Девочка с маковым венком. Глава 4. Жёлтое платье

IV

Юстина Бернар.
Так значилось на регистрационной карточке, прикрепленной к стеклу автомобиля.
Когда мы сели в машину, я отчетливо вспомнил, - вчера приходила другая женщина. Приходила та, которую я действительно ждал. Возможно, именно из-за нее я пропал на неделю и сидел затворником в этих четырех стенах. Проблеск логики и здравого смысла пролились на душу исцеляющим бальзамом. О своих догадках распространяться не стоило и задавать лишних вопросов тоже.

- Ты все-таки что-то скрываешь, - заявила Юстина и повернула ключ зажигания. Машина обозначила движение, а я по-прежнему молчал.
Не дождавшись моей реакции, она продолжила.
– Знаешь, что одновременно пугает и притягивает в тебе?
Я повернул голову в ее сторону, демонстрируя интерес.
- Никогда не знаешь, шутишь ты или говоришь всерьез, неважно в чем.

Теперь я глядел на нее во все глаза – похоже, эта женщина знала обо мне больше, чем я мог себе представить. В манере ее речи не было неприятной тени нравоучения или чувства превосходства, она выдавала информацию фактами, будто размышляла о давно известной всем истине.
Юстина жила в частном секторе на одной из отдаленных улиц. Двухэтажный дом из природного камня с непривычно крупными для него окнами был построен почти у самой воды. Следующий особняк, похожий, но более скромный, располагался примерно в ста метрах.
Мы въехали через кованые ворота и припарковались около небольшой ухоженной клумбы с яркими цветами. Дом окружал огромный сад, который больше походил на опушку дикого леса. Над нашими головами скрипели старые ветви, а где-то среди них переговаривались сороки.

- Ужасное имя, правда? – спросила она, заметив, что взгляд мой, блуждая, опять зацепился за карточку на лобовом стекле.
- Ничего ужасного, - ответил я.
- Да кого сейчас так называют? – усмехнулась она и пошла к широкой лестнице.
- У каждого поколения свои имена, - выдал я чью-то мысль.
– Сколько живу, - продолжала она, - до сих пор не могу привыкнуть.
- Йен звучит не менее странно, - вставил я и отметил, что Юстина принадлежала к таким людям, которые видят всех насквозь, и пытаться врать им или утаивать от них что-то, даже собственные мысли – гиблое дело. – Мне нравится твое имя.
- Спасибо, - обернувшись, Юстина улыбнулась глазами и спросила, – там что-нибудь есть? Я видела, как ты задержал взгляд на почтовом ящике.
Я отрицательно покачал головой, поднялся на оставшиеся ступени и послушно последовал за хозяйкой, стараясь побороть свою скованность.

Стены фойе были увешаны картинами. Одна из них мгновенно завладела моим вниманием. С конца длинного, светлого коридора на меня смотрела девочка в желтом платье. Остальные картины притворились нелепыми кляксами, потеряли всякое волшебство, созданное кистью творца.

Ее тонкие, как стебельки, руки были согнуты в локте, пальцы небрежно прижимались к молочно-белым клавишам рояля. Движение губ застыло на полуслове. Волосы белее снега, украшенные венком из алых маков, ниспадали до самого пояса. Я приблизился к изображению и ощутил, как по коже пробежали мурашки. Глаза девочки были плотно закрыты. Отчего же тогда казалось, что она смотрела прямо в душу? Образ этот будто заключал в себе весь неповторимый и величественный дух искусства. Я глядел на это чудо, вслушиваясь в глухие удары своего сердца. Своего ли? Может я, лишенный памяти, того серого пятна, именуемого прошлым, стал бездушнее и мертвее тени? Мы виделись впервые, но закрыв глаза, я вдруг увидел ее ясный взгляд и смущенную улыбку. Эти зрачки, словно черная дыра, затягивали в свою глубину. Вокруг них созвездиями раскрывалась неведомая галактика с голубым сиянием.
Неземная.
Сотканная из миллиарда звезд.
Я имел неосторожность улететь в твою вселенную.

Завороженный, я в какой-то миг даже испугался, что девочка вот-вот откроет глаза, встанет со стула и, обретя плоть и кровь, сойдет с холста. Когда на мое плечо легла чья-то рука, я вздрогнул.

- Она многих пугает, – прижавшись ко мне, прошептала Юстина. – Хочу перенести ее на второй этаж, к старым картинам.
- В ней чувствуется притягательность смерти, - признался я.
- Ты заметил?
Заметил? Нет, я почувствовал.
- Уверяю тебя, - сказала Юстина, - это не пост-мортем. С ума сходить еще рано.
- Постой, - от резкого вздоха защемило в груди. – Она так прекрасна. Думаю, не стоит убирать ее. Здесь, - обвел я рукой огромное фойе, - без нее будет пусто.
Мои слова развеселили Юстину.
- Хоть чему-то в мире бог подарил бессмертие, да? Мы умрем, а она так и останется сидеть на этом стуле.
- Слышишь? - я прислушался к застывшим над клавишами тонким пальцам. Где-то на задворках памяти эхом пронесся знакомый аккорд. Легкое минорное трезвучие, как три самых важных слова, что-то говорили мне. 
- Что? – не поняла Юстина и поспешно добавила, - пожалуй, ты прав, оставлю ее здесь.
«Пожалуй, ты права, останусь здесь».
- Неважно выглядишь. Пойдем ужинать?
- Кто она? – я не смог бы двинуться с места, не узнав этого.
- Муза, - услышал я в ответ.
- Твоя?
– Мы с тобой братья по несчастью, да? Меня оставила Муза, а тебя Мнемозина. Одно хуже другого. Пойдем скорее, иначе остынет все, - она с силой потянула меня за стол.

Я послушно поплелся за удалявшейся фигуркой Юстины, не переставая удивляться изысканности интерьера. Резкий контраст между внешним обликом дома и внутренней обстановкой вызывал недоумение. Снаружи – серое и довольно мрачное здание, а внутри – уменьшенная копия роскошного дворца. Я представил обратную картину и понял, что красивый фасад может скрывать что угодно, однако рано или поздно гниющий под ним фундамент даст о себе знать.
Так же и с людьми.
Аромат еды, свист чайника и звон посуды наполняли дом уютом. Кухня была настолько просторной и необычной, что казалось, словно кто-то по ошибке поставил сюда обеденный стол и плиту. На стенах висело несколько черно-белых фотографий – дорожки, по которым люди на миг возвращаются в прошлое.
 
- Насчет Музы и Мнемозины я не шучу, - продолжила тему Юстина, равнодушно отправив в рот ложку салата и отпив из бокала красное вино. Я проделал то же самое – съел ложку салата и сделал глоток. Нос непроизвольно сморщился – обманчивая сладость винограда неприятно растекалась во рту, оставляя за собой лишь горечь. – За все данное нам когда-нибудь надо платить. Ты что скажешь по этому поводу?
- Платить чем? – тема сменилась так неожиданно, что я едва уловил сказанное.
- Хороший вопрос, - она кивнула. – Жизнью платить.
- Дорого.
- Согласна. Но для чего иначе дана нам жизнь, как не для оплаты права на нее?
- Так что же получается? Дар или право?
- Ага! – обрадовалась, что зацепила меня, - вот тут и сидит несправедливость! Жизнь – это дар. И где логика? Разве подарки дарят, чтобы вернуть их через какое-то время или за ненадобностью?
- Может жизнь отбирают тогда, когда человеку уже нечем платить?
- Ну да, все строго по порядку: сначала забирают молодость, потом мечты, близких людей и, наконец, саму жизнь.
- А что, вполне справедливо. Нет? - сказал я, - Пришел в этот мир ни с чем, и уйдешь ни с чем.
- Может быть, может быть. Скорее всего, смерть – та самая справедливость, о которой человек грезит всю жизнь.
Юстина замолчала и залпом осушила бокал. Зажмурилась, посмотрела на меня так, будто все это сказал я, а не она втянула меня в этот разговор.
Я снова зашлепал губами, не зная, что сказать. Изо рта моего вместо слов посыпались крошки хлеба.
- Какой ужас, прости, - я схватился за бокал, чуть не опрокинув тарелки.
Она снова округлила глаза и, будто специально выждав несколько секунд, с чувством расхохоталась. Я с улыбкой ждал, пока она успокоится. Густо накрашенные глаза превратились в щелочки, на щеках выступили едва заметные ямочки. Как ни крути, а искренность украшает женщину не меньше, чем красивая одежда или драгоценности.
А что если это единственное, что останется с нами в старости? - подумал я. - Зачем притворяться, когда у тебя не остается иного выбора, кроме как ценить жизнь?
Я заметил на ее безымянном пальце золотое кольцо – никаких других украшений на ней не было.
- Я даже забыла, о чем мы говорили, - призналась она, просмеявшись.
- Кто такая Мнемозина?
Юстина глубоко вздохнула и спрятала улыбку за напускной серьезностью. Через несколько секунд ее лицо приняло тревожное выражение.
- Кто такие музы, ты, должно быть, знаешь.
Я кивнул. Кажется, ко мне возвращалась способность мыслить.
– Мнемозина в древнегреческой мифологии олицетворяла собой память. Кстати, она мать всех муз, которых родила от Зевса. Обладает Всеведением – знает все, что было, есть и будет.
Сделав глоток, я внимательно ожидал продолжения.
– Между нашими потерями есть какая-то связь, не находишь? В общем, образно говоря, эта дамочка по имени Мнемозина пришла и взяла себе твою память. На какое время и для чего, непонятно.
Похоже, мой ужин на сегодня состоял из порций информации, которые я никак не мог переварить.
- А если отбросить образы?
- Может, ты сам этого хотел? – ответила вопросом на вопрос Юстина. – В твоей голове или воспоминаниях есть нечто, что обретают или теряют не по своей воле. Человек - все еще воплощение чего-то большего и управлять всем в этой жизни ему не дано. Если отбросить образы, то… - она многозначительно помолчала, – скажу, что не знаю, кто ты на самом деле. Йен Кавинский – твое ненастоящее имя. Мы оба ничего не узнаем, пока к тебе не вернется память. Если вернется.

Юстина закрыла лицо руками. Тяжесть последних слов придавила ее к поверхности стола. Я смотрел на эти красивые руки и чувствовал, как в легких кончался воздух. Очень может быть, что я все еще вращался в чужой вселенной.