пап, ты как там?»
И отогнало от меня полудрему.
Я в ответ написал, что у меня всё хорошо, и принялся готовить завтрак.
Картошка показалась пресной, и я принялся ее перчить.
Мелко перемолотый перец попал мне в нос, и я громко чихнул.
Откуда-то с потолка послышалось: «Будь здоров!» Да, я ясно услышал: «Будь здоров» и топот, как будто бы кто-то маленький, быстро семеня ножками, улепётывал где-то на чердаке. Так ты ещё и воспитанный, подумал я. Всё-таки врут в интернете, что Анчутки злобные. Воспитанные злыми не бывают! А вот есть ли у тебя рога или хвост, это мы посмотрим, когда поймаем.
А поймаю я тебя обязательно!
— Так, теперь никаких программ, никакого научного прогресса, — оживился я, — всё будем делать сами, как раньше. И принялся планировать поимку.
Раз ты пожелал мне здоровья, когда я чихнул, значит, и сам чихаешь. Значит, вместо муки насыпим перца. Вот и будет сигнализация.
На этот раз я положил телефон в большую бадью для засолки капусты. Саму бадью поставил под щелочкой в потолке, высыпав на телефон остатки перца из пакетика.
Ещё раз чихнув, принес из сарая секатор на длинной палке, которым срезают ветки на деревьях. Положил его возле кровати и стал дремать под шум дождя.
Постепенно погружаясь куда-то за пределы нашего времени, мне снилось, как дядя Володя играет на гармошке, а тётя Аня с Анчуткой играют в карты.
Аааааапчхи! Я соскочил с кровати, перерезал свисающую с потолка верёвочку секатором. Ай-ай-ай! Блям! Послышалось из бадьи, и я накрыл её заранее приготовленной крышкой.

Знакомство.

— Выпустииии, я злой! Вот возьму и наколдую тебе лишай на всю спину!
То ли плачь, то ли распевка послышалась из бадьи. Или чтоб вапше все тараканы у вас из дому ушли. Тогда будешь знать!
— А раз ты такой уж злой колдун, чего уж не наколдуешь, чтобы крышка сама открылась? Спросил я, улыбаясь. После небольшой паузы послышалось тихое шмыганте: «А я тебе твой светлячок не отдам».
И никакой ты не злой! Продолжил я. — А ты почём знаешь?
Ладно, давай так: ты мне светлячок и расскажешь, кто ты такой, а я тебя выпущу!
Немного помолчал, уже спокойным голосом из-под крышки послышалось: «С пойдёт. Токма ты не смотри. Крышку открой и иди. Я три дня не мыт, не чесан». Отодвинув чуток крышку, чтоб было лучше слышно, я сел на диван.
Анчутка начал свой рассказ.
Раньше нас много было, а сейчас с собой и осталось-то Данила, Корней, Завид да Сухарь. — Это что за имена такие? Спросил я. — Имена как имена, самые анчюткины имена. Или слушай, или давай покедова. Раньше с нами и Сантимир, Потешка, Ярик Красный, и Осин, и Коряга жил. Вот у Сухаря деда вообще Дурас звали. А меня Слобод кличут. Токма Осин с Корягой теперь бирюками живут. Потешка и Ярик у Данилы во служении.
А Сантимир вообще сгинул. Корней у нас за главного. Анчутка он серьёзный, боевой. Корсакам, что кур пытаются у хозяина воровать, спуску не даёт, да и пчёл медоносных шибко любит. Во всём порядок ставит. Гармошку у хозяина три дня кряду тырить не позволяет. Как говорит, прознает про нас. Так говорит: «Держись, отродие наше. Сгинем вслед за Сантимиром или того хуже, во служение кому пойдём. Во служение у нас так называется, когда мы сами Анчутками при другом Анчутке становимся. А гармошку я у хозяина для развлечения беру. Скучно по ночам, вот и пиликаем. Только рук у меня меха раздувать не хватает. Данила да Корней меха тянут, а я по кнопочкам прыгаю. Третьего дня, как дядька уснул крепко, я и спёр. А то, что вы городские понаехали, не заметил. Так бы и пиликал 11-ю ночь напролёт, если бы не твой окрик. Вперёд испугались, по избам попрятались. Как ты заснул, гармонь взад поволок.
Тут только увидел, что пиликнуло и светится что-то. Не удержался и схватил. А там картинка, девочка с каштановыми волосами. Мы с Завидом все глаза проглядели на твой светлячок, пока Корней нас не застукал и по шеям не надавал.
Из его рассказа я понял. На мой светлячок, так Анчутка назвал телефон, пришло сообщение от дочки Насти. Настя осталась одна в городе, вот и отправляла нам сообщения. Вот и загоралась картинка девочки с каштановыми волосами. Фото дочери.
— Слушай, а вот в интернете пишут, что вы злые. Или врут? В каком таком интуалете? Эх, городские, а ничего умного не знаете. Разве можно энтому верить, что в туалете написано.
А так мы и есть злые. Мы добрыми стали назло людям. Раньше, когда вы добрые были, пакостили, а сейчас в этом нужды нет. Сами себе пакостите.
Его непосредственность и простота меня удивила. Никогда таких умных вещей я такими простыми словами не слыхал.
А живёте вы где?
Живём мы в гнёздах, сказал Слобод и закрехтел, засмеялся. — Это я вру!
Сам себя рассмешил. Конечно, в избах. За оврагом у нас свой хуторок, Ничевошка зовётся.
А почему тогда ваши избы не видать? Эх, — вздохнул мой собеседник, — Людь, ты и есть Людь!
Вы, люди, то и подносом у себя ничего не видите, ни то что Ничевошку. Да и Корней у нас слова заветные знает, как овраг в гору перевернуть, а за горой ничего не видно. — Ладно, пора мне, свои искать станут. Завтра суббота, Данила баню топить станет. Помоюсь, так и приду. Не смотри, я вылезать буду. Я отвернулся, напротив меня оказалось окно. А так как на дворе было уже темно, в нём как в зеркале отразилась бадья, из которой показался маленький валенок. На пятке которого красовалась красная заплатка. За ним показался второй. Уже с синей заплатой. Мне стало смешно, и я закрыл рот руками, чтобы себя не выдать. Слобод перекинулся через край. И в отражении в оконном стекле я увидел рыжего с курносым носом мальчугана в потёртой непонятного цвета льняной рубахе, повязанной кушаком. Ростом Слобод был мне по колено, в волосах торчала солома, а курносый нос измазан сажей. Затем Слобод подпрыгнул и ухватился за край верёвки. — Верёвку мне изрезал, — проворчал чуть слышно и быстро вскарабкался под потолок.
Когда щелочка задвинулась, я стал разбирать ловушку. Тут с потолка донеслось: — Токма чур обо мне не сказывай никому, а хочешь, сказывай. Всё ровно никто не поверит. Я понёс секатор в сарай.
Опять послышался его голос. Только теперь откуда-то из-за угла. — Можно я хоть гармошку на ночь возьму, пока дядьки нет. — Возьми, — ответил я и прислонил секатор к стене. — А заплатки разные, чтоб лево с правым не перепутать. Скажут: «Иди налево», а ты направо пойдешь. Так к чертям лысым перейти можно, а не токма куды шёл. Лысым прийти можно, не токма куды шёл. — Иди уж! Не выдержал я. — Иди в баню!
— Сам лопух! — послышалось уже откуда-то издалека, и больше его я в этот вечер не слышал.