Анчутка

День первый.

За Слободкой, казалось, не было ничего. Только поросший густым, непроходимым кустарником овраг, который словно разрезал землю, и бескрайнее, уходящее за горизонт поле, покрытое высокими колосьями. Автобус, который возил нас из города в Сухаревку, всегда останавливался на самом краю деревни и дальше не ехал, ведь за Слободкой, по рассказам местных жителей, действительно ничего не было. Теперь, спустя много лет, я начинаю понимать, что так не бывает. Ведь за кажущейся пустотой всегда скрывается что-то ещё, что-то, что не видно с первого взгляда и требует внимания. Но пока оставим те давно минувшие дни и перейдём к сегодняшним событиям, к тому, что произошло на этой земле совсем недавно.

Однажды жарким августовским днём летом мы с женой решили отправиться в слободку, где жили наши родственники, чтобы помочь им с уборкой урожая — копать картошку. День выдался нелёгким и утомительным: мы работали с самого утра до самого вечера, держа в руках лопаты, проливая пот и собирая под землёй новые клубни. Когда мы, уставшие и покрытые коричневой пылью, собрались в дом, поужинав на скорую руку, мы быстро легли спать. Я поставил свой телефон на зарядку в уголке кухни и вышел во двор, чтобы немного проветриться и освежиться после тяжёлого труда.

Вдоль дома тянулся овраг, густо поросший кустарником и старыми деревьями, словно природа сама решила обнять этот участок земли непроходимой зеленью. Небо уже окутывалось вечерним сумраком, а над ним появлялись первые звёзды, мерцая тусклым светом. Воздух наполняла свежесть, принесённая наступающей прохладой ночи. Лягушки усердно квакали, словно выражая радость от долгожданного отдыха от дневной жары, а сверчки своей бесконечной трелью сопровождали эту умиротворённую картину. Я стоял среди этого живого, дышащего мира и наслаждался тишиной и спокойствием, глядя на звёздное небо и слушая мелодии природы.

Вдруг часы старого дома пробили полночь — кукушка донесла свой ровный, задумчивый голос. Казалось, как по взмаху волшебной палочки, всё вокруг вдруг замерло. Звёзды на небе погасли, словно кто-то выключил их одним нажатием. Туман, лежавший в овраге, внезапно начал светиться зелёным, таинственным светом. Он напоминал бесчисленное множество светлячков, которые включили свои маленькие фосфорные фонарики, освещая тёмные глубины оврага. В этот момент из глубины оврага послышались странные звуки — будто кто-то раздувал меха гармошки и нажимал на все кнопки одновременно, создавая хаотичную и неземную музыку. Сердце учащённо забилось, и мне стало по-настоящему страшно. Не выдержав напряжения, я громко крикнул:

— Кто здесь?!

Музыка мгновенно стихла, как будто растворилась в ночном воздухе, и туман внезапно исчез. На небе снова засияли звёзды, возвращая привычный порядок. В этот момент за спиной послышался взволнованный голос моей жены, разбуженной моим криком:

— Что кричишь? Ложись спать!

Я медленно повернулся и, подчиняясь голосу, вошёл обратно в дом. В течение всей ночи в моих ушах ещё долго звучала та странная и необъяснимая музыка. Сон овладел мной лишь к самому утру, когда первый свет солнца начал пробиваться сквозь занавески.

Проснувшись, когда солнце уже поднялось высоко в небе и заливало комнату тёплыми лучами, я обнаружил, что мой телефон, который я оставил на зарядке возле печки, был полностью разряжен. Это добавило ещё больше загадочности и недоумения тому, что произошло прошлой ночью.

День второй.

Вернее, ночь второго дня моей деревенской жизни выдалась необычной и даже немного загадочной. За целый день я зарядил полностью свой телефон и аккуратно положил его рядом с кроватью, планируя вечером отдохнуть и насладиться тишиной. Однако не смог удержаться и вышел на двор, чтобы вдохнуть полной грудью свежий вечерний воздух, напитанный ароматами леса, свежескошенной травы и дыма от костра, который уже разводили соседи неподалёку. В деревне, казалось, время течёт по-другому. Тишина была глубокой, ни звука машин, ни городского гама, только легкий шелест листвы да курлыканье журавлей на далёком небе.

Очень странно, но за весь вечер ничего необычного не происходило. Я стоял на крыльце, наблюдал, как моросит лёгкий дождь, перемешиваясь с прохладным ветром, который нежно гладил лицо. В голове мелькали разные мысли, но в один момент тишина вдруг была нарушена внезапным мерцанием света, возникшим из-за угла бани. Там, за деревянной постройкой, показался еле заметный огонёк, словно бы кто-то зажёг небольшую свечу или фонарик.

Не раздумывая, я бросился к бане, пытаясь понять, кто или что могло его зажечь в такую позднюю пору. Однако, как только я приблизился, огонёк словно почувствовал моё присутствие и быстро метнулся прочь, скатившись в сторону оврага. Но проблема была в том, что этот овраг — давно заросший густой травой и колючими кустарниками, настолько непроходимый, что даже днём подойти к нему проблематично, а уж тем более ночью в кромешной темноте.

Огонёк мелькал в траве, играя в прятки, прежде чем окончательно исчезнуть из виду. Я вернулся в дом, слегка озадаченный тем, что увидел. И только войдя в комнату, заметил, что телефона на месте нет. Он исчез вместе с огоньком. Сердце забилось быстрее. Как такое могло быть? Я искал его по всему дому, перевернул всё с ног на голову, но ни одного следа. Лишь к утру телефон чудесным образом оказался на своём месте, но уже полностью разряженным — на нулевом уровне батареи.

За утренним завтраком, запивая молодую свежую картошку парным молоком, что делало вкус еды по-настоящему деревенским и натуральным, я рассказал обо всём дяде Володе. Его лицо серьёзно сосредоточилось, он внимательно меня выслушал. Потом тихо произнёс загадочную фразу: «Анчутка озорует». Я приподнял брови и переспросил: «Анчутка? Кто такой Анчутка?» Дядя встал из-за стола, посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Анчутка он и есть Анчутка — пошли работать, пора».

Днём, когда солнце палило так нещадно, что даже кузнечики, обычно такие громкие и бодрые в своей песне, вдруг замолкли и спрятались в глубокие трещины высохшей земли, я устроился в низкой, покосившейся бревенчатой избе. Она стояла у самой опушки леса, очень прохладная благодаря печке, которая ещё теплела после утреннего топления. Пальцы перелистывали страницы в интернете — я пытался узнать больше о загадочном Анчутке. Весь дом погрузился в тишину, дремали и взрослые, и дети.

Через некоторое время я наткнулся на интересную информацию: оказывается, Анчутка, или как некоторые называют, Онуйка или Ончуйка, — это в славянских поверьях маленький, но очень злой дух, ростом всего в несколько сантиметров. Эти создания покрыты чёрной шерстью, а их головы совершенно лысые, без волос. Мнения о наличии рогов на их плешивых головах или хвостиков расходятся среди рассказов и легенд. Но самой отличительной чертой считается полное отсутствие пяток на их лапках, что придаёт им особую ловкость и непредсказуемость.

Сёрфя дальше, я всё глубже погружался в эту тайну и понял, что Анчутка — настоящий разбойник и проказник. «Ну держись, Анчутка! — подумал я с вызовом. — Теперь я знаю, с кем имею дело». Вечером, когда дом уже погрузился в сон и тишина стала особенно густой, я решил устроить выжидательную ловушку. Попросил дочь пописать мне ночью сообщения — мол, чтобы я был начеку и мог оперативно реагировать.

Телефон я положил на самом видном месте — на стул по центру комнаты, а рядом на пол насыпал муку. Если Анчутка ходит по полу, то в муке обязательно оставит следы, с чего я смог бы понять, куда именно он приходит. В интернете ничего не было сказано о том, может ли этот дух летать, так что наблюдать было особенно интересно. Перед тем как погрузиться в сон, я сделал глубокий вдох, прикинул всё, что узнал за день, и с надеждой на удачу закрыл глаза.

Тихо, ночная прохлада окутала комнату, и я погрузился в сон, предвкушая утро и новые открытые загадки в этой удивительной деревенской истории.

Прятки.

Утром все уехали в город. У меня продолжался отпуск, и я захотел отдохнуть в деревне ещё недельку.
Я остался один.
Телефон опять был разряжен. Вокруг стула на рассыпанной мною муке были видны следы кошачьих лап. Никаких других следов не было.
Неужели Анчутка оседлал, как коня, нашу Мурку? Или сам обернулся кошкой?
Сколько я ни пытался узнать это у Мурки, она только терлась об меня головой и урчала, прося, чтобы я почесал ей за ушком.
На следующую ночь я повторил всё, что делал в предыдущую. Только теперь запер Мурку на кухне.
Следов на муке теперь не было, но телефон опять был разряжен. Точно летает, подумал я. Раздосадованный позвонил и рассказал всё сыну. Илья посмеялся надо мной, но, поняв, что я не шучу, посоветовал установить одну программу на телефон. Которая включает камеру, когда к нему прикасаешься.
Я вновь зарядил полностью телефон и, не рассыпая муки, положив его на прежнее место, включил программу, которую посоветовал мне сын.
На этот раз телефон был разряжен только чуть-чуть. Оказалось, что программа, включающая камеру, включает и фонарик в телефоне. Это, видимо, и отпугнуло моего незваного гостя.
Но самое удивительное то, что я увидел, просматривая записанное видео.
Последний файл был короткий, всего несколько секунд. Но и этого мне хватило, чтобы разглядеть, как в щель в потолке затягивается тонкая верёвочка, затем щель закрывается.
Ага! Значит, летать-то мы не умеем! Всё это время он спускался на стул по верёвочке через щелку в потолке. Ну, значит, теперь держись!

Ловушка.

Весь день шёл дождь, и я даже не выходил на улицу. Лежал на кровати и думал, чем занимались в деревне, когда сидели дома. Ни радио, ни телевизоров не было, а о телефоне вообще не слыхивали. На гармошке играли или в карты перекидывались. А может, как и я, лежали да думали, чем люди занимались, когда ни карт, ни гармошки не было.
Тут на телефон пришло сообщение от дочки Насти: «Пап, ты как там?»
И отогнало от меня полудрему.
Я в ответ написал, что у меня всё хорошо, и принялся готовить завтрак.
Картошка показалась пресной, и я принялся ее перчить.
Мелко перемолотый перец попал мне в нос, и я громко чихнул.
Откуда-то с потолка послышалось: «Будь здоров!» Да, я ясно услышал: «Будь здоров» и топот, как будто бы кто-то маленький, быстро семеня ножками, улепётывал где-то на чердаке. Так ты ещё и воспитанный, подумал я. Всё-таки врут в интернете, что Анчутки злобные. Воспитанные злыми не бывают! А вот есть ли у тебя рога или хвост, это мы посмотрим, когда поймаем.
А поймаю я тебя обязательно!
— Так, теперь никаких программ, никакого научного прогресса, — оживился я, — всё будем делать сами, как раньше. И принялся планировать поимку.
Раз ты пожелал мне здоровья, когда я чихнул, значит, и сам чихаешь. Значит, вместо муки насыпим перца. Вот и будет сигнализация.
На этот раз я положил телефон в большую бадью для засолки капусты. Саму бадью поставил под щелочкой в потолке, высыпав на телефон остатки перца из пакетика.
Ещё раз чихнув, принес из сарая секатор на длинной палке, которым срезают ветки на деревьях. Положил его возле кровати и стал дремать под шум дождя.
Постепенно погружаясь куда-то за пределы нашего времени, мне снилось, как дядя Володя играет на гармошке, а тётя Аня с Анчуткой играют в карты.
Аааааапчхи! Я соскочил с кровати, перерезал свисающую с потолка верёвочку секатором. Ай-ай-ай! Блям! Послышалось из бадьи, и я накрыл её заранее приготовленной крышкой.

Знакомство.

— Выпустииии, я злой! Вот возьму и наколдую тебе лишай на всю спину!
То ли плачь, то ли распевка послышалась из бадьи. Или чтоб вапше все тараканы у вас из дому ушли. Тогда будешь знать!
— А раз ты такой уж злой колдун, чего уж не наколдуешь, чтобы крышка сама открылась? Спросил я, улыбаясь. После небольшой паузы послышалось тихое шмыганте: «А я тебе твой светлячок не отдам».
И никакой ты не злой! Продолжил я. — А ты почём знаешь?
Ладно, давай так: ты мне светлячок и расскажешь, кто ты такой, а я тебя выпущу!
Немного помолчал, уже спокойным голосом из-под крышки послышалось: «С пойдёт. Токма ты не смотри. Крышку открой и иди. Я три дня не мыт, не чесан». Отодвинув чуток крышку, чтоб было лучше слышно, я сел на диван.
Анчутка начал свой рассказ.
Раньше нас много было, а сейчас с собой и осталось-то Данила, Корней, Завид да Сухарь. — Это что за имена такие? Спросил я. — Имена как имена, самые анчюткины имена. Или слушай, или давай покедова. Раньше с нами и Сантимир, Потешка, Ярик Красный, и Осин, и Коряга жил. Вот у Сухаря деда вообще Дурас звали. А меня Слобод кличут. Токма Осин с Корягой теперь бирюками живут. Потешка и Ярик у Данилы во служении.
А Сантимир вообще сгинул. Корней у нас за главного. Анчутка он серьёзный, боевой. Корсакам, что кур пытаются у хозяина воровать, спуску не даёт, да и пчёл медоносных шибко любит. Во всём порядок ставит. Гармошку у хозяина три дня кряду тырить не позволяет. Как говорит, прознает про нас. Так говорит: «Держись, отродие наше. Сгинем вслед за Сантимиром или того хуже, во служение кому пойдём. Во служение у нас так называется, когда мы сами Анчутками при другом Анчутке становимся. А гармошку я у хозяина для развлечения беру. Скучно по ночам, вот и пиликаем. Только рук у меня меха раздувать не хватает. Данила да Корней меха тянут, а я по кнопочкам прыгаю. Третьего дня, как дядька уснул крепко, я и спёр. А то, что вы городские понаехали, не заметил. Так бы и пиликал 11-ю ночь напролёт, если бы не твой окрик. Вперёд испугались, по избам попрятались. Как ты заснул, гармонь взад поволок.
Тут только увидел, что пиликнуло и светится что-то. Не удержался и схватил. А там картинка, девочка с каштановыми волосами. Мы с Завидом все глаза проглядели на твой светлячок, пока Корней нас не застукал и по шеям не надавал.
Из его рассказа я понял. На мой светлячок, так Анчутка назвал телефон, пришло сообщение от дочки Насти. Настя осталась одна в городе, вот и отправляла нам сообщения. Вот и загоралась картинка девочки с каштановыми волосами. Фото дочери.
— Слушай, а вот в интернете пишут, что вы злые. Или врут? В каком таком интуалете? Эх, городские, а ничего умного не знаете. Разве можно энтому верить, что в туалете написано.
А так мы и есть злые. Мы добрыми стали назло людям. Раньше, когда вы добрые были, пакостили, а сейчас в этом нужды нет. Сами себе пакостите.
Его непосредственность и простота меня удивила. Никогда таких умных вещей я такими простыми словами не слыхал.
А живёте вы где?
Живём мы в гнёздах, сказал Слобод и закрехтел, засмеялся. — Это я вру!
Сам себя рассмешил. Конечно, в избах. За оврагом у нас свой хуторок, Ничевошка зовётся.
А почему тогда ваши избы не видать? Эх, — вздохнул мой собеседник, — Людь, ты и есть Людь!
Вы, люди, то и подносом у себя ничего не видите, ни то что Ничевошку. Да и Корней у нас слова заветные знает, как овраг в гору перевернуть, а за горой ничего не видно. — Ладно, пора мне, свои искать станут. Завтра суббота, Данила баню топить станет. Помоюсь, так и приду. Не смотри, я вылезать буду. Я отвернулся, напротив меня оказалось окно. А так как на дворе было уже темно, в нём как в зеркале отразилась бадья, из которой показался маленький валенок. На пятке которого красовалась красная заплатка. За ним показался второй. Уже с синей заплатой. Мне стало смешно, и я закрыл рот руками, чтобы себя не выдать. Слобод перекинулся через край. И в отражении в оконном стекле я увидел рыжего с курносым носом мальчугана в потёртой непонятного цвета льняной рубахе, повязанной кушаком. Ростом Слобод был мне по колено, в волосах торчала солома, а курносый нос измазан сажей. Затем Слобод подпрыгнул и ухватился за край верёвки. — Верёвку мне изрезал, — проворчал чуть слышно и быстро вскарабкался под потолок.
Когда щелочка задвинулась, я стал разбирать ловушку. Тут с потолка донеслось: — Токма чур обо мне не сказывай никому, а хочешь, сказывай. Всё ровно никто не поверит. Я понёс секатор в сарай.
Опять послышался его голос. Только теперь откуда-то из-за угла. — Можно я хоть гармошку на ночь возьму, пока дядьки нет. — Возьми, — ответил я и прислонил секатор к стене. — А заплатки разные, чтоб лево с правым не перепутать. Скажут: «Иди налево», а ты направо пойдешь. Так к чертям лысым перейти можно, а не токма куды шёл. Лысым прийти можно, не токма куды шёл. — Иди уж! Не выдержал я. — Иди в баню!
— Сам лопух! — послышалось уже откуда-то издалека, и больше его я в этот вечер не слышал.

Знакомство продолжается.

Всю ночь я не мог заснуть. Ворочался в постели и вскакивал от любого шороха. В редкие моменты, когда сон забирал меня в свои объятья, мне снилась Ничевошка. Покосившиеся маленькие избы, из печных труб которых шёл дым. Окна домов освещались всё тем же призрачным зелёным светом, который я видел в день моего приезда в Слободку. Дома охраняли сидящие возле конуры жабы, по огородам бегали божьи коровки. Снилось, как анчутки играют собачий вальс и Слобод ловко прыгает по кнопочкам трехрядки. Музыка льется рекой по всему оврагу, и корсаки с курами танцуют, переминаясь с ноги на ногу.
Затем овраг стал заполняться водой, мне стало трудно дышать, и я проснулся. Во рту у меня торчал огурец. - Вставай, лежебока! Солнце выше ели, мы ещё не ели! Передо мной сияющий, как медный таз, в красной рубахе стоял Слобод.
- Хозяева ещё не скоро возвернуться, нужно огурцы собрать.
Оказалось, пока я спал, Анчутка закрыл мне нос лодошкой, а как я рот открыл, чтоб вдохнуть, сунул в него огурец.
- А ты почём знаешь, что не скоро? Спросил я, вытащив огурец. Эх ты, сегодня число-то какое? Значит, у хозяев пенсия. Пока они в городе свои дела переделают! По своим магазинам да базарам находятся. Ты где про город слышал? Или сам там бывал? Эх ты, опять махнул рукой Слобод, а альбом на что? Он в серванте хорониться, там карточки всякие и про город, и про жизнь прежнею. Я уже раз много глядел.
Да сын хозяевский как-то окно переносное в избу поставил. В обычное только овраг да улицу видать, а в переносное что хочешь. Хозяин в него палкой волшебной тычет, и вид из окна перелистывает, я в щелку смотрю, удивляюсь. Пробовал сам этой палкой махать, не вышло ничего. Видно, дядька слова заветные говорит, а мне с чердака и не слышно.
В город нам Корней нос совать воспрещает. Воно как, Сантимир, говорит, к городу ближе перебрался и сгинул. Город, говорит, всех приберает, и нас приберёт. Дожевывай огурец и пошли огородничать. Мне огурцов собрать тоже нужно. Которые переспели! Кашу варить стану, огуречную с мёдом.
В огороде Слобод летал между грядками как заводной, успевая подергать сорняки и собирать переспелые плоды.
- Нам чужого не нужно! Берём только то, что всё одно пропадёт.
Сейчас в сарайку заглянем, яичек чуток возьму. Я при прошлой луне трёх курочек у корсака отбил. Так что мне это награда. Курочки для меня отдельно несут и в уголок укромный складывают.
Да ещё надо рамки с мёдом облизать. Страсть как мёду хочется. Я слушал Анчутку и собирал кабачки. - То, что ты окном переносным зовешь, то телевизором называется! А работает он от электричества, как и святлячек-телефон.
Анчутка залез на поленницу. Слова у вас какие-то чудные — светловизор! А про электричество мы уж давно знаем. Как только в сельсовете в Корнеевке свет появился, да как Дурас, дед Сухаря, хотел его стырить.
Ну садись, передохни, расскажу.

Как Дурас свет воровал.

Отродясь таких чудес мы не видывали. Я в ту пору совсем малой был, почитай годков тридесять. И тут волшебство такое. С покон веков мы светло как в избе наводили. Гнилушек загодя наберём, они по ночам светятся, как светляки. Ну не очень светло, но кошку от коровы отличить можно.
Ан на тебе. Приходит Дурас в Ничевошку. Опять по полям шастал, колхозным людям пакостил. То за телегу уцепиться, а ногами в землю упереться. Лошадь и не идёт. То ещё, бывало, в крынку с молоком соку бузины надавит. Помереть-то не помрёшь, а пузо режет — продыху нет. Вот он до Корнеевского сельсовета добрался. Дай, думает, то трубу им соломой заткну. Они печку топить станут, дым в избу полезет. Сам тем делом в окно смотреть стал. Есть ли кто в избе. Вдруг как по волшебству в комнате свет вспыхнул. Да не так, как лучину разжигают, а сразу и ярко. Дурас пять верст до Ничевошки бежал, чуть портки с лаптями не потерял.
Прибег, трясется весь, заикается.
Говорит, людишки колдовству научились, беда нам, урон! В Корнеевке в сельсовете — диво дивное. Висит на верёвке на потолке финтиклюшка и горит и светится, как солнышко маленькое.
Светло в избе как днём ясным.
Прибежали, уселись, ждать темноты стали.
Глядь, смотрим, заходит Митрич — председатель тогдашний. То ли чего покрутил, то ли окрестил стену (первые выключатели были вращающимися, а не нажимными, как сейчас. Автор). Ба, мы варежки-то поразевали — свет вспыхнул!
Вот Дурас и обозвался: говорит, курицей стану, а финтиклюшку ту сопру! С тех пор Дураса курицей кликать стали. Ну да это потом.
Первым делом Дурас ночью ту штуку выкрал, отрезал верёвку ножом вострым. Припёр к себе в избу и под потолок уцепил.
Уж он её и тёр, и дул на неё. Лучиной поджечь пытался.
Потом, как Митрич, стену стал крестить.
Не горит, хоть лопни. Мы хохотать — гляди, кричим, как курица старается.
Дурас цыкает. Рано меня курицей обзывать. Видать, председатель слова волшебные, заветные знает. Спрячусь я за печь и покараулю, выведаю те слова. А был праздник какой-то, всё руководство колхозное на праздник в город укатило. Так Дурас дня три за печкой караулил. Наконец-то председатель возвернулся. Веселый, поёт: «На горе колхоз, под горой совхоз. А мне миленький задавал вопрос». А сам, значит, свет зажёг. Посидел за столом, подписал чего-то и ушёл, штуку погасив. Дурас заново светилку спёр. Опять под потолок повесил и три дня глотку драл: «На горе колхоз, под горой совхоз. А мне миленький задавал вопрос».
Председатель и не в уме, кто у него лампочки ворует. Электричества более как в сельсовете ни у кого нет. В третий раз приладил.
Тут Дурас решил караулить, когда штуку зажжёную оставят. Полгода караулил. Кому охота курицей зваться. Дождался. Полез её ножницами резать. Тут как даст его по рукам кто-то невидимый.
С тех пор Дурас-курица хромать стал да заикаться. А после вовсе сгинул. Так мы про это электричество прознали, а недавно и я, лет четыредесять назад, прочувствовал. Как к хозяйской избе верёвки привязали, провода зовутся. Я думал, бельё сушить и полез на них кататься, как на качелях. Меня шандарахнуло так, что я в лопухах три дня кряду лежал. Наверно, это электричество, чтоб ни лампочки, ни бельё не пёрли, удумали.

Баня.

Лето подходило к концу. Дожди лили не переставая, и мой новый знакомый куда-то запропостился. Да к тому же хозяева вернулись из города, и он не казал носа на люди.
В субботу, как положено, дядя Володя затопил баню. Как она была готова, первым отправил меня. «Шибко жарко — иди ты первый. Мы уж потом, как простынет чуток». Я взял полотенце, сменное бельё и вошёл в предбанник. Действительно жарко, подумал я и приоткрыл дверь парной. Пусть маленько жар спадёт. — «Хочешь холоду — полезай в погреб!» донеслось из парилки. Потом знакомый голос добавил: «Худобу не впускай». Я закрыл парную, а сам быстро стал раздеваться.
Возле самой печки, там, где жарче всего, сидел Слобод. «Эх, хорошо! Коленки отогрею. Зээ;дорово что ли!»
«Привет!» Я обрадовался новой встрече.
Данила баню не топит уже долго. Дрова мокрые от дождя. Вот я и решился идти, да и слышу, тебя первого посылают, обрадовался. Опередив мой вопрос, сказал Анчутка.
«А как ты вошёл?» Я вроде не видел, чтоб дверь открывалась. «Так под полом лаз есть. Там и пробираюсь который раз».
Завтра дочь Настя приезжает, как бы между прочим сказал я. Слобод соскочил и забегал по парилке. «Эта что у тебя в телефоне?» Надо подальше за овраг убежать, чтоб она меня не приметила. Без того красный, он покраснел ещё больше и стал похожим на варёного рака. «Ты что так засуетился? Или у вас девочек нет?» «Как нет, есть Мявки. Вон их полно в речке. Только я с ними не общаюсь. Они все чёкнутые какие-то. Этим Мявкам лишь бы защекотать кого да утащить в омут под берег. А я сырость не люблю, у меня коленки от сырости ломит».
Тут где-то далеко-далеко чуть слышно громыхнул гром.
«Ого! Дождю конец». Радостно сказал Слобод. «Почём догадался?» Улыбнулся я. «Чудак человек! Громыхнуло-то справа. Ежели слева, ещё лил бы да лил. А ежели справа да тихонько так, значит, ушёл дождик».
После бани мы сидели за сараем и любовались звёздным августовским небом. «Тебе сколь лет?» Спросил Слобод. «Да уж пятый десяток». Не отрываясь от звёзд, ответил я. «Воно ты и глупый такой».
Полста — это 5 лет по-нашему.
«А откуда вы, Анчутки, берётесь? Раз у вас родителей нету?» «Как это нету, возразил Слобод, есть только... Что только?» Спросил я после небольшой паузы. «Понимаешь, есть родители, которые своё дитё оставили. Или там забыли его. Вот и получаются Анчутки, а из девочек Мявки. Вот мы и злые на людей». «И тебя бросили?» Тихо спросил я. «Нет, мои родители ни пошто бы меня не бросили. Только их хворь прибрала. Мне тогда годков совсем мало было, вот Сухарь меня и забрал к себе. Он мне как дядя родной».
«Я, наверно, поэтому на людей не злой и с тобой общаюсь. А дочка твоя мне очень-очень понравилась. Ты только смотри обо мне ей не сказывай». «Почему?» Спросил я. «Да не сказывай, и всё тут». Слобод слез со скамейки и пошёл в сторону оврага.
Я ещё долго сидел и смотрел ему вслед. Какие мы люди всё-таки...

Девочка с каштановыми волосами.

Настя с мамой приехали к обеду ближе. Их привез всё тот же автобус из моего детства, который останавливался на краю деревни.
Я встретил их. Обнял дочь и поцеловал жену. Солнце светило ярко, земля просохла и не скользила под ногами. Мы разговаривали и шагали через усеянное ромашками поле. С каждым шагом я стал примечать: то тут, то там за кустом или за деревом мелькало что-то красное. Анчутка не удержался, надел свою праздничную рубаху и исподтишка поглядывал на девочку с каштановыми волосами.
Его рубаха мелькала за баней, когда мы с дочерью болтали на скамеечке в палисаде. За окном, когда пили чай, и даже в щелочке в потолке, когда ложились спать. На утро Настя, заплетая косички, спросила у меня: «Папа, а ты знаешь, кто такие Анчутки?» Откуда ты про них слышала и почему спрашиваешь? — удивился я. «Да так, — ответила Настя, — мне приснилось, что ко мне приходил мальчик Анчутка, рассказывал о Мявках, о Ничевошке, а потом мы гуляли по полю. Рвали ромашки и плели из них веночки. А мальчик в красной рубахе всё рассказывал и рассказывал». Я удивился, но не подал виду. Нужно было собираться на работу. Наш отпуск, как и каникулы у Насти, заканчивались.
Выходя со двора и закрывая за собой калитку, я увидел два веночка из ромашек. Раз у Анчуток десять лет за год шло, тридесять да четыредесять, да ещё ему года три наших было. Значит, ему как и Насте примерно. Остановившись на минуту у калитки, подумал я. Веночки висели рядышком. Нанизаны на жердь, торчащую из старого забора, они колыхались в такт лёгкому ветерку.

На следующий год, когда мы вновь приехали отдыхать в Слободку, нас вышли встречать тётя Аня и дядя Володя. С ними был какой-то рыжий, курносый мальчик. Знакомьтесь, — сказала тётя, — нашему полку прибыло, это Серёжа. На лице мальчугана, которому было на вид столько же лет, сколько и Насте, заиграла улыбка. Он сразу подошёл к моей дочери и протянул руку. «Пойдём, я тебе щенков покажу». И они, взявшись за руки, тут же побежали куда-то.
— Слышу, кто-то плачет в овраге, — рассказывал дядя. — Я туда, а там мальчонка. Да чудной, красная рубаха кушаком опоясана, на ногах валенки. Я ему: «Ты чей?» Он: «Ничей я, дяденька!»
Ничего, двоих подняли, и этого поднимем! — наливая чай, сказала тётя Аня.
За Слободкой нет ничего. Это спустя много-много лет я понимаю, что так не бывает. За ничего что-то ещё должно быть. Там Ничевошка. Хуторок со своими жителями и своим укладом. Там Данила топит по субботам баню. Варят кашу из огурцов.
Там в речке плетут косы и поют свои песни Мявки. И каждый знает, когда дождик кончится.
А Анчутка родителей приобрел и опять человеком стал. Только его теперь Серёжей зовут и фамилию ему дали по месту, где нашли: Слободкин.