Девочка с маковым венком. Глава 5. Всё ещё человек

V

Готовы ли мы к свободе? К свободе настоящей, не прикрытой фальшью и торжественностью слов? Лишенной формы и смысла, как вечный скиталец ветер, бесплотный дух нашей планеты, обитавший здесь до начала времен?
Когда я вкусил то, к чему слепо шел все это время, то осознал, насколько был слаб и безволен, насколько тонки и ненадежны были стены моей крепости. Чувство ненависти, смешанное с жалостью и обидой, сжимало в своих смертельных объятиях так, что было трудно дышать.
Я стоял на крыльце дома, встречая смешки набегающего ветра, и не сводил глаз с костлявых рук многолетних вязов. Земля сменяла свой наряд – на небо сползала темная вуаль ночи, усеянная бриллиантами звезд.
Человек – все еще воплощение чего-то большего и управлять всем в этой жизни ему не дано.
Так сказала Юстина.

Я все еще человек, - подумал я. - Пусть бессильный и пустой, лишенный всего, чем был наполнен. Однако под моими ногами еще возникала дорога, мир не сбросил меня со счетов, а время продолжало измеряться биением сердца.
Чтобы стать подобным ветру, не нужно обращаться в пепел, - решил я. - Пока есть надежда, есть шанс обратиться в смертную птицу и принять полученную свободу. Нужно лишь отрастить крылья и научиться летать.
Где-то в темноте сада вторила мыслям неназванная птица. Вместе с ветром она доносила до меня слова старой, как виниловая пластинка, песни.
 
Blackbird singing in the dead of night
Take these broken wings and learn to fly
All your life
You were only waiting for this moment to arise.
 
Что-то с трепетом отозвалось внутри, но тут же исчезло, как мелкая рябь на поверхности глубокой реки. Когда я вошел обратно в дом, то нашел Юстину в зале. Она сидела на громадном диване, подперев рукой подбородок, и держала какую-то книгу почти у самого носа.

Пошатываясь от усталости и навалившихся мыслей, я пересек комнату и присел с ней рядом. Она отложила книгу и, еле дыша, прильнула ко мне всем телом. На ней было простое хлопковое платье, которое до бедра обнажало ее миниатюрные ноги. Я крепко стиснул эту женщину в объятиях, удивившись своей искренности. Наверно, необходимо было почувствовать чье-то тепло рядом. Юстина стала спасительным маяком в бушующем океане моей жизни и я был благодарен за это. Сколько мы просидели так, согревая друг друга от холода наших душ, я так и не понял. За окном стояла тихая ночь. Сон не шел – слишком много информации, в которой нельзя было разобраться до того, как придет время. Юстина молчала, и, похоже, тоже не собиралась спать.
От тепла и приятной мягкости ее тела меня охватило чувство вины.

- Прости, что я так повел себя.
- За что простить? – коснулась губами моей щеки.
- Я оставил тебя одну.
- Все в порядке, - тихо ответила она. – Главное – мы опять вместе.
- Я ужасен, - мне хотелось принизить себя, оправдать свое поведение любыми способами.
- Не знаю, что делала бы я, окажись на твоем месте, – она подняла голову и слабо улыбнулась. Затем встала, на цыпочках прошла к старомодному шкафчику с книгами и достала оттуда нечто похожее на альбом для эскизов.
- Пластинка? – я ошарашено уставился на ее довольное лицо. – Откуда?
– Сейчас все можно найти, вопрос лишь в деньгах и желании.
Я наслаждался пластикой ее движений. Она резко развернулась на носках, так, что воздушный купол платья завернулся вслед за ней, открывая моим глазам красивый изгиб бедра.
- Проигрыватель достался от отца, - продолжала она. -  Эти несколько пластинок тоже, кстати, самые любимые. Всегда держу их под рукой, чтобы послушать, когда появится настроение. Надеюсь, тебе нравится классическая музыка?
- Нравится – не то слово. Я боготворю ее.
- Даже так? – Юстина с нескрываемым удовольствием извлекла из конверта пластинку и аккуратно уложила ее на проигрыватель. Легким движением опустила иглу и замерла на несколько секунд. - Сейчас ты услышишь «Картинки с выставки»  Мусоргского, «Старый замок» в исполнении Святослава Рихтера.

Она села обратно рядом со мной и напряженно вслушалась, будто находилась на выступлении оркестра. Чувствовалась игра виртуоза – в каждом касании звучали горесть и печаль, пропущенные через себя эмоции композитора.

- Он посвятил эти фортепианные пьесы своему другу, художнику Гартману.  Правда, здорово, когда память о человеке облекают в музыку?
- Да во что угодно, - добавил я. 
- Образ любого человека, запечатленный в искусстве, будет жить вечно. А человек жив, пока о нем помнят.

Не находя правильных слов, я молча закивал головой.
Музыка взяла паузу.
Юстина снова встала, сняла пластинку и вытащила с полки еще две. Уложила первую, так же аккуратно опустила иглу. Остановилась у окна и, выпрямив спину, уставилась в противоположную стену. Я удивленно обернулся, проследив за ее взглядом, но ничего не увидел. Тогда она медленно развела руки и беззвучно запела, подражая оперной певице. Я не разбирал ни слова, однако игра Юстины говорила сама за себя. Женщина, несомненно, пела о любви и своих чувствах. Я понимал, что это была милая забава. Я должен был улыбаться, но не мог. Ее красивое лицо корчилось от чужой боли так, словно это была ее собственная боль.
Меня со страшной силой затягивало в жизнь этой необыкновенной женщины и сопротивляться тому не было сил. Пластинка продолжала вращаться, а я ощущал, что становлюсь частью ее мира.
Представление закончилось.
Юстина, не двигаясь, ожидала моей реакции. В легкие вернулся воздух, и я, глупо улыбаясь, одарил ее аплодисментами. Она неуклюже поклонилась и плюхнулась рядом со мной.

- Мне понравилось, - обнял ее за плечи, - у тебя необычайный талант.
- Спасибо! – ее щеки пылали. - Когда-то мечтала стать актрисой. Маленькой мне больше всего нравилось дурачиться перед родителями, изображая всяких певцов и музыкантов. Они были в восторге! – Юстина резко переменилась в лице и поджатыми губами выплеснула. - Как жаль, что я стала не тем, кем они хотели меня видеть.
 
И замолчала.
Я поражался той скорости, с какой менялось ее настроение.

- Ария «Пиковой дамы»  из оперы Чайковского, - вновь спустившись из своих фантазий, сказала она. - Сильная вещь. Отец как-то говорил, что нет ничего лучше боли. Ведь только из нее рождаются шедевры. Ты как думаешь?
- Трудно с ним не согласиться. Но…- меня кольнула эта мысль. – А как же любовь? Под ее началом вышло столько прекрасного и возвышенного.
- Смотря, что считать любовью. – Юстина вытянула руки и посмотрела на свои пальцы. – Разве любовь не есть боль?
Действительно.
- С другой стороны, если верить Фромму, в нашем мире любовь давно превратилась в рыночные отношения, где обязательно должна быть выгода. Каждый человек, словно товар, обязан соответствовать каким-то критериям, не только личным, но и общественным. Когда большинство требований сходятся, мы соглашаемся приобрести отношения с выбранным партнером. В итоге любовь приравнивается к сделке.
- Постой! – замотал я возмущенно головой. – Этот Фромм подменяет понятия – любовь и брак. Соглашусь, брак, возможно, держится на расчете. Но любовь? Есть ли у нее материальное мерило?
- Я соглашусь с тобой, – кивнула Юстина, – любовь часто приводит к браку. Иногда брак действительно случается по любви. Но посмотри - половина пар расходится так скоро. Притом в большинстве случаев врагами. И только браки по расчету, как лишенные фактора случайности, честны и продолжительны.
- Что ты хочешь этим сказать? – смутился я, пытаясь стряхнуть с себя неприятные слова.
- Мы не готовы тратить время, свою единственную валюту в отношениях, на то, что через время износится или окажется ненужным, - она не убеждала меня, не испытывала. Она рассуждала сама с собой. - Общество прогнило где-то в самом начале и с этим ничего не поделать.
- И где это начало?
- Вот здесь! – она сложила обе ладони у самого сердца. - С другой стороны, это по-своему заставляет стремиться хоть к чему-то. По мне, любовь – это как музыкальное произведение, скульптура или книга, величайший и фундаментальный труд жизни. И это не противоположность боли, а лишь ее продолжение.
- Боль от одиночества заставляет нас любить?
- Как одна из множества причин.

Между нами повисло долгое молчание.
Вдруг она жизнерадостно изрекла.

– Вино плохо влияет на меня. Женщины и без того болтливы.
- Есть разница между теми, кто говорит, чтобы заполнить тишину и теми, кого хочется слушать. Я бы слушал тебя целую вечность.

Юстина покачала головой и коснулась моих губ. Поднялась, зарядила третью пластинку и, вернувшись, сжала мою тонкую руку.
Из динамиков лился джаз, а мы, вдыхая эти неповторимые ритмы, пьянели от красоты мелодии. Классика и джаз – та музыка, которая, как дорогой алкоголь, с годами становится изысканнее на вкус.

- Эдвард Эллингтон, «Лечебница Святого Джеймса».  Не знаю, почему отец любил эти композиции больше остальных. Часто думаю, что здесь заложено некое послание. Может, он хотел этим что-то сказать мне? Лечебницы он любил, даже жизнь им посвятил. Странный был человек, загадочный и непостижимый, как вымерший язык.
- Мне очень жаль, – только в тот момент до моего туманного сознания дошло, что мы говорим о человеке в прошедшем времени. – Прости, я не сразу понял, что к чему, – честно признался я. – Если ты не хочешь говорить об этом, давай сменим тему.
- Все нормально, как раз об этом мне и хотелось поговорить. Прошло уже десять лет, боль выветрилась. Сейчас я отношусь к этому спокойно.

Юстина встала, выключила проигрыватель и спрятала пластинки между книгами. Исчезла в дверном проеме и через несколько минут вернулась с бутылкой вина и хрустальными бокалами.

- Твой отец был врачом?
- Точнее говоря, психиатром. Работал в местной лечебнице и в узких кругах был довольно известной личностью. Нравится, как ты задаешь вопросы и слушаешь, - она вручила мне бокал с рубиновой жидкостью. - Как-то искренне. Наклоняешь голову и так вкрадчиво смотришь в глаза. Не все так умеют.
- Может, я тоже мечтал стать актером? – припомнил я ее признания.
Юстина хихикнула, поперхнувшись вином.
– Надеюсь, даже у такого человека, как я, есть предназначение.
- Даже не сомневайся, - она откашлялась и поправила прическу. - Представь, что ты очень устал и прилег поспать. Однажды проснешься и все будет как прежде, воспоминания вернутся, а от этого кошмара ничего не останется. Такие люди, как ты, не приходят в этот мир просто так.
- Спасибо, - смущенно пробормотал я. - Необычность – всего лишь отклонение от нормы, не более того. В чем-то я нетипичен. Я думаю, что сияние бриллианта – всего лишь отражение света. Яркая личность человека начинает проявляться среди таких же нетипичных людей. Как результат влияния?

 Я вздохнул и попытался понять то, что нагородил.
 
- Ты извини, но сегодня больше двух разумных фраз из меня не выйдет.
- Я смогла бы насчитать намного больше, - слова ее звучали как похвала.
- Тебе точно нравятся пустоголовые парни?

Звонкий смех Юстины развеял остатки моей неловкости. Я чувствовал, как испивал до дна каждую прожитую с ней секунду.

- Такие парни возбуждают меня, - голос ее приобрел новые интонации.
- Мы точно два сапога пара.

Глаза Юстины блестели как водная гладь под луной. И вдруг она в который раз сменила тему.

– Интересно, почему именно это имя?
- Какое имя? - она снова застала меня врасплох.
- Когда мы впервые встретились, ты назвался Йеном Кавинским и сказал, что ты писатель.
- Я?
- Не смотри на меня так, - попросила она и снова засмеялась, - иначе меня разорвет от смеха.

Надо же, назвался писателем. С нынешним словарным запасом и манерой выражаться? Сейчас это было последним, во что я мог поверить.

– Не скажу, что я не поверила твоим словам, - она точно умеет читать мысли. - Тем не менее, чисто интуитивно, сразу заподозрила неладное. Ты был потерян, отвечал обрывистыми фразами.
- Как сейчас?
- Сейчас ты поспеваешь за логикой разговора, держишь нить темы. А тогда… Что-то сидело внутри тебя, не давая покоя. Ты сказал, что нашел нечто, чего боялся больше всего. Однако, что это было, не смог пояснить.
- Как странно. Разве мы не избегаем того, чего боимся больше всего?

Юстина разлила остатки вина по бокалам и, вцепившись в свой обеими руками, поднесла к губам. Задумалась и посмотрела в колышущийся круг янтарной жидкости, словно пыталась увидеть в нем нужные слова для продолжения.

- Многие настолько увлечены самим бегом, что не видят, куда бегут, - она легонько покачала бокал в своих точеных пальцах. Отрывок далекого воспоминания болью отозвался в моей голове. Тема снова сменилась. – Давай оставим наше знакомство на потом? Я, кажется, знаю, что с тобой произошло.