Анчутка

Как Дурас свет воровал

Отродясь таких чудес мы не видывали. Я в ту пору совсем малой был, почитай годков тридесять. И тут волшебство такое. С покон веков мы светло как в избе наводили. Гнилушек загодя наберём, они по ночам светятся, как светляки. Ну не очень светло, но кошку от коровы отличить можно.
Ан на тебе. Приходит Дурас в Ничевошку. Опять по полям шастал, колхозным людям пакостил. То за телегу уцепиться, а ногами в землю упереться. Лошадь и не идёт. То ещё, бывало, в крынку с молоком соку бузины надавит. Помереть-то не помрёшь, а пузо режет — продыху нет. Вот он до Корнеевского сельсовета добрался. Дай, думает, то трубу им соломой заткну. Они печку топить станут, дым в избу полезет. Сам тем делом в окно смотреть стал. Есть ли кто в избе. Вдруг как по волшебству в комнате свет вспыхнул. Да не так, как лучину разжигают, а сразу и ярко. Дурас пять верст до Ничевошки бежал, чуть портки с лаптями не потерял.
Прибег, трясется весь, заикается.
Говорит, людишки колдовству научились, беда нам, урон! В Корнеевке в сельсовете — диво дивное. Висит на верёвке на потолке финтиклюшка и горит и светится, как солнышко маленькое.
Светло в избе как днём ясным.
Прибежали, уселись, ждать темноты стали.
Глядь, смотрим, заходит Митрич — председатель тогдашний. То ли чего покрутил, то ли окрестил стену (первые выключатели были вращающимися, а не нажимными, как сейчас. Автор). Ба, мы варежки-то поразевали — свет вспыхнул!
Вот Дурас и обозвался: говорит, курицей стану, а финтиклюшку ту сопру! С тех пор Дураса курицей кликать стали. Ну да это потом.
Первым делом Дурас ночью ту штуку выкрал, отрезал верёвку ножом вострым. Припёр к себе в избу и под потолок уцепил.
Уж он её и тёр, и дул на неё. Лучиной поджечь пытался.
Потом, как Митрич, стену стал крестить.
Не горит, хоть лопни. Мы хохотать — гляди, кричим, как курица старается.
Дурас цыкает. Рано меня курицей обзывать. Видать, председатель слова волшебные, заветные знает. Спрячусь я за печь и покараулю, выведаю те слова. А был праздник какой-то, всё руководство колхозное на праздник в город укатило. Так Дурас дня три за печкой караулил. Наконец-то председатель возвернулся. Веселый, поёт: «На горе колхоз, под горой совхоз. А мне миленький задавал вопрос». А сам, значит, свет зажёг. Посидел за столом, подписал чего-то и ушёл, штуку погасив. Дурас заново светилку спёр. Опять под потолок повесил и три дня глотку драл: «На горе колхоз, под горой совхоз. А мне миленький задавал вопрос».
Председатель и не в уме, кто у него лампочки ворует. Электричества более как в сельсовете ни у кого нет. В третий раз приладил.
Тут Дурас решил караулить, когда штуку зажжёную оставят. Полгода караулил. Кому охота курицей зваться. Дождался. Полез её ножницами резать. Тут как даст его по рукам кто-то невидимый.
С тех пор Дурас-курица хромать стал да заикаться. А после вовсе сгинул. Так мы про это электричество прознали, а недавно и я, лет четыредесять назад, прочувствовал. Как к хозяйской избе верёвки привязали, провода зовутся. Я думал, бельё сушить и полез на них кататься, как на качелях. Меня шандарахнуло так, что я в лопухах три дня кряду лежал. Наверно, это электричество, чтоб ни лампочки, ни бельё не пёрли, удумали.

Баня

Лето подходило к концу. Дожди лили не переставая, и мой новый знакомый куда-то запропостился. Да к тому же хозяева вернулись из города, и он не казал носа на люди.
В субботу, как положено, дядя Володя затопил баню. Как она была готова, первым отправил меня. «Шибко жарко — иди ты первый. Мы уж потом, как простынет чуток». Я взял полотенце, сменное бельё и вошёл в предбанник. Действительно жарко, подумал я и приоткрыл дверь парной. Пусть маленько жар спадёт. — «Хочешь холоду — полезай в погреб!» донеслось из парилки. Потом знакомый голос добавил: «Худобу не впускай». Я закрыл парную, а сам быстро стал раздеваться.
Возле самой печки, там, где жарче всего, сидел Слобод. «Эх, хорошо! Коленки отогрею. Зээ;дорово что ли!»
«Привет!» Я обрадовался новой встрече.
Данила баню не топит уже долго. Дрова мокрые от дождя. Вот я и решился идти, да и слышу, тебя первого посылают, обрадовался. Опередив мой вопрос, сказал Анчутка.
«А как ты вошёл?» Я вроде не видел, чтоб дверь открывалась. «Так под полом лаз есть. Там и пробираюсь который раз».
Завтра дочь Настя приезжает, как бы между прочим сказал я. Слобод соскочил и забегал по парилке. «Эта что у тебя в телефоне?» Надо подальше за овраг убежать, чтоб она меня не приметила. Без того красный, он покраснел ещё больше и стал похожим на варёного рака. «Ты что так засуетился? Или у вас девочек нет?» «Как нет, есть Мявки. Вон их полно в речке. Только я с ними не общаюсь. Они все чёкнутые какие-то. Этим Мявкам лишь бы защекотать кого да утащить в омут под берег. А я сырость не люблю, у меня коленки от сырости ломит».
Тут где-то далеко-далеко чуть слышно громыхнул гром.
«Ого! Дождю конец». Радостно сказал Слобод. «Почём догадался?» Улыбнулся я. «Чудак человек! Громыхнуло-то справа. Ежели слева, ещё лил бы да лил. А ежели справа да тихонько так, значит, ушёл дождик».
После бани мы сидели за сараем и любовались звёздным августовским небом. «Тебе сколь лет?» Спросил Слобод. «Да уж пятый десяток». Не отрываясь от звёзд, ответил я. «Воно ты и глупый такой».
Полста — это 5 лет по-нашему.
«А откуда вы, Анчутки, берётесь? Раз у вас родителей нету?» «Как это нету, возразил Слобод, есть только... Что только?» Спросил я после небольшой паузы. «Понимаешь, есть родители, которые своё дитё оставили. Или там забыли его. Вот и получаются Анчутки, а из девочек Мявки. Вот мы и злые на людей». «И тебя бросили?» Тихо спросил я. «Нет, мои родители ни пошто бы меня не бросили. Только их хворь прибрала. Мне тогда годков совсем мало было, вот Сухарь меня и забрал к себе. Он мне как дядя родной».
«Я, наверно, поэтому на людей не злой и с тобой общаюсь. А дочка твоя мне очень-очень понравилась. Ты только смотри обо мне ей не сказывай». «Почему?» Спросил я. «Да не сказывай, и всё тут». Слобод слез со скамейки и пошёл в сторону оврага.
Я ещё долго сидел и смотрел ему вслед. Какие мы люди всё-таки...