Глубокая осень души и отдельно взятого огорода

Геннадий Иннокентьевич, человек тонкой душевной организации и недавний обладатель шести дачных соток, стоял, прислонившись к покосившемуся столбу веранды.

Он кутался в клетчатый плед и с таким трагическим видом смотрел на последний лист на вишне, будто от этого листа зависела судьба всего человечества.

Лист пожелтел, но пока держался. Дрожит на октябрьском ветру, цепляется за ветку — и всё никак не хочет падать.

Геннадий вздохнул и крепче сжал чашку с уже остывшим какао.

— Он держится... — прошептал он. — Цепляется за жизнь, за ветку-мать, хотя знает, что впереди холод и забвение. Какая драма...

Из-за сарая, кряхтя, появился сосед Степаныч.

На нём была старая телогрейка и резиновые сапоги, основательно измазанные землёй. В одной руке он держал лопату, в другой — ведро антоновки.

Увидев Геннадия, он остановился.

— Иннокентьич, ты чего застыл? Давление?

— Нет, Степаныч. Я созерцаю.

— А-а.

Степаныч посмотрел на него, потом на лист.

— Вот этот, что ли?

— Именно. Вы только посмотрите на него. Он последний. Все остальные уже сдались, а этот продолжает держаться.

— Понятно, — сказал Степаныч. — Тоска.

— Не тоска, а сплин.

— Ну да. Сплин.

Геннадий поправил плед.

— Это тонкое состояние. Ощущение бренности бытия. Природа увядает, и вместе с ней...

— Иннокентьич.

— Да?

— У меня на яблоне листья ещё три недели назад все на землю легли. И ничего. Стоит себе.

Степаныч поставил ведро на землю.

— Берёза разделась. Лопухи пожухли. К зиме всё готовится. У природы, понимаешь, процесс идёт.

Геннадий молчал.

— А ты здоровый мужик, — продолжил Степаныч, — с одним листком уже второй час страдаешь.

— Я не страдаю. Я пытаюсь понять...

— Вот и не понимай. Лучше помоги.

Степаныч взялся за ручку лопаты.

— У меня тачка с навозом застряла. Одному не вытащить.

— Сейчас?

— А когда? Весной?

Геннадий открыл рот, собираясь что-то сказать о единении человека с природой, но Степаныч уже пошёл к сараю.

— Пошли. Заодно согреешься. А то от твоего сплина скоро сам инеем покроешься.

В этот момент лист на вишне дрогнул, оторвался от ветки и медленно полетел вниз.

Геннадий проводил его взглядом.

Лист шлёпнулся прямо в лужу.

Он посмотрел на пустую ветку, потом на Степаныча, уже тащившего тачку, и наконец на своё остывшее какао.

— Иду, — вздохнул он.

Сбросил плед с плеч и добавил:

— Только сапоги надену.