Новый год начался обильными снегопадами, и старые ели за огромным французским окном дома Шадриных приседали под тяжестью пушистых белых шуб.
— Лизавета, ты на лыжах кататься умеешь? — спросил Антон.
— На горных — нет, на простых — умею, — ответила я, любуясь елями. И, вдруг, вспомнила как мы всей семьей — папа, мама, я и моя младшая сестренка Милочка, ходили по воскресеньям кататься на лыжах в Останкинский парк. Давно это было… Давно уже нет на свете родителей, сестренка Милочка, многодетная мамаша, собирается рожать четвертого ребенка, а я все еще помню и тот чистый серебристый снег, еще не успевший впитать в себя московский смог, и легкий морозец, и звонкий скрип припорошенного наста под лыжами, и мамин смех, и их с папой радостные лица, и восторг Милочки, самостоятельно скатившейся с горки. И нервный лай нашего рыжего красавца Рэда, который, проваливаясь в пушистые сугробы, прыгал вокруг нас, стараясь, как это положено колли, собрать всех в кучу. Когда это было…
— Если умеешь, то у меня есть отличное предложение: мы возьмем лыжи и на пару-тройку дней рванем с тобой в Тверскую губернию к моему другу Егору Черткову, покатаемся, а заодно отметим его день рождения. А всю эту развеселую компанию оставим на попечение Милочки, — и он окинул взглядом просторную гостиную, украшенную нарядной новогодней елкой, где каждый из присутствующих развлекался, как мог. Анюта, дочь Антона от первого брака, играла в «Монополию» с двумя старшими сыновьями моей сестры, тогда как ее младший отпрыск Мишка вместе с Алисой, дочерью Антона от второго брака, мучил моего кота Персика, пытаясь нахлобучить ему на голову полосатый гномовский колпак. Около камина муж Милочки Костик сражался в шахматы с дедом Антона, Дмитрием Александровичем, бодрым старичком, упрямо приближавшемуся к своему 85-летию. А сама Милочка, удобно устроившись в кресле и выставив вперед круглый, как арбуз, живот, вязала что-то розовое, так как УЗИ наконец-то пообещало ей девочку.
В комнате не было только моей потенциальной свекрови Веры Дмитриевны, матери Антона, которая упорхнула в Париж, прихватив с собой его тещу от второго брака, Ксану. А так, все остальные домочадцы были в сборе.
Услышав про лыжи, Анюта тут же подала голос:
— Пап, и я с вами!
Вслед за ней ломким баском прогудел Милочкин старшенький Сашка:
— Я тоже, я тоже хочу!
— Дети, имейте совесть, — завопил Костик, отрываясь от шахматной партии, которую он явно проигрывал, — дайте Антону и Лизе, наконец, возможность хоть какое-то время побыть вдвоем, иначе они так никогда не поженятся.
И что удивительно, оба представителя младшего поколения тут же сняли свои кандидатуры с повестки дня.
Следует заметить, что тема нашего с Антоном бракосочетания почему-то очень волнует членов наших семей. А началась вся эта история с того, что моему зятю Константину, который работал в ту пору корреспондентом одного глянцевого журнала, понадобился фоторепортаж о частной жизни крупного предпринимателя Антона Зиновьевича Шадрина, наладившем на своем заводе в подмосковном городе Технограде производство чего-то очень нужного в сфере модных ныне нанотехнологий. И вот, для достижения вожделенной цели, за которую главный редактор пообещал ему весомую премию, Костик, пользуясь моей давнишней любовью к фотографии, ее технике и искусству, навязал мне роль папарацци и «внедрил» в дом этого представителя элиты отечественной электронной промышленности в качестве сиделки для его якобы больной матери.
Во время своего недельного пребывания в усадьбе Шадриных я ухитрилась вычислить убийцу первой жены Антона, спасти от гибели вторую и вернуть домой похищенную Алису. По словам господина Шадрина, моя незаурядная личность произвела на него столь неизгладимое впечатление, что он решил развестись со своей второй женой, красавицей Галиной. Хотя я подозреваю, что причина была несколько иной: Галину, которую подложил ему в кровать его собственный начальник охраны, он никогда по-настоящему не любил и женился на ней после смерти своей первой супруги, скорее всего, из чувства порядочности. Кроме того, сама Галина была по уши влюблена в его личного шофера Ваню. Так что, полагаю, при таком раскладе, я к разводу Антона никакого отношения не имею. Хотя услышать из его уст комплемент в адрес моей «незаурядности» мне было приятно. (Подробно вся эта история описана в повести «Мильфей для Алисы»).
Короче, моя папараццкая эпопея завершилась нашим странным романом, который состоял из нечастых встреч и долгих разговоров по телефону. Все дело в том, что и я, и Антон — конченные трудоголики. На его шее висит серьезный бизнес со всеми вытекающими из этого последствиями, а на мне — должность заместителя заведующего хирургическим отделением нашей клинической больницы, преподавание на кафедре госпитальной хирургии и начатая докторская диссертация. Кроме того, вольнолюбивые гены моей прабабки, цыганки Рады, и привычка к холостяцкому образу жизни, когда, придя домой после изнурительного многочасового стояния за операционным столом, я могу плюнуть на все и завалиться с книжкой на диван, кинув под бок любимого кота Персика, также сдерживали меня от вступления в матримониальные отношения. Правда, когда мне однажды потребовалась помощь Антона, чтобы доставить в Николо-Петровский музей-заповедник в целости и сохранности казну Криницкого монастыря, спрятанную во время гражданской войны на одном из островов реки Шексны, господин Шадрин самым бессовестным образом шантажировал меня, потребовав взамен мое согласие на проживание на его территории. (Эти история описана в повести «Афродита в садах»). Так что с тех пор ситуация несколько изменилась, и я ныне живу в его огромном загородном доме с башенками, колоннами, гипсовыми львами и всякими архитектурными финтифлюшками, построенном каким-то чокнутым архитектором для местного криминального авторитета и впоследствии проданном «по дешевке» его вдовой Антону. Свою маленькую квартирку в Останкино я, как правило, навещаю лишь несколько раз в месяц: после тяжелого ночного дежурств или когда дух Асклепия вдруг посещает меня, и я в тишине и покое тюкаю на ноутбуке очередной раздел моей диссертации. Хитрый Антон, зная мою привязанность к Милочке и ее чадам, которые проживали в нашей родительской квартире всего через два дома от меня, предложил ей с семейством занять в его усадьбе пустующий флигель, чем меня несказанно обрадовал. Милочка, крайне щепетильная в отношениях с людьми, особенно с теми, кто стоит на экономической или социальной лестнице выше ее, вначале категорически отказывалась, полагая, что неприлично пользоваться благодеяниями человека, который так сильно «запал» на ее сестру, что готов даже взять под свою крышу ее родственников. Но Костик, воспринявший предложение Антона с восторгом, устроил супруге сцену у фонтана, заявив, что неужели она, из-за каких-то там своих мещанских заморочек, лишит его возможности осчастливить человечество серией оригинальных и захватывающих детективов, которые так трудно писать в тесной московской квартире среди детского шума и гама. Милочка, трепетно относившаяся к писательскому дару мужа, который неожиданно объявился у него, когда он стал художественно описывать мои приключения в доме Шадриных (жутко привирая при этом), и вылился в книгу, благосклонно принятую одним известным московским издательством, старалась создать для него режим наибольшей благоприятности. Поэтому его пламенный спич о трудностях творчества в малогабаритной квартире, заставил ее сильно задуматься. Окончательно сдалась она после того, как Антон доверительно сообщил ей, что с ее присутствием ему будет спокойнее за своих домочадцев, так как на одного ответственного и разумного человека в доме станет больше... В категорию ответственных и разумных он соизволил, кроме Милы, включить только себя. Так что после длительных раздумий моя младшая сестренка со всем своим семейством перебралась в усадьбу Шадриных и, постепенно, к всеобщему удовольствию, взяла «вожжи» управления этим, весьма обширным хозяйством в свои мягкие, нежные, но очень крепкие ручки.
Моя потенциальная свекровь на этот счет выразилась следующим образом:
— Наконец-то я могу спокойно наслаждаться жизнью, зная, что есть человек, который способен со всем этим бедламом управиться…
Антон, когда щепетильная Милочка предложила платить ему за аренду флигеля, ответил ей, чтобы она по этому поводу не парилась, так как он, капиталист и эксплуататор, никогда и ничего не делает без личной выгоды: услуги домоправительницы, которые она добровольно взвалила на свои хрупкие плечи, стоят на порядок больше, чем аренда флигеля. После этого Милочка совершенно успокоилась и тут же потребовала у владельца усадьбы для изучения приходно-расходную хозяйственную книгу. Отчего тот, по его словам, зауважал ее еще больше.
Итак, оставляя за собой надежный тыл в лице Милочки, мы быстренько собрали вещи, намереваясь с утречка пораньше отправиться в дорогу.
Вечером, укладываясь в постель, я попросила Антона:
— Ты мне хоть коротенько расскажи, кто такой этот твой Егор и какое у него на дне рождения будет общество. А то вдруг окажутся кругом сплошные олигархи с женами, и о чем мне, простой докторше, прикажешь с ними говорить? В Куршавеле я не была, в бриллиантах и в биржевых курсах не разбираюсь, знаменитостями не интересуюсь, так что разговора поддержать не сумею, а о кишечной непроходимости им, наверное, тоже слушать будет неинтересно. И, вообще, как ты знаешь, я девушка робкая, стеснительная и политесу не обученная.
— Да уж, — хмыкнул Антон, — прямо сиротка Хася… А то я тебя не знаю. Ты кого хочешь в линейку выстроишь, включая олигархов. Но их присутствие не предусмотрено, а будет тебе представлена скромная компания моих институтских товарищей, с которыми я давно хотел тебя познакомить. И поедем мы с тобой в Тверскую губернию, в глухую деревеньку Троицу, что стоит на окраине соснового бора на берегу речки Медведицы. Там у Егора фазенда. А в трех километрах от Троицы, на лесном кордоне, живет его старший брат Степан — классный мужик, бывший спецназовец, специалист по всяким горячим точкам. Степан демобилизовался после того, как во время спецоперации на Кавказе трое суток провел зимой в холодной пещере, а потом еще два месяца лежал в Бурденко. В Москве Степа однажды встретился на какой-то выставке с дочерью местного лесника, женился, а когда тесть ушел на пенсию, занял его место и сманил Егора за собой. Тот бросил серьезную московскую контору, где с него пылинки сдували, построил в Троице дом и стал фрилансером. Теперь в первопристольной Егор появляется лишь наездами по делам и навестить маму, а большую часть года обитает в деревне, позиционирует себя как свободного художника, для прокормления живота своего пишет крутые программы для крутых фирм, а в свободное время строит судно на воздушной подушке и сочиняет стихи про Казю-Мазю…
— Это что за зверь такой?
— По-моему, нечто метафизическое… Ты лучше сама у него спроси при встрече… Другой мой товарищ, Володя, — продолжил Антон, — после института вернулся к себе на родину, в Тверь, занялся наукой, а когда их НИИ прикрыли, сначала крепко запил, а потом пошел учителем информатики в школу, где у него обнаружился мощный педагогический и административный дар. Через пару лет он стал директором школы и так наладил в ней педагогический процесс, что за его выпускниками теперь гоняются приемные комиссии из МГУ и физтеха. Ульяна, его жена, работает фельдшером на станции скорой помощи, так что вы с ней запросто найдете общий язык… Еще должен приехать Айдар. Он у нас подвизается на поприще масс-медиа. Владелец одного известного компьютерного издательства. Мужик многоумный, талантливый, ухватистый. Гуру в области Интернета. Был трижды женат, и, по его словам, все три раза удачно… Ныне он у нас числится в холостяках.
— А Егор женат?
— Нет. И никогда не был женат.
— Он что, гей?
— Ну, ты скажешь! — обиделся за друга Антон. — Егор — нормальный мужик, притом из тех, кому девушки с разбега на шею вешаются... Просто был у него в свое время феерический роман с печальным финалом: его красавица- невеста за неделю до свадьбы вышла замуж за другого, пожилого, но очень богатого… После чего он решил, как в старой песне поется, «к сердцу никого не допускать». И с тех пор предпочитает в личной жизни ни к чему не обязывающие отношения.
— А может, он до сих пор любит свою прекрасную даму?
— Не знаю, мы с ним на такие интимные темы не разговаривали… Хотя, вряд ли. Времени много прошло с тех пор. Думаю, все перегорело. Дама его сердца уже полтора месяца как вдовеет, он об этом знает, но никаких шагов к сближению не предпринимает.
— У него сейчас есть кто-нибудь?
— С чего вдруг тебя это заинтересовало? — подозрительно прищурился Антон, — ты смотри у меня, я очень ревнивый, почти как Отелло.
— Верю. Я тоже ревнивая. А спросила потому, что у меня есть подруги на выданье, притом вполне себе симпатичные…
— Ну не знаю… Вроде бы обхаживает его одна девица по имени Глаша. Егор говорил, что она весьма милая… Ну, ладно, отставим разговоры, завтра рано вставать…
Утром Антон разбудил меня ни свет ни заря, что пагубно сказалось на моем настроении.
— Имей совесть, на улице ночь, еще пару часиков можно покимарить, — заныла я, пытаясь закуклиться в одеяло и спрятать голову под подушку.
— Ничего подобного. Уже четверть седьмого, рога трубят, и кони бьют копытом. Вставай добром, а не то…
— А не то, что? — поинтересовалась я, высовывая из-под подушки физиономию.
— А то, что буду будить тебя более действенными методами.
— Интересно какими?
— А вот такими, — и Антон крепко прижал меня к себе.
Нужно сказать, что методы, примененные им, благотворно подействовали на мою психику и уже через полчаса я, умытая и абсолютно готовая к путешествию, предстала перед Антоном с рюкзаком на плече и с Персиком подмышкой.
— Лизок, кот отменяется…
— Это почему же? — удивилась я, — ты же знаешь, я всегда беру его с собой. Он со мной и в Феодосию ездил, и в Никольск к бабе Море. Потом, он без меня будет скучать и потеряет аппетит, к тому же эта дикая орда способна довести его до инсульта. Ты видел, как вчера вечером Алиска с Мишкой над ним измывались?
— Все дело в том, — терпеливо объяснил мне Антон, — что у Егора очень серьезный пес, который на дух не переносит кошек. И, боюсь, в его компании Персик будет чувствовать себя некомфортно. А что касается сохранности его нервной системы, то Анютка клятвенно пообещала взять Персика на свое попечение и пресекать малейшие поползновения на свободу его личности. Кроме того, ты же прекрасно знаешь, что твой красавец умеет сам за себя постоять.
Что да, то да. Внушительные царапины на руках моих любимых племянников о том свидетельствовали.
Я вернула Персика в спальню, наговорила ему ласковых слов, насыпала в миску сухого корма, попросила не грустить, и выбежала из дома, где в ожидании меня Антон беседовал со своим шофером и по совместительству охранником Юрой, высоким красивым синеглазым парнем, удивительно похожим на знаменитого французского актера Алена Дилона в молодости. И вот когда мой рюкзак с фотокамерой, объективами, ноутбуком, парой свитеров и некоторой толикой дамских принадлежностей был помещен в салон вездехода марки «хаммер», у меня вдруг на душе кошки заскребли, словно я забыла что-то важное… Ну да, я же не взяла аптечку!
— В машине есть аптечка, — заметил Антон.
— Знаю, но я хочу взять свою.
— Лиза, ну какая разница? Поехали уже.
— Разница большая. Ты же сказал, что мы едем кататься на лыжах. А вдруг кто-нибудь упадет и ногу сломает?
— Типун тебе на язык.
— Типун не типун, а без своей аптечки я никуда не поеду, — заявила я твердо и носком ботинка поддала смерзшийся снежок.
— Хорошо, будь по-твоему. Юра, открывай гараж.
Дверь гаража еще не успела толком подняться, когда я поднырнула под нее. Мой, купленный в кредит «форд-фокус» скромненько стоял у стеночки, по соседству с надменными авто представительского класса, принадлежащими семейству Шадриных. Я открыла машину и достала сумку с аптечкой. В ней, кроме узаконенных для автомобилистов лейкопластыря, бинта, ваты, пузырька с перекисью водорода и флакона с 5-процентным раствором йода, было уложено еще много чего интересного: тонометр, фонендоскоп, анальгетические, тромболитические и антисептические препараты, кожный клей, шовный материал, хирургические иглы, жгуты, одноразовые шприцы, катетеры «бабочка», зажимы, пинцеты, медицинские ножницы, скальпели, дезинфицирующие салфетки, стерильные перчатки, одноразовые маски, массажные кремы и другие полезные вещи.
— У тебя что здесь, походная операционная? — спросил удивленный Антон, когда шофер Юра укладывал мою увесистую суму в багажник внедорожника.
— Да нет, просто необходимый минимум для оказания первой помощи. Знаешь, люблю, чтобы было. Мне так спокойнее.
И мы поехали. Новогодние каникулы, придуманные руководителями нашего государства для увеселения населения и увеличения пищевых и алкогольных отравлений, благотворно сказались на пропускной способности автомобильных трасс, которые как никогда были свободны. А в этот ранний час дорога, на радость водителей, вообще была практически пустой, и ехать по ней было одно удовольствие. Убегающие от нас силуэты еще не проснувшихся деревень и коттеджных поселков сменялись темными массивами лесополос, кружевом березовых рощ и жемчужными панорамами заснеженных полей. В морозном воздухе мерцали утренние звезды, напоминая о Вифлееме, грядущем Рождестве и дарах, принесенных волхвами. И лишь пролетающие мимо ярко освященные рекламные щиты резко диссонировали со всей тихой благостью окружающего нас мира, надсадно навязывая автолюбителям все, что угодно: от женских прокладок до минеральных удобрений и политических деятелей.
Антон, как только мы выехали из ворот усадьбы, достал планшет, сообщил мне, что ему нужно кое-что просчитать, и тут же уткнулся в него своим орлиным носом, культурно дав мне понять, дескать, развлекай себя в пути, дорогая моя, самостоятельно. Полюбовавшись с полчаса на куски пейзажа, выхватываемые из темноты мощными фарами «хаммера», я попросила Юру дать мне немножко порулить машиной. И тут же потерпела полный афронт: бедный парень сильно покраснел, но, тем не менее, твердо мне отказал, мотивируя это тем, что, дескать, начальник охраны, всемогущий и всевидящий Павел Петрович, пообещал оторвать ему голову, если он уступит этой моей женской прихоти.
— То есть, Павел Петрович сомневается в моих водительских способностях?
— Нет, дело в том, что для вождения «хаммера» нужны права грузовой категории «С», а у вас их нет, — объяснил водитель. — Кроме того, система управления этой машины отличается от системы управления вашего «форда» и к ней еще нужно привыкнуть.
— Понятно. Значит, посидеть за рулем этого легендарного внедорожника мне не светит?
Юра затосковал, но промолчал, а хозяин машины, приобняв меня за плечи, чмокнул в щеку:
— В данный момент не светит, но, когда приедем на место, под присмотром Юрия порулишь, благо там на пятьдесят верст в округе ни одного гэбэдедешника нет.
И тут же не преминул мне заметить, что если Юра даст слабину и пустит меня за руль, то Павел сделает с ним такое, что даже моя аптечка вряд ли ему поможет, поэтому не стоит подводить парня под монастырь.
— Понятно. Вопросов больше не имею.
И я решила утешаться тем, что Павел как раз сейчас находится в городке Никольске, у моей драгоценной бабы Мори, к которой приехал ради прекрасных глаз ее юной квартирантки Зои. А зная характер моей бабули, я была уверена, что та припахала его по-черному. Недаром перед Новым годом старушка намекала, что хорошо было бы справить новый хлев для коровы. Так что тяжелая барщина уважаемому господину начальнику охраны обеспечена.
Наскучив любоваться предрассветными красотами и хищным профилем Антона, зависшим над планшетом, я поняла, что лучшее, что я могу сейчас сделать, дабы скоротать дорогу, так это задрыхнуть, что и выполнила с большим удовольствием, тем более что разбудили меня сегодня непозволительно рано.
Когда я проснулась, уже вполне рассвело, и мы ехали по узкой бугристой дороге, по краям которой стеной стояли сказочной красоты заснеженные великанские ели.
— Ух ты, прямо Берендеево царство… Где это мы?
— Уже почти на месте, — сообщил Антон. — Проехали поселок лесхоза, сейчас заскочим на кордон к Степану, а там и Троица рядом.
Кордон оказался небольшим скоплением деревянных строений, где главенствовали пожарная вышка и большой бревенчатый дом с хозяйственными пристройками, обнесенный забором из горбыля с гостеприимно распахнутыми воротами. В них мы и въехали.
В просторном дворе, на расчищенной от снега площадке стоял снегоход «Тайга» с прицепленной к нему грузовой платформой, а из открытой двери гаража выглядывала старенькая «хонда».
На крыльце дома в валенках и распахнутом романовском полушубке, надетом поверх тельника и камуфляжных брюк, нас поджидал крупногабаритный, сероглазый, похожий на викинга мужик, с окладистой бородой и светло-русыми густыми волосами, собранными на затылке во внушительный пучок. У его ног сидела огромная пятнистая кошка с темными кисточками на ушах и внимательно смотрела в сторону нашей машины. Улыбающийся бородач приветственно помахал нам рукой. Я аж задохнулась от волнения и потянулась к рюкзаку за фотокамерой.
— Ни фига себе, это же рысь! Самая настоящая!
— Антон Зиновьевич! Елизавета Петровна! Пожалуйста, оставайтесь в салоне, пока я не смогу убедиться, что животное не представляет опасности, — сурово изрек бдительный Юра, с некоторой опаской выходя из машины. — Зверь не кусается? — строго спросил он у мужика, кивнув в сторону рыси, которая переместила свой взгляд на нового для нее человека.
— Да все нормально, парень, не боись. Нюся — животина домашняя, не тронет, — густым басом пророкотал бородач и, потрепав рысь по холке, отчего та сладко зажмурилась, вместе с ней спустился с крыльца к машине, придерживая зверя за ошейник. — Притом она еще котенок. Ей год только в апреле исполнится. Правда, к незнакомым людям наша девица с опаской относится… Так что не делай резких движений…
И он снял руку с ошейника.
Юра застыл около дверцы, кося глазами на рысь, которая неторопливо подошла к нему и задумчиво уставилась на его берцы.
Антон вышел из машины и помог выйти мне.
— Здорово, Степан, рад тебя видеть!
— Взаимно.
Мужчины обнялись, расцеловались и Антон, представив нас друг другу, кивнул головой в сторону «хонды»:
— Володина машина?
— Ага. Я их с Ульяной на снегоходе отвез. Они бы не проехали: снегу навалило — жуть, а бульдозер с лесхоза только до кордона дорогу расчистил... Ваш-то «проходимец» пройдет. А вот Айдаров паркетник вряд ли...
— Ничего страшного. С нами доедет.
— Отлично. Он минут десять назад позвонил. Сказал, что где-то через полчаса будут… А я к вам Машуню посажу для полного комплекта. Сам потом на снегоходе поеду… У меня здесь еще дела есть…
Пока мужчины общались, я с упоением запечатлевала рысь, которая, изучив берцы Юрия, заинтересовалась автомобилем и, обнюхав его переднее колесо, в легком длинном прыжке вознеслась на глазах ошеломленного водителя на капот, а затем на крышу «хаммера» и улеглась на ней в небрежной позе одалиски.
— Ах, ты моя умница, как же ты прекрасно позируешь,— умилилась я и вплотную придвинулась к машине, чтобы снять крупный план звериной морды с янтарными глазами и роскошными бакенбардами.
— Лиза, не увлекайся! — попросил Антон, удерживая меня за полу куртки, — все-таки это рысь, а не кошка.
— Это киса, чудная киса и притом обалденно красивая, — просюсюкала я и пощекотала белоснежное мягкое горлышко рыси, что ей явно понравилось, как нравилась подобная процедура моему коту Персику. Зверь замурлыкал и лизнул мне руку.
— Ну, чудеса… — удивился бородач, — первый раз вижу, чтобы Нюська вот так, сразу, к чужому человеку прониклась, да еще замурлыкала… Сударыня, у вас в роду дрессировщиков, случайно, не было?
— Не было, — ответила я, ласково поглаживая пятнистый бок разнежившейся красавицы.
— Это надо же… прямо «Полосатый рейс» какой-то…
— Просто у нас с вашей Нюсей сразу возникла обоюдная симпатия…
…Ну не буду же я объяснять незнакомому человеку, что у меня в роду по отцовской линии были две прабабки — цыганка Рада, о которой я уже говорила, и знахарка Дуня. Так вот они, по словам моего деда, с любой живностью управляться умели. К Дуне самые злые собаки на пузе подползали. А Рада, в юности, когда она с табором кочевала, на ярмарках с медведем вальс-бостон танцевала. Так что мне просто с наследственностью повезло…
Водитель и он же охранник Юра, старавшийся во время фотосессии Нюси держаться вблизи Антона (видимо, для того чтобы в случае непредусмотренного прыжка зверя героически закрыть его своим телом), протянул мне свой айфон и попросил:
— Можно, вы меня с рысью сфоткаете.
— Всенепременно.
Юра сел на свое водительское место, оставив открытой дверь машины, положил правую руку на руль и широко улыбнулся в объектив, демонстрируя два ряда безупречно белых зубов. Ну, точно Ален Дилон…Я сделала несколько кадров. Юная рысь, возлежа на крыше внедорожника внимательно следила за моими действиями.
— Вот, смотри, что получилось…
— Здорово. Классные фотки. Спасибо. Я их в «Контакт» кину. Мои армейские кореша заценят, — поблагодарил меня Юра, с удовольствием просматривая снимки на дисплее.
— Думаю, не только они… Девушки толпой набегут и письмами забросают.
— Нынешние девушки, Елизавета Петровна, как узнают, что машина не моя, а хозяйская, сразу ко мне весь интерес потеряют, — усмехнулся водитель, пряча в карман куртки мобильник.
Ну и что ему на это возразить?
Тут рыси надоело лежать на автомобильной крыше, и она, спрыгнув на землю, принялась гонять по двору потрепанный футбольный мяч, стараясь при этом подкатить его леснику под ноги. Степан кидал мяч в сугроб, Нюся прыгала за ним и смешно жмурилась, когда снег налипал ей на морду. А я только успевала нажимать на кнопку спуска затвора.
Когда зверюга устала от игр, она попросилась к леснику «на ручки», и тот легко закинул ее на свои могучие плечи, где Нюся, вальяжно разлеглась, свесив мощные лапы по обеим сторонам его бороды, и поглядывала на нас с Антоном с видом утомленной фотосьемкой кинозвезды.
— Давно она у вас живет? — спросила я, не отрываясь от видоискателя.
— Почти с рождения. Ее мамку браконьеры убили, когда Нюська еще только-только глаза открыла. Теща с женой ее из соски выкормили.
Я была вполне уверена в том, что глянцевый журнал, в котором раньше работал муж моей сестренки в должности заведующего отделом, и где я числилась в любимицах главного редактора, как внештатный фотокорреспондент, оторвет у меня этот репортаж с лесного кордона, можно сказать, с руками. Тем не менее, мне хотелось запастись еще парочкой «убойных» кадров и поэтому я спросила:
— А еще какие-нибудь звери у вас есть?
— Есть. Я вам все наше хозяйство покажу. Только сперва пойдемте в дом. А то хозяйка уже заждалась... С дороги горячего чайку выпить, самое милое дело…
— Это мы с удовольствием, — сказал Антон и, подхватив меня под руку, направился к крыльцу, скомандовав Юре следовать за нами.
— Да я лучше в машине посижу. А то неудобно как-то, — засмущался водитель.
— Удобно, удобно. А потом, кто нас с Елизаветой Петровной от рыси охранять будет, — вполне серьезно заметил Антон, правда, глаза у него смеялись.
В доме у лесника было тепло и уютно, пахло сухими травами, хвоей и свежими пирогами. Пол от самого порога был устлан домоткаными половиками. Горница, обставленная немногочисленной мебелью, казалась просторной, несмотря на то, что целый угол в ней занимала пушистая новогодняя елка. Стены комнаты украшали красивые картины в скромных багетных рамах — букеты цветов, натюрморты, пейзажи.
Когда я подошла поближе, чтобы лучше рассмотреть картину с букетом васильков в глиняной крынке, то просто обомлела: оказывается, то, что я приняла за живопись, было на самом деле вышивкой.
— И кто ж такое чудо сотворил? Какая Марья-искусница? — воскликнула я, меняя объектив фотокамеры.
— А это все моя супруга старается, — радостно отозвался Степан, и позвал: — Машуня, иди к гостям, где ты там застряла...
Из кухни вперевалочку вышла молодая женщина с расписным жостовским подносом в руках. Не красавица, но очень милая: чуть курносый носик, брови вразлет, высокие скулы, тяжелый узел волос на затылке. Судя по сильно выпирающему из-под просторной кофты животу, ей, как и моей Милочке, предстояло в скором времени рожать.
— Ой, Машуня, да что ж ты меня не позвала, тебе ж нельзя ничего тяжелого поднимать, — ласково укорил ее лесник, перехватывая поднос, на котором громоздились вазочки с вареньем и блюда с пирожками и плюшками.
— Да ладно, Степа, какая тут тяжесть, — ласково улыбнулась ему жена и, не погасив улыбки, обернулась к нам:
– Проходите, гости дорогие, садитесь за стол чаевничать… Очень рада вас видеть Антон... А вы Лиза… Я угадала?
— Угадали.
— А как зовут молодого человека?
— Это Юрий, наш водитель и защитник, человек очень серьезный и ответственный, — представил Антон порозовевшего от смущения парня.
— Очень приятно, — сказала лесничиха и одарила Юрия открытой дружелюбной улыбкой.
Тихая, несуетливая Маша понравилась мне с первого взгляда. Она как-то очень хорошо дополняла своего басовитого, энергичного, шумного супруга. А легкая отрешенность во взгляде, словно она постоянно прислушивалась к таинству, происходящему в ее чреве, где в околоплодных водах плавал еще не рожденный младенец, придавали особую прелесть ее облику.
Когда я похвалила Машины вышивки и попросила разрешения сфотографировать ее за большими квадратными пяльцами, которые стояли возле окна и походили на что-то среднее между мольбертом художника и ткацким станком, она, не кочевряжась, согласилась, и тут же села на свое рабочее место.
— Знаете, Маша, я никогда не видела ничего подобного, — сказала я, любуясь переливами шелковых нитей на незаконченной вышивке, натянутой на пяльцах и изображавшей божью матерь Одигитрию Смоленскую, чей образ я узнаю с первого взгляда, после того как мне удалось найти ее икону, похищенную из Николо-Покровского музея (Об этом подробно рассказано в повести «Афродита в садах»).
— Это такая старинная техника двустороннего вышивания шелком по шелку. Ей больше двух тысяч лет. Её придумали женщины китайского города Сучжоу, поэтому ее называют сучжоуской вышивкой — пояснила Машуня и, взяв ловкими пальцами тонюсенькую иглу, сделала несколько быстрых стежков.
— А кто вас всему этому научил?
— Одна китаянка. В школе-интернате, где я училась, она преподавала домоводство. А потом я в художественное училище поступила. Там тоже были хорошие преподаватели.
— Ну и сколько же нужно времени, чтобы такими вот тончайшими ниточками вышить эту большую икону?
— Около полугода или немножко больше…
— Как же у вас терпения-то хватает?
— А я люблю вышивать, — Маша подняла на меня сине-серые, как северное небо глаза, — я, когда вышиваю, или думаю о чем-нибудь хорошем, или музыку слушаю, или аудиокниги. Степа мне их много из интернета скачал.
— А чего ты не скажешь, что была лауреатом и областных, и всероссийских выставок и твои вышивки даже в Италии, во Флоренции показывали? — встрял в наш разговор лесник.
— Да, ладно тебе, Степа, — засмущалась его жена, вставая из-за пялец.
— Что ладно? Я же тобой горжусь, Машуня…
И они посмотрели друг на друга так, словно кроме них двоих в комнате никого не было.
— Но когда ребеночек родится, времени на вышивание у вас мало останется, — заметила я.
— У меня мама еще не старая, обещала помочь с маленьким.
— Вам ведь скоро рожать?
Машуня нежно погладила свой большой живот.
— По срокам через две недели.
— А роддом далеко?
— В районном центре, это от нас километров в пятидесяти…
Я присвистнула:
— Далековато. А что, ближе ничего нет?
— Ничего нет. Раньше в поселке лесхоза был фельдшерско-акушерский пункт и там три койки для рожениц, а года три назад его по распоряжению областного управления здравоохранением закрыли, сказали, что он нерентабельный. Поэтому за медицинской помощью все в райцентр едут.
— Так…Интересно... А если что-то срочное?
— Тогда скорую вызывают. Только она долго едет… И не всегда успевает… Вот, прошлой осенью, в ноябре, сынишка у бухгалтерши лесхоза стал на живот жаловаться, родители начали его лечить домашними средствами, таблетки давать, а ему все хуже и хуже. Дозвонились до больницы. Вызвали скорую. А она по дороге сломалась. Пока починили, пока по разбитой дороге доехали до райцентра, мальчик умер. Потом сказали, что у него был перитонит.
— Есть же МЧС…Можно же было вертолет вызвать…
Машуня вздохнула и как-то жалостливо, как профессор на недотепу-студента, посмотрела на меня.
— Можно, конечно, было, только гроза была тогда сильная и погода нелетная…
Я чуть не выругалась вслух матом. Мой дед, Алексей Михайлович, царствие ему небесное, прошедший войну главным хирургом медсанбата, а потом долгие годы проработавший главврачом районной больницы в маленьком северном городке Никольске, столько я его помню, всегда говорил: «Знаешь, Лизавета, в нашей стране хорошая, правильная жизнь только тогда начнется, когда в каждой, даже самой захолустной деревеньке, в каждом самом маленьком городке, каждый человек будет под медицинским присмотром». И дед всю жизнь старался, чтобы так оно и было. И ФАПы — фельдшерско-акушерские пункты, построенные им в деревнях, многие годы верой и правдой служили людям. В них рожали, в них лечились, в них учились санитарии и гигиене. И дед настоял, чтобы в крупных селах района была сделана полоса под Ан-2, чтобы в случае чего можно было вывезти в райцентр тяжелого больного. Ну, а когда волею власть имущих здравоохранение превращается в медицинские услуги, а сама медицина становится бизнесом, то и за операцию, без которой пациент стопроцентно отправится на тот свет, можно потребовать деньги, и сократить для экономии бюджетных средств число коек в стационаре и число врачей в поликлинике, и ФАП можно закрыть из-за нерентабельности, словно это не медицинское учреждение, а какая-то фабричка по производству устаревших рукомойников.
— И что, после этого жуткого случая с мальчиком что-нибудь изменилось?
— Нет, ничего…
— Понятно. Тогда вам надо хоть за неделю недель до родов в райцентр поехать, а то, не дай господь, прихватит в дороге…
— Да нет, вы за меня не беспокойтесь, — улыбнулась Машуня. — Меня сразу после рождества Степа повезет в Москву, к свекрови. Рожать я буду в клинике акушерства и гинекологии при медицинском университете, — и пояснила: — У меня таз узкий, поэтому должны плановое кесарево сечение делать.
— Тогда совсем другой расклад получается. Там комфортно, спинальная или эпидуральная анестезия, так что, без боли родите сына.
— А как вы догадались, что УЗИ мальчика показало? — спросила Маша, наливая мне чашку чая.
— Ну, — пожала я плечами, — все-таки я врач…
Однако я слукавила. Так сразу, по животу матери, пол ребенка может определить только очень опытный акушер-гинеколог, каким, естественно, я не являюсь. Но моя прабабка, знахарка Дуня, делала это почти безошибочно, с чего ее супруг, мой прадед, имел некоторую выгоду, споря с мужиками-односельчанами на предмет того, кто у них родится… Вот ее способностями я и пользуюсь... Правда, денег за этот фокус с людей не беру.
Чай был ароматный — с чабрецом, смородиновыми почками и сушеными ягодами лесной земляники. А пироги пышные, румяные, необыкновенно вкусные — с грибами, с рыбой, с брусникой, с морошкой…
— Какая же, Маша, вы талантливая – и вышивки у вас потрясающие, и пироги отменные, — похвалила я хозяйку, отправляя в рот очередной кусок выпечки.
— Да нет, в готовке я как раз косорукая: эти пироги моя мама с утречка напекла…
— А что же она к столу не вышла?
— Они с папаней в лесхоз поехали, кое-чего по хозяйству прикупить.
В разгар чаепития мы услышали автомобильный гудок.
Степан подошел к окну, отодвинул кружевную занавеску, воскликнул: «Давай, Машунь, заваривай свежий чаёк, Айдар пожаловал», и пошел встречать гостей.
Водитель Юра, не успев дожевать пирог, тут же попытался вскочить из-за стола, бормоча, что он уже чаю попил и пойдет к машине, но Антон придержал его за плечо.
— Не суетись, места всем хватит…
Не успели мы с Машей поставить на стол чистые чашки, как в сенцах зарокотал Степанов бас, послышался смех, возгласы, хлопнула дверь, и в горницу вошли новые гости: невысокий импозантный джентльмен, чьи черты лица свидетельствовали о его принадлежности к тюрскому этносу, а хабитус о предрасположенности к диабету; и две юные дамы: невысокая скуластая брюнетки с гривой черных, как вороново крыло, блестящих волос, и изящная длинноногая блондинка, сразившая меня наповал осиной талией и розовыми лосинами, обтягивающими ее стройные ноги в высоких ботиночках на каблуках. Под мышкой у блондинки безвольно болтался йоркширский терьер, облаченный в богато украшенный стразами и пайетками комбинезон такого же цвета, что и лосины его хозяйки. Короче, зрелище было дивное.
Нас познакомили. Узкие, блестящие, как антрацит, глаза Айдара, полуприкрытые припухшими веками, смотрели на меня сквозь стильные, с тонкими золотыми дужками очки внимательно и чуть настороженно. А мягкие, обходительные манеры и негромкий бархатный голос никак не скрывали того факта, что палец в рот этому господину класть не следует. Откусит и не заметит. И я почему-то подумала, что если облачить Айдара в парчовый узорчатый кафтан, сафьяновые сапожки с задранными носами, и дать в руки камчу, то получится из него шикарный хан Кончак из оперы «Князь Игорь», которую я слушала в Большом театре во времена моего далекого и счастливого детства.
Симпатичная, ладно скроенная брюнетка по имени Адиля оказалась, как я и предполагала, дочерью Айдара. И я тут же про себя нарекла ее Кончаковной. А вот блондинку с капризным выражением лица, длинными ресницами и пухлыми яркими губами, я вначале приняла за подругу Кончаковны, но, потом, учитывая обволакивающее внимание к ней со стороны Айдара, поняла, что ошиблась. Благородному собранию девица была представлена в качестве восходящей звезды отечественного шоу-бизнеса Зары Златовой.
Имя дивы мне ни о чем не говорило, может быть, потому что телевизор я, в силу своей занятости, практически не смотрю, да и в ютуб захожу нечасто. Правда, я заметила, что и остальные присутствующие граждане тоже остались весьма равнодушными к звездному статусу новой гостьи, и только Антон посмотрел на нее внимательно и задумчиво.
Изящно опустившись на стул и отказавшись от чая и пирогов, звездулька потребовала стакан минеральной воды без газа и сообщила томным голосом, что ее Микки жутко нервничала во время всей этой ужасной дороги, и она боится, что это пагубно отразится на ее пищеварении.
— Мою девочку даже два раза вырвало... У нее такой нежный желудок, — Зара поцеловала собачонку в морду, а та, неблагодарная, разразилась в ответ визгливым лаем и стала вырываться из рук, так что хозяйке пришлось спустить ее на пол…
— Да ладно тебе, переживать. Микушку просто укачало на последнем участке дороги, когда мы от лесхоза ехали, там же сплошные колдобины. Посидит, отдохнет и все будет в порядке, — успокоила ее Кончаковна, с аппетитом поедая пирожки с грибами.
В это время юная рысь Нюся, которая, наигравшись на свежем воздухе, дрыхла в хозяйской спальне, услышала собачий лай, пробудилась, и решила полюбопытствовать, кто там так противно гавкает. Толкнув дверь спальни сильной лапой, она проскользнула в горницу и, обнаружив на своей территории нечто мелкое, розовое и непонятное, прижала уши и изготовилась к прыжку.
Далее события развивались следующим образом. Звезда Зара, увидев молодую рысь, издала пронзительный вопль и вскочила с ногами на стул. Степан с криком «я ж про Нюську забыл!» кинулся к рыси и успел ухватить ее за ошейник в тот самый момент, когда она уже отталкивалась задними лапами от пола, собираясь прыгнуть на собачонку. Одновременно с этим я, уронив стул, рванулась вперед и подхватила на руки дрожащую Микки, которая, впав в истерику, визжала и пыталась меня укусить. Айдар, как истинный рыцарь, кинулся спасать даму и смахнул со стола чашки, что озвучило и без того шумный инцидент звоном битой посуды. Водитель Юра героически заслонил собой Кончаковну, которой ужасно хотелось посмотреть на рысь, и она подпрыгивала из-за его спины, как мячик, опираясь ладонями на широкие плечи парня.
— Безобразие! Уберите к чертовой матери эту гадкую зверюгу, она Микки сожрет! — вопила Зара, топая ногами.
— Золотце, все хорошо, Микки в безопасности, — пытался успокоить девицу Айдар, придерживая ее за талию и не давая упасть со стула.
— Степушка, ты Нюсю на улицу уведи, а то собачка нервничает, — попросила мужа Маша, оглаживая обеими руками свой живот, словно успокаивая того, кто в нем обитал.
— Зачем вы ее уводите? Она такая красивая! И что ты мне все загораживаешь? — обрушилась на несчастного Юру Кончаковна.
— Но она же на вас прыгнуть могла.
— Ну и пускай бы прыгнула. Тебе-то что, — девушка зло сверкнула раскосыми глазами, и бедный парень залился алой краской от шеи до лба.
— Зарочка, вы не волнуйтесь, Нюся еще котенок, она бы ничего плохого вашей собачке не сделала, она же только поиграть хотела, – ласково обратилась к звезде шоу-бизнеса Машуня.
— Ничего себе, котенок, с овчарку ростом, — фыркнула Зара, изящно спрыгнув со стула и раздраженно приняв из рук Айдара бокал с минералкой, — вообще-то предупреждать надо, когда диких зверей дома держите… Дайте мне Микки!
Я передала ей впавшего в прострацию и тихо поскуливавшего йорка. Девица прижала собачонку к груди и принялась ее успокаивать:
— Микочка дрожит... Бедную Микочку напугали... Мамочка сейчас пожалеет свою бедную девочку... Мамочка угостит ее сладеньким... Мы ведь любим сладенькое, правда?
Смотреть на эту пасторальную сцену без смеха было невозможно, и я отвернулась. А Зара, голосом умирающего лебедя, воззвала к Кончаковне:
— Диля, достань у меня из сумки «сникерс» и но-шпу, пожалуйста. Я так перенервничала, что у меня голова закружилась…
Кончаковна вздохнула, возвела очи горе и принялась рыться в большой розовой сумке, небрежно брошенной звездой на диван. Айдар массировал Заре плечи, нашептывая ей на ушко что-то успокоительное. Юра собирал с пола осколки чашек. Я вытирала салфеткой мокрую клеенчатую скатерть. Маша пыталась мне помочь, но я усадила ее на стул и попросила не суетиться.
Единственный, кто в этой кутерьме оставался абсолютно спокойным, так это Антон, прихлебывавший чай из большой пузатой чашки и с едва уловимой усмешкой, наблюдавший за происходящим. Уловив мой вопросительный взгляд, он мне весело подмигнул и кивнул в сторону входной двери, за которую ретировались Степан с Нюсей. Я согласно кивнула в ответ.
— Значит, так, господа, — поднялся Антон из-за стола, и все почему-то сразу замолчали. И даже Микки перестала поскуливать. — Допивайте чай, а потом перегружайтесь в наш автомобиль и — в деревню к Егору. А вы, девушки, — обратился он к Кончаковне и Заре, — помогите Маше собрать вещи, она тоже с вами поедет.
— Зачем пересаживаться, дядь Тоша? Я нормально довезу всех на нашем «мерсе». Я же доехала до кордона, — заявила Кончаковна.
— Дальше ты не проедешь. Снега много, дорогу занесло, и выкапывать тебя из сугроба некому. Так что, не спорь со старшими…
— А как же вы? — спросил Айдар.
— А мы с Лизаветой Петровной на лыжах пробежимся… Ты ведь не против, — обратился ко мне Антон без намека на вопросительную интонацию.
Я, конечно, могла заартачиться, так как терпеть не могу, когда за меня чего-то решают, но потом представила себе заснеженный лес, возможность «нащелкать» всяких красивых картинок и утвердительно кивнула головой:
— Я – за.
Антон улыбнулся мне и хлопнул по плечу Айдара.
— Кстати, если хочешь, можешь нам составить компанию.
— Нет уж, уволь, командир, я с возрастом стал сибаритом и предпочитаю активно отдыхать в кресле перед телевизором, – усмехнулся Айдар.
— Как скажешь, комиссар…
— А почему командир и комиссар? — тут же встряла неугомонная Кончаковна.
— Потому что во времена нашей далекой юности мы с твоим отцом строили коровники в Тверской области как раз здесь неподалеку. Твой родитель был комиссаром, а я командиром студенческого отряда.
— Как романтично, — заметила Кончаковна, — строить коровники. Это тебе не в «Жан-Жаке» штаны просиживать. Завидую.
Пока Айдар со своими барышнями допивал чай, Юра вернулся к машине, а мы с Антоном отправились знакомиться с кордоном. Вернее, знакомилась только я, потому что Антон, оказывается, приезжал сюда на рыбалку еще тогда, когда у Егора в Троице не было собственного дома. Лесник показал мне хлев, где обитали стельная корова Красава, овцы, козы, свиньи и гнедой мерин Казбек. В курятнике жили куры, индюшки и цесарки. В вольере вдоль проволочной решетки нервно бегал взад-вперед рыжий лис Алис, которого в сентябре подстрелили браконьеры, а Степан подобрал, выходил и весной собирался отпустить на волю. Потом по узкой тропинке, мы прошли за дом, на опушку леса, где у кормушки с сеном как раз столовалась семья лосей, которую я тут же наснимала со всяких ракурсов. Метрах в трехстах от кормушки возвышался крепкий бревенчатый двухэтажный дом с красивыми резными наличниками.
— Это гостевой дом, — объяснил Степан. — Мы его с тестем в четыре руки срубили, а Егор помог сантехнику поставить. Охотники сюда приезжают. Рыбаки наведываются. И прочий люд, уставший от шума городского. Здесь тишина, лес, своя коптильня для дичи, притом полный пансион – теща у меня лучше всякого ресторанного повара готовит. Для нашей семьи этот дом — хорошее подспорье. Зарплата-то у меня смешная. Хоть и зовусь я государственным инспектором лесного хозяйства, но живем мы главным образом за счет натурального хозяйства. А тут, получается, еще и гостиничный бизнес наладили… с легкой руки Антона, — Степан ухмыльнулся и огладил бороду.
— Так, интересно, — я вопросительно посмотрела на своего спутника…
— Не слушай его, — фыркнул Антон, — Степан сильно преувеличивает мою роль в истории. Просто, пару раз я пригласил сюда на зимнюю рыбалку своих деловых партнеров. Они на всю эту благодать и подсели. Ну и, естественно, поделились впечатлениями со своими знакомыми. Вот оно и пошло–поехало…Такой вот народный пиар получился…
— И что, каждый желающий может здесь поселиться?
— Нет, — усмехнулся Степан, — в наш гостевой дом, как в английский клуб, просто так не попадешь, нужны серьезные рекомендации. Вот, например, как раз сегодня должен приехать со товарищи исполнительный директор холдинга «Ганимед». Его рекомендовала сама владелица компании Марина Леонидовна Красновская…
И лесник бросил быстрый взгляд на Антона.
Антон поднял бровь и присвистнул.
— Интересно… Насколько я помню, он раньше предпочитал в ЮАР на рождественские каникулы летать.
— Простите мою необразованность, а что это за «Ганимед» такой? — спросила я.
— Это крупная айтишная компания, которая занимается проблемами информационной безопасности, ее когда-то создал очень толковый дядька Борис Михайлович Красновский, один из родоначальников отечественного Интернета, — пояснил Антон, взял меня под локоток, и мы направились в сторону тропки, ведущей к дому лесника. — Полтора месяца назад он скоропостижно скончался от остановки сердца. После смерти Красновского компанию возглавила его вдова, Марина Леонидовна. Кстати, это о ней я тебе вчера рассказывал, когда ты спросила, женат ли Егор…
И тут присвистнула я.
Когда мы вернулись к дому лесника, у крыльца обнаружили серебристую «Ниву-шевроле», из нутра которой пожилой, но дюжий мужик вытаскивал пакеты, коробки и сумки.
Рядом с ним суетилась, разрумянившаяся на морозе дородная тетка в расстегнутой дубленке и звонким, молодым голосом отдавала приказы:
— Валюша! Заноси коробку аккуратно, там же стекло. Возьми сперва этот пакет, а то он порвется… Да ни этот, а тот…
Антон усмехнулся:
— Узнаю, мать-командиршу… Лиза, это Машины родители.
— Я так и поняла.
Увидев нас, женщина разулыбалась, всплеснула руками:
— Ой, Антон Зиновьевич, какой же ты молодец, а я все боялась, что не приедешь, ты ж у нас, почитай, на кордоне уже больше года не был... А я смотрю, во дворе машины стоят, думаю, охотники приехали. А у меня еще гостевой дом не топлен… Степа, ну ты чего смотришь, давай помогай…
— Фрося, не трожь его, он с людьми разговаривает, я сам все сделаю, — и мужик, не обращая внимания на руководящие указания супруги, продолжал разгружать «Ниву».
Достав из багажника последнюю коробку, он подошел к нам поздороваться. Я обратила внимание, что Машин отец сильно прихрамывал.
— Как жизнь, Антон?
— Нормально. А вы как, Валентин Петрович?
— Да тоже вроде бы все путем. Вот съездили с Ефросиньей Михайловной в лесхоз, купили кой чего по хозяйству… Сейчас после Нового года хоть немного можно домом заняться, а то все время приходилось нам с зятем молодые елки караулить. Обход-то огромный, трудно за всем уследить. Да, и народ осерчалый. Арендаторы местных мужиков в лес не пущают, даже дровишек нарубить не моги, а сами такое творят… Рубят все под корень, что можно и что нельзя. Торопятся деньгу урвать… Да, Степан, — повернулся он к зятю — мужики в лесхозе сказали, что Федька Чуров, дескать, прямо на суде грозился, что его кореша нам красного петуха пустят или еще какую гадость сотворят…
— Пускай грозится… Первый раз, что ли…
— А я-то думала у вас здесь идиллия, — вклинилась я в мужской разговор…
Степан расхохотался:
— Скажите тоже, идиллия! У нас тут, можно сказать, линия фронта проходит. После того, как новый лесной кодекс в 2007 году приняли, у нас тут самая настоящая война началась. Штаты в лесничествах сократили почти в десять раз, кордоны позакрывали. Так что охранять лес практически некому – ни от пожаров, ни от лесорубов… Наш-то кордон, можно сказать, как в телесериале — последний. Так что нам отступать некуда…
— Да ладно тебе, Степан все о делах говорить. Люди-то сюда отдыхать приехали, — встряла Ефросинья, зыркнув веселыми карими глазами в нашу сторону, — Антон Зиновьич, ты б нас с девушкой познакомил. А то неловко как-то, даже и обратиться к ней не знаю как.
Антон, извинившись, представил меня Машиной матери, которая, как я подозревала, уже успела узнать у дочери, и как меня зовут, и кто я такая, потому что, взяв меня под локоток и отведя в сторону, она тут же стала жаловаться мне на свои болячки, хотя роскошный цвет лица женщины свидетельствовал о ее недюжинном здоровье. А потом начала рассказывать мне о том, что как хорошо, что дочка ее послушалась и съездила с ней в Москву помолиться святой Ксении о зачатии ребенка, ведь они со Степаном уже пять лет как были женаты, а Маша все ходила пустой…
Спас меня Степан, попросивший Ефросинью Михайловну помочь дочери собраться в дорогу.
После того, как Юра с Айдаром, дамами, собачкой Микки и многочисленными емкостями с домашними припасами, отбыли с кордона на «хаммере» в сторону Троицы, а теща и тесть Степана ушли протапливать гостевой дом, Антон протянул Степану пакет, в котором лежала большая лаковая коробка с иероглифами на крышке.
— Это для Маши. Здесь в коробке шелковые нитки из самого Сучжоу. По сорок оттенков каждого цвета, как мне переводчик сказал.
— Ну, спасибо, а чего сам не отдал?
— Ты ж ее знаешь, — улыбнулся Антон, — она начнет благодарить, разволнуется, а это ей сейчас, как я понимаю, неполезно.
Когда мы с Антоном на лыжах вышли с территории кордона, был еще только полдень, но мне казалось, что с того момента, когда я выпила свою утреннюю чашку кофе, прошла вечность. А все потому, что новые впечатления, новые лица прервали привычный ход событий «работа — дом, дом — работа», превращающий жизнь в этакий «день сурка»… Я наслаждалась вкусным морозным воздухом, настоянным на сосновой хвое, и впитывала глазами окружающую меня красоту. Зимний лес был тих, задумчив, пленителен, день — солнечен, ярок, морозен, и как-то не верилось, что к ночи, по обещаниям синоптиков и уверениям Машиного отца, страдающего ревматизмом, должно сильно завьюжить и потеплеть.
Антон лихо скатился с бугристой горки и развернулся, дожидаясь меня.
— Благость-то какая: тишина, чистый воздух, сплошные фитонциды и никакой цивилизации, — восхитилась я лесом.
— Это точно…Особенно, что касается фитонцидов…
— Издеваешься?
— Нет. Просто врач в тебе неискореним…
Но цивилизация тут же напомнила о себе треньканьем моего мобильника и голосом Анюты.
— Лиза, привет, вы где?
— Мы идем на лыжах по лесу.
— Круто… Лиз, попроси у папы, чтобы он разрешил мне, чтобы у нас Стася до Рождества погостила…Ее родители за… И твоя Мила не против…
— Это о какой Стасе речь идет? О той, что собирается после школы в ветеринарную академию поступать?
— Ну да. Она еще, помнишь, посоветовала давать Персику витамины с минералами…
— Помню, хорошая девочка… А ты почему сама у отца разрешение не спросишь?
— Ну, мне он может отказать, а тебе не откажет…
— Ладно, посодействую… Как там мой котейка?
— Лучше всех. Он утром стащил у Мишки с тарелки сосиску, а сейчас дрыхнет у деда в кресле.
— Не давай мальчишкам его обижать.
— Он сам кого хочешь обидит, — фыркнуло Антоново старшее чадо.
Я еще не успела озвучить Анюткину просьбу ее папеньке, как мобильник оповестил, что из города Парижа звонит моя потенциальная свекровь.
— Лизонька, солнышко, выручай. Мы тут с Ксаночкой шиканули немножко, и у меня на карточке денежек с гулькин нос осталось. Попроси Тошу, чтобы малую толику подкинул…
— Вера Дмитриевна, а почему вы сами у него не попросите?
— Мне он может отказать в воспитательных целях, а вот тебе мой сын ни за что не откажет…
— Вы ставите меня в неловкое положение, мадам…
— Да ладно, тебе — фыркнула в трубку Вера Дмитриевна, — я, кстати, присмотрела для тебя на блошином рынке довоенную немецкую фотокамеру в футляре из красного дерева. В рабочем состоянии. Выбьешь деньги, куплю…
— А это уже шантаж, — простонала я в трубку…
— Как знаешь, но камера ооочень красивая.
— Ладно, попытаюсь что-нибудь сделать…
Когда я со вздохом прятала мобильник в карман куртки, Антон окинул меня быстрым взглядом.
— Судя по страдальческому выражению лица, мои девушки пытаются тобой манипулировать… Угадал?
— Угадал…
— Не парься. Со мной они это проделывают регулярно. Ну, выкладывай, чего им на этот раз надо…
Через полчаса мы вышли на опушку леса перед заметенным снегом полем, которое обрывалось берегом спрятавшейся подо льдом речки. Вдоль берега стояло несколько разномастных деревянных домов. На противоположном берегу синел густой сосновый бор.
— Вот она, деревня Троица, прошу любить и жаловать…
Я оперлась на лыжные палки, отдыхая после подъема на горку.
— Странная какая-то деревня... У калиток сугробы намело. Вроде как люди здесь и не живут.
— Ну да, зимой не живут. Местные давно разбежались, а дома городские скупили под дачи. В основном москвичи. Приезжают сюда летом. Кроме Егора здесь зимует только одна пожилая пара из Москвы.
Я поежилась.
— И не страшно им одним в этакой-то глуши?
— Зимой сюда трудно добраться, — усмехнулся Антон, — дорога одна, та, что идет мимо кордона, да ее и дорогой-то назвать сложно. Ну а если кто из любителей поживиться чужим добром пожалует, то Егор — человек не пугливый. Притом его Джойс, одним своим рыком злоумышленника заставит в штаны наложить, да и сосед – мужик вполне бравый: бывший пограничник, полковник в отставке… Так что отпор незваным гостям эти зимовщики дать могут… — и неожиданно предложил — Давай поцелуемся.
— А давай…
И мы долго и со вкусом целовались. А потом Антон стряхнул на меня снег с еловой лапы и заявил:
— Ты жмуришься от снега, как рысь Нюська. Но тебя, в отличие от нее, трудно приручить…
— Я не виноватая, просто, цыганская кровь моей прабабки по отцу сказывается… Сам понимаешь: кибитки… костры... степь… свобода…
— Ага, гаданье, конокрадство, обман мирных поселян, танцы с медведями… — подхватил Антон. — Короче, с тобой, Лизавета, ухо востро держать нужно.
— А то…
И перекидываясь для своего удовольствия всякими, ничего не значащими фразочками, мы двинулись дальше.
— Ну, отгадай, какой из них дом Егора, — махнул Антон лыжной палкой вдоль улицы.
— А чего гадать? Вон тот, рядом с ветряком: с верандой-гульбищем и высокой мансардой. В дизайне фасада чувствуется рука Степанова тестя. Ну и твой «хаммер» перед воротами стоит… А в доме справа от него дым из трубы идет, так что полагаю, в нем живет бравый отставной пограничник с супругой.
— Умница, девочка. Садись, пять… Ну, еще один рывок, и мы на месте…
Эх, если бы мне кто-нибудь шепнул тогда, какой смертельный страх переживу я в этом большом красивом доме, срубленном из золотистых сосновых бревен, я бы тотчас развернула лыжи и быстро-быстро, не оглядываясь, побежала бы на них в сторону Москвы и Московской области. Но никто мне ничего тогда не шепнул, а моя интуиция, которой я всегда гордилась, дрыхла без задних ног, отравленная свежим морозным воздухом соснового бора. И я, бездумно, как муха в липучку, въехала в гостеприимно распахнутые ворота Егоровой усадьбы.
Мы сбросили лыжи около крыльца и потопали на веранду-гульбище, где в накинутой на плечи зеленой куртке стояла невысокая полная женщина с конопушками на белокожем лице и с такими рыжими, медью полыхавшими на зимнем солнце кудряшками, что у меня руки зачесались достать фотокамеру. Женщина курила, навалившись животом на перила веранды, и с интересом смотрела в нашу сторону.
— Привет, лыжники! А я-то думаю, кто это по полю катит, а это наш Антон катит, а с ним симпатичная дама, — сказала она, окинув меня с ног до головы цепким взглядом смешливых карих глаз. — Меня Ульяной зовут, можно просто Уля…
— А меня Лиза…
— Очень приятно… Вы ведь доктор?
— Да.
— Отлично! — обрадовалась рыжеволосая, — а то я тут страдаю, можно сказать, в полной изоляции: девушки вокруг собрались возвышенные, гуманитарные, при них даже невинный медицинский анекдот боязно рассказать, сразу осудят… Я уже не говорю про какое-нибудь ядреное словцо, которое ненароком с моих простонародных уст сорваться может… Слушай, Антон, — неожиданно переменила тему Ульяна, кивнув головой в сторону беседки, где сидели Зара с Микки на руках и Айдар, приветственно помахавший нам рукой, — ты не в курсе, давно у Ибрагимова это чудо с собачкой завелось?
— Не в курсе. Сам ее сегодня первый раз увидел.
— Что-то мне кажется, не его она группы крови…
— Да ладно тебе, — засмеялся Антон, — Айдар сам разберется, не маленький…Кстати, а где Джойс? Он ведь всегда первым гостей встречает?
— Его Егор на цепь посадил там за домом, где конура. Из-за этой самой собачонки: боится, как бы она Джойса не испугалась… Да, Антон, я твоего водителя припахала картошку чистить, ты не возражаешь?
— Ну, если Юрий не возражает, то мне-то чего возражать…
— Обалденно красивый парень. Дилька на него глазом так и зыркает… Ой, а чего мы тут стоим, — спохватилась вдруг Ульяна, — вы же устали с дороги, давайте быстрее в дом, кофейку попьете, отдохнете, хозяин баню истопил, если кто желает. Ну, входите, входите…
В доме было тепло и дивно пахло хвоей, сухим деревом, свежемолотым кофе и мандаринами. Вслед за Ульяной, мы прошли в просторную, светлую кухню, где кроме энтузиаста Юры, занятого чисткой картошки, прибывало еще трое: облаченная в кухонный фартук худенькая сероглазая девушка и двое мужчин, занятых открыванием стеклянных банок с домашними припасами.
В одном из них я сразу угадала Егора, хозяина дома, потому что и ростом, и статью, и чертами лица он был очень похож на лесника Степана. Однако благодаря отсутствию усов и бороды Егор выглядел значительно моложе брата, хотя разница в возрасте, по словам Антона, составляла у них всего три года. Другой, высокий, сухопарый господин, со слегка припухшими подглазьями, которому для полного сходства с великим писателем Антоном Павловичем Чеховым не хватало только пенсне, оказался мужем Ульяны, Владимиром. Девушка назвалась Глашей и, будучи представленной Егором в качестве его доброго друга, порозовела, засмущалась, и тут же усадила нас за стол, быстренько организовав кофе и бутерброды.
Отпивая мелкими глоточками крепкий вкусный кофе, я исподтишка разглядывала Егора, пытаясь отыскать на его лице отблески давней несчастной любви. Но ничего подобного не углядела. …Доброжелательный, спокойный, улыбчивый, он, казалось, был вполне доволен жизнью и собой. Повадкой и манерами, Егор походил на моего приятеля Пашку Кольцова, хирурга-травматолога нашей больницы, умницу и сноба, который после работы оседлывал свой «харлей» и превращался в крутого байкера. Короче, Егор мне сразу понравился, впрочем, как и девушка Глаша -- этакая птичка-невеличка. Чирикая что-то веселое, она порхала по кухне между плитой, столом и холодильником, успевая резать овощи, раскатывать тесто и помешивать в кастрюльке какой-то вкусно пахнущий соус.
После того, как мы испили кофия, Ульяна попросила Антона заменить на поприще открывания банок ее травмированного мужа, который ухитрился порезать палец о консервный нож. Палец был тут же умело перебинтован, а сам боец отправлен на менее ответственный участок работы: ему было поручено натаскать дров для камина.
Меня Ульяна тоже хотела приставить к делу, намекая, что хорошо было бы кому-нибудь заняться оливье, но я, изобразив на физиономии полную непонятливость, выказала свой восторг в адрес сосновых, отполированных до блеска половиц медового цвета и поинтересовалась, кто сотворил подобное чудо. Польщенный Егор, сказал, что пол они настилали вдвоем с братом и тут же повел меня на экскурсию по дому. Экскурсия меня впечатлила. Практически все в доме было сделано умелыми руками братьев Чертковых, начиная от полированных половиц до облицованного чудесными ярославскими изразцами камина в просторной гостиной. В мансарде находился хозяйский кабинет, гардеробная, ванная комната с душевой кабиной и три спаленки, одна из которых была предназначена для нас с Антоном. Винтовая деревянная лестница связывала мансарду с кухней и подклетью, где размещались бильярдная и гараж в компании со всякими полезными техническими штуковинами, которые отвечали за отопление дома и подачу в него воды и электричества.
Как правило, дома очень откровенны и всегда не прочь посплетничать о своих насельниках. Мне случалось бывать в жилищах, где хозяева соловьем разливались о своем утонченном вкусе и возвышенных эстетических идеалах, а их апартаменты ухмылялось мебелями «под ампир», позолоченными унитазами, бестолковыми хрустальными люстрами и пошлыми бронзулетками под старину. И сразу же было понятно, что хозяева их совсем недавно вылезли из грязи в князи, упиваются окружающей их «роскошью», а по утрам с удовольствием опохмеляются пивасиком.
Доводилось посещать и элегантные современные жилища, где все изысканно, стильно, агрессивно модно, и где интерьер, разработанный каким-нибудь именитым дизайнером, ненавязчиво подчеркивает элитарность, успешность и высокий социальный статус своих хозяев, но, не их личные привязанности и предпочтения, дабы не оказаться вне тренда». От таких домов на меня веет холодом пятизвездочного отеля-бутика, где можно с удовольствием погостить пару неделек, а потом без сожалений поехать дальше.
Лично мне более всего нравятся дома, из которых не хочется уходить, потому что в них тепло, душевно и чувствуется аромат времени. В таких домах много книг (что сейчас немодно), картины на стенах и цветы на подоконниках. И чьи-то фотографии на письменном столе, и старый толстый семейный альбом с латунными завитушками, и всякие милые безделушки. И игрушки детей, уже давно ставших взрослыми, и горка с хрупким чайным сервизом, привезенная прадедушкой из Маньчжурии, и коллекция минералов чудачки-бабушки, и мебель с бору по сосенке, где изысканная бамбуковая этажерка прекрасно соседствует со старым кожаным диваном и компьютерным столом в стиле хай-тека. В таких домах очень здорово всей семьей сходиться на вечернее чаепитие под оранжевым старинным абажуром, и вести разговоры обо всем на свете, и радоваться, что все друг друга понимают, и все друг друга любят...
Дом Егора, с его безупречной элегантностью, функциональностью и лаконичностью обстановки, свидетельствовал, что он принадлежит человеку современному, образованному, интеллигентному, хорошо зарабатывающему, рукастому, ценящему комфорт, и, кроме того, явному перфекционисту, убежденному, что каждая вещь обязательно должна лежать на своем месте. Женская рука в доме не ощущалась, и никаких милых мелочей за исключением двух Машиных вышивок в гостиной да букета сухих полевых цветов на столе в кухне я не углядела. Короче это был дом убежденного холостяка.
— Егор, мне очень понравился ваш дом, Он напоминает мне Дживса из книжки Вудхауса «Дживс и Вустер», — выпалила я, созерцая электрический титан для нагревания воды и выслушав небольшую лекцию о рентабельности ветряного электрогенератора.
— Неожиданное сравнение, — хмыкнул Егор. — Если можно, поясните…
— Он услужлив, аккуратен и безупречен, как и Дживс, слуга Вустера... И, как Дживс не доверяет женщинам, поэтому они должны здесь чувствовать себя лишними…
Егор уставился на меня во все глаза, потом рассмеялся:
— Может быть, может быть… Хотя, смею вас уверить, что лично вы моему дому понравились…
Когда мы вернулись в кухню, Егор во всеуслышание объявил, что торжественный обед назначается на пять часов вечера, а до сего времени все, кроме дежурных по кухни, абсолютно свободны.
— А кто у нас дежурный по кухни? — вопросила Кончаковна, перетиравшая льняным полотенцем бокалы для праздничного стола.
— Глаша и Ульяна…Мужчины отвечают за огонь и шашлыки.
— Отлично, тогда прошу назначить меня ответственной за художественную часть.
— Легко, — улыбнулся Егор.
— А в помощники я беру себе Зару и вот этого молодого человека, — и она указала тонким перстом на Юру и довольно ухмыльнулась, увидев, как парень покраснел.
— Не, Диля, я тебе его не отдам, и не надейся, — Ульяна сдула со лба рыжую прядь волос, — такой помощник мне и самой нужен. Вон он как с картошкой расправляется, смотреть любо, и где только научился…
— В армии, — буркнул Юра.
— Ой, кому-то крупно повезет, — вздохнула Ульяна. — И собой красавец, и картошку чистить умеет… Была б я помоложе, да не замужем…
— Ша, девушки, — остановил экзекуцию Антон. — Юрий мне самому нужен. Справляйтесь без него. А мы с ним пойдем к машине. У нас там дела есть. Лиза, Егор, вы тоже одевайтесь.
Мы только-только надели в прихожей куртки, как со двора раздался пронзительный женский вопль, сменившейся грозным собачьим рыком. Мужики ломанулись к двери, за ними я, за мной Ульяна и Кончаковна.
Обогнув угол дома, мы стали свидетелями весьма драматичной сцены. Восходящая звезда шоу-бизнеса билась в истерике, припав к груди Айдара, а огромный, гривастый, похожий на льва каштановый пес рвался с цепи, пытаясь выбраться из ошейника. Я задохнулась от восторга: надо же, настоящий тибетский мастиф!
— Он ее сожрал! Он ее сожрал! — рыдала Зара.
— Фу, Джойс, — крикнул хозяин дома, и пес с ворчанием улегся на снег перед своим жилищем, которое вдвое превосходило размером обычную собачью конуру.
— Да никого он не сожрал, вон она, ваша собачка, зенками сверкает… — сказала Ульяна, указав в сторону конуры деревянной ложкой, которой она размешивала в кастрюльке грибное суфле и в суете прихватила с собой.
— Где, где? — заволновалась Кончаковна.
— Да вон же, Диля, в конуре… Видишь?…
— Ага…Вижу…
Я тоже присмотрелась, и правда: в глубине собачей конуры блестел глазами йоркширский терьер.
— Пап, а как Микки в конуру-то попала? — поинтересовалась Кончаковна.
— Мы сидели в беседке, обсуждали будущий клип Зары, и вдруг Микки вырвалась у меня из рук и кинулась к собачьей будке, а я не успел ее перехватить, — виноватым голосом объяснил ей отец.
— У нее что, течка? – спросила я.
— У кого это течка? – как камчой, полоснул меня взглядом Айдар.
— У Микки, естественно, — вежливо пояснила я, стараясь сдержать рвавшееся из меня веселье.
— Нет у нее никакой течки, она просто испугалась этого монстра, — зло выпалила Зара, отлипнув от куртки своего рыцаря.
— Если бы она испугалась, — заступился за пса Егор, — то кинулась бы не к Джойсу, а в противоположную сторону. Кроме того, Джойс никогда бы ее не укусил.
— А что ж вы его на цепь посадили?
— Чтобы он к вашей Микки не приставал. Он всегда был неравнодушен к маленьким собачкам.
— Я не понимаю, что ей-то вдруг взбрело в голову лезть в собачью конуру? — заявила Зара, неожиданно успокоившись и разглядывая себя в зеркальце пудреницы.
— Да она просто от вас устала, вы ж ее по рукам затаскали, как куклу, — съехидничала Ульяна и облизнула ложку.
— Ну, знаете ли, это моя собака, и мне лучше знать как с ней обращаться. Притом йоркширских терьеров специально вывели, чтобы их дамы на руках носили, — взвилась Зара и потребовала капризно: — Дарик, ну что ты стоишь? Достань ее…
Айдар выразительно посмотрел на Егора и тот, видимо, его понял, потому что, придав лицу задумчивое выражение, сказал.
— Я боюсь, что достать из конуры вашу собачку сейчас никак не получится. Дело в том, что Джойс считает конуру и все, что в ней находится своей собственностью, и не разрешит это сделать даже мне. Поэтому давайте подождем, пока она сама не выйдет. И лучше будет, если я Джойса спущу с цепи. – И пояснил: Он не привык сидеть на привязи, ему так некомфортно.
— Надо же, ему некомфортно, — фыркнула Зара, — а мне, что, комфортно, когда эта огромная псина будет меня обнюхивать.
Но Егор, не слушая возражений гостьи, освободил ошейник собаки от замка цепи, и пес тут же от радости кинулся целоваться с хозяином, а Микки выскочила из конуры и забегала вокруг них с визгливым лаем, веселая и довольная жизнью.
— Деточка моя, — засюсюкала Зара, — иди к мамочке, — и протянула к собаке холеные руки с длиннющими, ярко фиолетовыми ногтями.
Но Микки проигнорировала призыв хозяйки и принялась заигрывать с Джойсом, припадая на передние лапы и кокетливо виляя мохнатым хвостиком.
— Айдар, ну подай же ее мне…
— Солнце мое, — Айдар, выдержки которого могли бы позавидовать античные стоики, нежно обнял звезду шоу-бизнеса за плечи, — пускай собачки поиграют. Микки же тоже нужно общение.
— Не хватало еще, чтобы она набралась блох от такого общения, — фыркнула Зара. — Как я тогда в глаза ее стилиста посмотрю?
— У Джойса нет блох, — возмутился Егор.
— Зарка, кончай сидроль, — тряхнула Кончаковна эстрадную диву за рукав норкового жакета, — у меня к тебе дело есть. Так что, давай, пошли в дом, а папуля за Микки присмотрит.
— Как скажешь, — неожиданно согласилась Зара и, поцеловав Айдара в щёчку, безропотно двинулась вслед за Кончаковной к крыльцу.
«Ни фига себе, — удивилась я, — папаша со своей пассии пылинки сдувает, а его дочурка командует ей, как своей горничной».
Проходя мимо Антона, с удовольствием, как и я, наблюдавшего дивертисмент с собачкой, Кончаковна спросила:
– Дядь Тош, а вам ваш водитель надолго нужен?
— Да нет, Диля, — улыбнулся Антон, — нам кое-что с ним из машины достать требуется. Вот и все дела.
— В таком случае, молодой человек, через четверть часа я жду вас в гостиной, — тоном, не терпящим возражения, объявила Кончаковна Юрию и скрылась с Зарой за углом дома, а бедный парень, опять залился краской.
— Экая у тебя командирша выросла, — подмигнула Ульяна Айдару.
— И не говори... Ты не поверишь, но у меня весь рекламный отдел от нее плачет. Всех затерроризировала, — с удовольствием сообщил Айдар, и в голосе его звучала неприкрытая гордость за собственное чадо.
— Да, Диля и в детстве была девочкой с управленческими задатками, — внес свою лепту Егор в обсуждаемую тему, — помните, как мы на катере по Волге ходили, и она нас по утрам будила: «Полундра, свистать всех наверх!»… Мы ее тогда еще боцманом прозвали.
— А ты вспомни, как она моими пацанами командовала, как они у нее котелки песком драили, как воду наперегонки носили, - сказала рыжеволосая Ульяна.
— Не в папу доченька пошла, не в папу… — вздохнул Айдар и, кокетливо, опустил глаза долу. — Папа — мягкий, пушистый, податливый, мухи не обидит…
— Это ты-то мягкий и пушистый? – хохотнула Ульяна, взмахнув ложкой. — Не смеши меня, акула зубастая…И вдруг, всполошившись, ойкнула: «Мамочка родная, у меня же суфле пригорает, — и с этими словами убежала в дом.
— Да, уж, мягким и пушистым тебя назвать трудно, — смеясь, поддержал Ульяну Антон. — Кстати, не ты ли, Айдарушка, скушал геймерский еженедельник «Супер игра» Марины Красновской, о чем намедни сообщили средства массовой информации?
Айдар сузил в щелочку свои черные, как уголья, глаза и бархатным голосом задушевно промурлыкал:
— Отчего же не скушать то, что плохо лежит?
Нет, точно хан Кончак…
Оставив Айдара в обществе собак, которые весело играли в догонялки, мы, прихватив с собой именинника, пошли к машине, откуда Антон и Юрий извлекли большую и тяжелую коробку.
— Двигатель «Ротакс» 582, модель 99, авиационного исполнения. Просим любить и жаловать!
Егор посмотрел на коробку и несколько даже оторопел:
— Ну вы ребята, даете…Нет слов! Именно такой двигатель я и хотел.
— Ну, тогда с днем рождения.
Мужики облобызались, и Егор сказал:
— Так. Подарок просто вопиет, чтобы его немедленно обмыли. Пошли в мастерскую.
И мы дружной вереницей вслед за Егором потянулись по расчищенной дорожке к деревянному строению с мансардой, которое было в два раза меньше основного дома, стояло в глубине участка и дружелюбно выглядывало из-за пушистых елей большими застекленными окнами.
В просторной, светлой, чистой мастерской, как и в самом доме, царил образцовый порядок. Всяческие молотки, кусачки, пилки, рубанки, дрели и прочие предметы труда были аккуратнейшим образом разложены по стеллажам и развешаны по стенам, что произвело на меня самое благоприятное впечатление: в силу своей профессии, я тоже люблю, когда инструментарий находится точно на своих местах. Наверху, в мансарде, по словам Егора, помещалось четыре гостевых комнаты. Из мастерской можно было пройти в сауну и на веранду с раздвижным от пола до потолка окном. На веранде стояло массажное кресло и располагалась большая ванна джакузи, по поводу которой Антон хмыкнул:
— Сибаритствуешь?
— А что? Могу себе позволить.
— Видишь, Лизавета, как правильные люди живут, — легонько толкнул меня плечом Антон, — напишут какую-нибудь заковыристую программку, потом пойдут в мастерскую — попилят, построгают в свое удовольствие, а потом, нырк в джзакузи, и гори все синим пламенем.
— Ну, а тебе что мешает так жить? — засмеялся Егор.
— Мне… Да, наверное, мой дурацкий характер…
В этих словах я уловила и иронию по отношению к самому себе, и тщательно скрываемую усталость, потому что знала, какую тяжесть тащил Антон на своих плечах — завод электронной техники со всеми его проблемами, многочисленным персоналом, научными разработками и непрогнозируемым будущем. И я инстинктивно взяла его за руку, чтобы он почувствовал, что в случае чего я всегда рядом. Хотя со стороны, это могло показаться смешным…
Юра, установив в указанное место ящик с двигателем, отбыл в главный дом в распоряжение Кончаковны. Егор распаковал ящик, и они с Антоном достали из него тяжелую металлическую штуковину и еще какие-то по отдельности упакованные детали. Смотреть на них было забавно, потому что в этот момент эти вполне себе взрослые дяди напомнили мне мальчишек, радующихся новой игрушке. Потом они вслух, прерывая друг друга, зачитывали инструкцию, из которой я узнала, что двигатель в стандартной комплектации весит 29,1 кг. А потом, плеснув в стаканы виски, медленно кружили вокруг недостроенной большой лодки с обрезанной кормой, и со смаком обсуждали ее, употребляя при этом непонятные мне слова — «кокпит», «клиренс», «скег», «трансмиссия», «маршевый винт». Запечатлев для истории будущую лодку и заскучав (от виски я отказалась, так как терпеть его не могу), я сообщила, что пойду, поснимаю окрестные пейзажи, и удалилась. И, по-моему, мужчины, увлеченные обсуждением потенциальных достоинств будущего плавстредства, моего ухода даже не заметили.
Топая по боковой тропинке в сторону главного дома, я обнаружила еще одно сооружение, поразившее меня своей оригинальностью. Это был деревенский сортир, сколоченный в форме островерхого шалаша из сосновых досок и обшитый с внешней стороны толью. Передняя стена и дверь у него начисто отсутствовали. Внутри, все поверхности были густо улеплены печатными платами и разноцветными компакт-дисками, сияющими радужным светом под лучами январского солнца. С боковых реек свешивались компьютерные провода, а пол был украшен ковриком из отслуживших свой срок дискет. Над толчком одна под другой были прибиты серая и черная клавиатуры, или, на языке дочери Антона, юной хакерши Анюты, «клавы».
Сортир стоял на краю усадьбы, и из него можно было обозревать дивный красоты пейзаж: заснеженное поле, окаймленное темным силуэтом соснового бора. Судя по тому, что и в доме, и в мастерской наличествовали вполне себе современные ватерклозеты, данное сооружение, видимо, было построено в первые годы освоения участка, и ныне выполняло медитативные функции.
— Любуетесь? — раздался у меня над ухом мужской голос. — Я вздрогнула, так как увлеченная съемкой этого шикарного арт-объекта, не заметила, как подошел Айдар, прижимая локтем к боку присмиревшую Микки.
— Любуюсь… Если выставить этот шедевр постмодерна на какой-нибудь выставке современного искусства – гран-при обеспечена. Остается только название придумать…
— А зачем придумывать? Вот читайте, — и Айдар ткнул пальцем на боковую стенку, где на блестящей металлической табличке золотыми буквами было выведено: «Научно-исследовательский центр гигатехнологий и инноваций Приколково».
— Злые вы, однако…
— Нет, не злые, — возразил мне Айдар и голос его стал резким, — просто не любим, когда господа чиновники тратят государственные средства на всякие завиральные проекты, вот и ёрничаем…
Я с удивлением посмотрела на своего собеседника. На миг с его лица слетела маска милого дамского угодника, и оно приобрело то жесткое выражение, с какими, вероятно, его далекие предки садились в седло, отправляясь в поход... Видимо, устыдившись своей горячности, Айдар помолчал, потом улыбнулся и вновь его голос приобрел бархатистость:
— Ладно, не будем о грустном... Рад был с вами познакомиться, Лиза, так сказать, в реале. А то раньше я знал о вас лишь по восхищенным рассказам Антона. Он говорил, какая вы замечательная, как вас обожают Анюта и уважаемая Вера Федоровна. Кроме того, я знаю, что вы умеете укрощать злых алабаев и заставляете людей видеть то, чего на самом деле нет… Вы — экстрасенс?
— Ни в коем случае. Я обыкновенный врач. Специализация — полосная хирургия. Правда, немного владею гипнозом. Но использую эту свою способность крайне редко, и, как правило, в профессиональных целях, например, чтобы успокоить пациента, снизить ему болевой порог…
Так, мило беседуя, мы двинулись по дорожке к дому.
— Позвольте полюбопытствовать, вы каждого человека можете загипнотизировать? — спросил Айдар.
— Нет, не каждого. Как правило, люди с высоким интеллектом и сильной нервной системой плохо поддаются внушению. Например, такие, как вы.
— Это комплимент?
— Нет. Это констатация факта.
— То есть, меня, например, вы не сможете загипнотизировать?
— Не знаю, думаю, это будет сложно… Осторожно, не наступите: здесь собачье дерьмо.
Айдар уже приготовившийся шагнуть вперед, свернул с пути и прошел по самому краю утоптанной снегом дорожки, старательно обходя ее центр и брезгливо поджав губы.
— Теперь оглянитесь…
Айдар оглянулся на чистую дорожку, а потом с изумлением уставился на меня:
— Но там же ничего нет… Но я же видел…? Невероятно!.. А как же по поводу моего высокого интеллекта и сильной нервной системы?
— Вы просто расслабились, и я этим воспользовалась, простите…
— Вы опасная женщина, Лиза.
— Нет, Айдар, не опасная, — я остановилась, достала из кармана сигарету, прикурила и с удовольствием затянулась. — Как каждый нормальный врач я исповедую принцип «примум нон носере», что означает — прежде всего, не вреди…
— Понятно. Тем не менее, я бы предпочел иметь вас среди своих друзей, а не врагов.
— О вас я могу сказать то же самое…
Обменявшись, таким образом, любезностями, мы пошли каждый своей дорогой — Айдар с Микки под мышкой в дом, а я знакомиться с Троицей. Правда, особых достопримечательностей в этой безлюдной деревеньке, за исключением ветряка у дома Егора, и тарелки спутниковой антенны на его же крыше, я что-то не заметила. Дорога, ведущая от кордона, заканчивалась у дома Егора, а далее начиналась белоснежная целина. И лазать в кроссовках по сугробам, чтобы запечатлеть грустные и холодные жилища, скучающие без своих хозяев, мне не хотелось. Поэтому углядев с берега пожилого мужика в белом овчинном тулупе, сидящего посреди речки на каком-то ящике с короткой удочкой в руках, я идентифицировала его как единственного соседа Егора, и отправилась знакомиться, предвкушая интересный кадр с рыбаком на фоне бора, синеющего на противоположном берегу.
— Здравствуйте. Не помешаю? — спросила я вежливо, подойдя к лунке и любуясь внушительной кучкой, брошенной на снег серебристой рыбы. Ассортимент хоть и был небогатый —окуньки да подлещики, но в самый раз для забористой ухи.
— Как же такая симпатичная девушка может мне помешать? Буду только рад приятному обществу, —приподнялся над ящиком мужик и куртуазно снял с головы меховой треух. – Честь имею представиться: Назар Максимович, откликаюсь также на Максимыча.
— А меня Лизой зовут. Мы к Егору приехали, к вашему соседу.
— Так понятно, что не ко мне. Ко мне гости в основном летом приезжают. На грибы, на ягоды да на рыбалку. Летом у меня здесь ого-го… Полон дом народа — дети, внуки, снохи. А зимой мы с бабкой кукуем вдвоем, вот-вот кусаться начнем от скуки. Хорошо хоть Егор иной раз уважит, заглянет на огонек, или Степан иногда завернет. Изредка кто из внуков на зимние каникулы сподобится приехать… А так все вдвоем…
— Вы, однако, смелые люди. Зимовать в таком отрыве от цивилизации рискованно, ближайшая больница отсюда, как мне сказали, километров в пятидесяти. Не дай бог, заболеете…
— Да мы с моей старухой пока на здоровье не жалуемся, а что касается, как вы говорите, цивилизации, так мы к ней не особо привычные — считай, полжизни по погранзаставам прокочевали. Так что, умеем обходиться малым и по шуму городскому не сильно скучаем. В златоглавую, по большим праздникам, конечно, наезжаем. Только больно уж в ней неуютно стало: улицы машинами забиты, воздух скверный, да и простору не стало: все позастроили этими человейниками… И народ какой-то странный пошел – бегает, суетится, про какое-то качество жизни талдычит… А поглядишь — живут скучно, неделю перед компьютером задницу отсиживают, в по выходным денежки в клубах да ресторанах спускают. И чего они в них только находят? Цены — ого-го, а от еды никакого удовольствия. Меня вот старш;й сын однажды завел в японский ресторан, какими-то сушами накормил, так я потом на унитазе, как орел на скале, полночи отсидел. Сын к ним ругаться пошел, а они ему, дескать, рыба свежайшая, ее утром из Японии доставили. Так из этой самой Японии до Москвы на самолете десять часов с гаком лететь! Представляешь? А они врут – свежайшая… Вот, она, свежайшая — и мой новый знакомец вскинул удочку и с ловкостью фокусника вытащил из стылой воды растопырившего красные плавники окунька. — Мы рыбку сейчас домой унесем, бабка ее почистит, уху сварит с лучком, сухим укропчиком, пшеном, картошечкой и на именинный стол подаст. Под холодную водочку горячая ушица – то, что доктор прописал…
Я сглотнула слюну, не переставая отщелкивать кадры. Назар Максимович оказался отличной «моделью»: он не обращал никакого внимания на объектив фотоаппарата и вел себя абсолютно естественно, радуясь каждой пойманной рыбешке. Потом пригласил меня домой и даже доверил нести кошелку с рыбой.
Его «бабка» оказалась симпатичной и очень приятной пожилой женщиной лет шестидесяти с гаком, как говорил мой дед. Она велела называть ее тетей Раей и, беседуя со мной, успела почистить рыбу, промыть, сложить ее в чугунок, добавить туда необходимых ингредиентов и задвинуть ухватом в устье русской печки. Чертами лица она напомнила мне девушку Глашу, хозяйничавшую в доме Егора, — такая же сероглазая и курносенькая. И когда меня пригласили к столу, чтобы выпить по рюмочке смородиновой наливки в честь знакомства, я все-таки не выдержала и спросила:
— А Глаша, с которой я познакомилась в доме Егора, часом, не ваша внучка?
Хозяева переглянулись, и тетя Рая сказала:
— Это наша дочка. Последыш… Я ее в сорок два родила, когда старший сын уже женился, и невестка была брюхатой на седьмом месяце. Стыдоба была не приведи господи…Думала, климакс начался, а тут на тебе…— и она прижала ладони к порозовевшим щекам.
— Ой, глупая ты у меня, Раиска… Чего стыдится-то? — встрял в разговор Назар Максимыч, и, ловко опрокинув в себя рюмочку темно-рубиновой настойки, лихим жестом разгладил усы, — гордиться надо, что природа тебе такой долгий бабий век подарила, да и меня своими милостями не обделила так, что я на пятом десятке такую дочку хорошую заделал…
— Да, что ты городишь-то, старый, — с неудовольствием сказала тетя Рая и весьма ощутимо толкнула в бок своего супруга. — Чего городишь? Кому интересны эти самые твои рассуждения? Иди уж лучше во двор, дровец на завтра наколи, а мы тут об женском поговорим.
— Я, конечно, переживала, пока Глашку носила, — подождав, пока за мужем закрылась дверь, продолжила Раиса, — я знала, что у ребенка от старородящей мамаши патологии всякие могут быть… Но, бог миловал: Глашенька родилась здоровой и крепенькой. И в школе хорошо училась, и колледж успешно закончила, и на работе ее хвалят: она у нас корректором в одном большом издательстве работает, — пояснила тетя Аня. Потом вздохнула и горестно подперла щеку ладонью. — А прошлым летом беда у нас случилось: приехала Глашенька к нам сюда на дачу погостить и влюбилась без памяти в этого вашего Егора...
— Ну почему же вы это считаете бедой? Егор мне показался очень приятным человеком…
— А я разве что говорю? Он нам и самим нравится — вежливый, спокойный, самостоятельный, рукастый... Правда, старше ее намного. Хотя и это вроде ничего — мужчина он здоровый, мало пьющий… Дело-то тут в другом…Дурочка-то наша взяла да сходу ему в любви и призналась, как та самая пушкинская Татьяна. А он ей ответил, как тот самый Евгений Онегин, что, дескать, хоть вы девушка хорошая и симпатичная, но жениться я в ближайшем будущем не собираюсь, а просто так в постели с вами баловаться считаю делом непорядочным. Глафира неделю проревела в подушку, потом пришла ко мне и все рассказала. Я, говорит, хочу, чтоб вы знали: я свой выбор сделала — или Егор, или никто. Буду ждать пока он не поймет, что сильнее, чем я, его никто никогда любить не будет…Хоть пять лет, хоть десять буду ждать…И оплакивать меня, мама, не надо. Я счастливая, что такого человека встретила… Вот такими вот словами и сказала, — тетя Рая опрокинула в себя рюмочку смородиновой наливки и утерла губы ладошкой. — А сейчас вот приехала к нам на новогодние каникулы, а сама второй день у Егора пропадает. Я, говорит, просто по-дружески помогаю ему подготовиться к приезду гостей. Так что, ни бойся мама, ничего личного. Но я-то, чувствую материнским сердцем, что она себе душу надрывает…
Честно говоря, я удивилась: в наше прагматичное и весьма циничное время, когда юные девы воспринимают личные достоинства своего избранника лишь в качестве дополнительного бонуса к его капиталу, машине, квартире, даче и вилле на Адриатике, такой «высокий полет» чувств показался мне слегка наигранным. Как-то не верилось, что девушка, выросшая в семье военного, настолько романтична и инфантильна, что готова годы ждать пока предмет ее воздыханий ни обратит на нее внимание, да и работа в издательстве, насколько я знаю по рассказам моего зятя Костика, к романтике и возвышенным чувствам особо не располагает…Может, просто милая девушка Глаша дурит всем голову — и родителям, и своему избраннику: решив женить на себе красивого, состоятельного и одинокого мужчину, она выбрала стратегию долговременной ненавязчивой осады, ведь ни что так не льстит представителям сильного пола, как беззаветная и бескорыстная девичья любовь, способная довольствоваться добрым словом и ласковым взглядом. И вот что интересно, знает ли Глафира о роковом романе Егора с Мариной Красновской? Но спрашивать об этом у ее родителей я посчитала лишним.
…К пяти часам дня синева сумерек окутала лесные дали, а в просторной гостиной Егорова дома все уже было готово, чтобы сесть за праздничный стол, который прямо-таки ломился от соблазнительных деревенских закусок.
Горели свечи, пылал огонь в камине. Стены были украшены в честь именинника красочными постерами с дружескими шаржами, эпиграммами, прикольными фотографиями, распечатками компьютерных программ, и различными артефактами. Меня лично, например, впечатлили акварельный портрет любимой компьютерной мыши именинника и горлышко от древнегреческой амфоры, найденное им на раскопках в Керчи, во время студенческих каникул. «Инсталляция» имела большой успех как у виновника торжества, так и у его гостей. И сияющая Диля — автор проекта — со скромным достоинством принимала поздравления. На отдельном листе было представлено поэтическое творчество именинника под заголовком «Сага о Казе-Мазе» с красивыми иллюстрациями в стиле примитивизма, также исполненными Кончаковной. Из нескольких десятков стихотворных строк я запомнила почему-то только две: «Ко мне пришла Казя-Мазя, чего-то матерно бузя»…
Дамы переоделись и блистали нарядами. Всех затмевала звезда Зара, облаченная в длинное струящееся лиловое платье с разрезом от бедра, которое подчеркивало высоту ее бюста и стройность фигуры. Розовый комбинезончик собачки Микки был также заменен на лиловый. Я тоже приоделась: надела темно-зеленую, под цвет глаз, шелковую итальянскую блузку, которую подарил мне Антон, и коричневые шелковые брюки, купленные мной по дешевке в китайском павильоне на ВВЦ. На запястье нацепила серебряный браслет моей прабабушки Рады и выглядела видимо, ничего, потому что любимый человек одобрил мой внешний вид вполне серьезным поцелуем, затащив меня в укромный уголок за лестницей.
Компания можно сказать уже томилась в предвкушении праздничной трапезы, когда за окном послышался рев снегохода.
— Стёпушка приехал, — сообщила Маша, улыбаясь, и все оживились. Егор пошел встречать брата. А мы с Антоном, нагуляв на свежем воздухе зверский аппетит, попытались в суматохе стащить с праздничного стола по ломтю буженины, но были пойманы на месте преступления бдительной Ульяной и, в наказание, отправлены на кухню разливать по кувшинам брусничный морс, куда как раз ввалились с рюкзаком и пакетами братья Чертковы. На пышной бороде Степана горели бусинки растаявшего снега, и был он похож на доброго деда Мороза, явившегося к детишкам с рождественскими подарками…
— Снег пошел, к ночи завьюжит… Вовремя я до вас добрался… А мужики из «Ганимеда» так и не приехали. Видимо, прогноз погоды их разочаровал, — сообщил Степан, доставая из рюкзака увесистый кабаний окорок. — Это тебе, Егор, презент от моей тещи к праздничному столу. Собственноручно коптила в печи на ольхе и можжевельнике.
— Отлично! Щас мы его и продегустируем…
Застолье получилось душевным. Были продегустированы и кабаний окорок, и восхитительная уха от тети Раи, и дивные соленые рыжики с укропчиком, и ароматный жульен из белых грибов, и розовое нежное сало под водочку, настоянную хозяином дома на смородиновых почках; и заливной судак, и упругий, с чесночком холодец, и многослойная кулебяка, и салат «оливье» (как же без него, родимого!), и домашние кровяные колбаски, и соленые огурчики-помидорчики, и хрусткая квашеная капуста, и горячая рассыпчатая картошка с маслицем, и прочие деревенские вкусности.
И были тосты. И были песни… И восходящая звезда шоу-бизнеса Зара, подражая Мэрелин Монро очень даже неплохо промурлыкала «хэппи бёсдей ту ю». И Ульяна с мужем душевно спели дуэтом визборовскую «Милая моя, солнышко лесное», и Назар Максимович зажигательно исполнил «Чунгу-Чангу», и все с энтузиазмом подхватили припев — «что за остров, что за остров, жить на нем легко и просто…». И Степан, взявший на себя обязанности тамады, был неотразим. И шофер Юра поразил всех, когда, по просьбе Антона, сильным роскошным баритоном спел, аккомпанируя себе на гитаре, старинный цыганский романс «В час роковой, когда встретил тебя»… И что интересно, во время пения парень совсем не краснел и не смущался… А вот Кончаковна густо покраснела, когда выпевая слова: «вся ты любовь, вся — мечта», Юрий кинул на нее быстрый, и я бы сказала, обжигающий взгляд.
Дамы аплодировали и требовали, чтобы Юрий спел еще, но Егор объявил, что второе отделение праздничного концерта в его честь состоится несколько позже, а сейчас пришло время жарить шашлык на свежем воздухе и устраивать фейерверк.
Народ загомонил и начал вставать из-за стола.
— Ну и как тебе наша компания? — спросил Антон в прихожей, помогая мне надеть куртку и ботинки.
— Компания классная, и я буду счастлива, если меня примут в нее в качестве кандидата с испытательным сроком.
Я не кривила душой: мне понравились и друзья Антона, и родители девушки Глаши, и даже звезда Зара, которая, когда забывала корчить из себя гламурную диву, становилась вполне себе симпатичной девчонкой. И я чувствовала себя легко и свободно в доме Егора, словно была сто лет знакома со всеми этими людьми, которых узнала всего лишь несколько часов назад.
– Считай, что тебя уже приняли, естественно, по моей протекции, в действительные члены. И даже без испытательного срока, – и, притянув к себе, Антон поцеловал меня в шею.
– Обещаю оправдать высокое доверие вашей честной компании… Кстати, а почему ты мне никогда не говорил, что Юрий так замечательно поет?
— Боялся конкуренции, — усмехнулся Антон, и в глазах его заплясали веселые искорки. — Парень кровь с молоком, красавец писаный, да еще и обладатель оперного голоса. Дамы в таких карузо-паваротти моментально влюбляются. А я кто против него? Немолодой носатый полу-еврей весьма сомнительной внешности, обремененный многочисленным семейством…Так, кажется, меня твоя баба Моря характеризует…
— Ну, если учесть, что моя обожаемая бабуля описывает меня своим подругам как одинокую старую деву, чокнутую на работе и не к чему другому не приспособленную, как только живых людей потрошить, то мы с тобой вполне себе замечательная пара, — сообщила я любимому человеку и чмокнула его в выдающейся нос.… — Кроме того, твой Юра подходит мне только в роли младшего братишки. Кстати, ты обратил внимание, что он с разбега запал на Дилю…
— А мне показалось, что это она на него запала…
Когда мы, галдя, вывалились всей компанией на веранду, я заметила, что на улице значительно потеплело. Было очень тихо, волшебно красиво, а с ночного неба медленно падали пушистые снежинки, превращаясь в лучах мощного фонаря над крыльцом в трепещущую стаю зимних бабочек. Все направились в беседку, перед которой стояла внушительная печь-мангал, где уже жарко мерцали уголья, и дымный аромат запекающегося мяса тек такой густой струей, что Джойс, улегшийся возле печи, пускал слюни, с обожанием взирая на Степана, колдующего над шампурами.
И вот когда первые порции шашлыка были уже готовы, и народ, сгрудившийся в беседке вокруг накрытого стола, под призывы Ульяны (давайте-ка быстренько есть, пока горячее!), разбирал шампуры с мясом, со стороны дороги через снежную пелену пробился свет автомобильных фар.
— Братишка, ты, что, еще каких-то гостей ждешь? — спросил Степан.
— Да нет, — пожал плечами именинник, — все наши здесь. Может, это ты кому-то понадобился?
— Вряд ли... Если что, мне бы тесть позвонил…
Через пару минут в распахнутые ворота вкатился шикарный внедорожник «дискавери» и остановился на площадке перед крыльцом. Первым из машины вышел упитанный джентльмен лет тридцати в широком пальто из верблюжьей шерсти, узких брюках-стрейнч, обтягивающих мощные икры, и солдатских берцах. Объемный узорчатый шарф, с художественной небрежностью обмотанный вокруг шеи, подчеркивал оригинальность его прически: под ноль остриженные виски и затылок, а на темени — густая ровная поросль цвета молодой травы, забранная резинкой в пучок. Следом за ним выскочил водитель, худенький парнишка, упакованный в косуху и кожаные брюки, и распахнул дверь автомобиля перед сказочной красоты дамой в собольем жакете и с букетом роскошных орхидей в руках.
— Братишка, это же Марина собственной персоной, — удивился Степан, поправляя на жене пуховой платок.
— Вижу, — ответил негромко Егор, — только не понимаю, с чего это вдруг...
И, взглянув на его напряженное лицо, я догадалась, что именно эта женщина и есть предмет давней страсти Егора. Ух ты, как интересно! И я тут же схватилась за фотокамеру, выполняя добровольно взятые на себя обязательства штатного летописца праздничного вечера.
— Для безутешной вдовы Мариночка слишком хорошо выглядит, — задумчиво проронил Айдар, глядя на вышедшую из машины красавицу.
— Вот ведь принесла нелегкая, — вздохнула Ульяна у меня за спиной.
— Уля, перестань. Мариша приехала поздравить Егора с днем рождения… Что здесь плохого? — устыдил фельдшерицу супруг.
— Могла поздравить по телефону, — отрезала Ульяна. — Опять будет ему нервы мотать, пока следующего богатого папика не встретит.
— Господи, ну зачем ей сейчас это? Ведь её покойный супруг, как говорят, ей половину состояния оставил… И приехала Мариша просто по зову сердца.
— А ты уверен, что оно у нее есть? — фыркнула Ульяна.
— Мать, глянь, какая невозможная красавица, мне бы лет так надцать скинуть, — мечтательно протянул пьяненький Назар Максимыч и тут же умолк, почувствовав толчок в бок, которым его наградила тетя Рая.
Диля, бегло взглянув на роскошную даму, задержала свой взор на ее спутнике и дернула за рукав звезду Зару, которая, поглядев на приезжих, вдруг изменилась в лице и выпустила из рук Микки, отчего собачка шлепнулась на пол беседки и обиженно взвизгнула.
— Слышь, я этого, с газоном на голове, однажды в «Модном приговоре» видела. Ты его, случайно, не знаешь?
— Что? – рассеяно спросила «звезда».
Кончаковна повторила вопрос.
Ну, знаю, — помолчав, буркнула Зара. — Это Стив Юргенс, знаменитый стилист и имиджмейкер. Работает только с супербогатыми клиентами. Год назад реставрировал «шальную императрицу».
Тем временем прекрасная дама, легко поднявшись по ступенькам беседки, подошла к хозяину дома и протянула ему орхидеи.
— Здравствуй, Егор… Не ожидал такого сюрприза? — голос у Марины оказался под стать ее внешности: очень красивый, грудной, прямо-таки виолончельный.
— Не ожидал… Правда, Степа говорил, что к нему сегодня твой зам должен был приехать на охоту, но почему-то не приехал…
— Приехать он не мог, так как укатил с семейством в Бразилию, где много диких обезьян. Это я попросила его заказать на кордоне гостевой дом... Оцени, три часа на машине, чтобы поздравить старого друга, который даже не удосужился пригласить меня на свой день рождения… Но я не гордая. Сама приехала…
— Я польщен, Марина! И рад. Честно…
— И я очень рада, что ты рад. Предлагаю по этому поводу выпить. У меня для тебя есть небольшой презент… Степан, — обратилась дама к леснику, — помоги, пожалуйста, Лине принести корзину из багажника…
Девушка-водитель, которую я сперва приняла за парнишку, открыла багажник. Степан достал из него большую плетеную корзину, наполненную бутылками шампанского с золотыми этикетками. И через несколько минут празднично захлопали пробки.
— Ух ты, «Вивье Клико», коллекционное, высокий класс, — восхитился Владимир, наблюдая, как его бокал наполняется искрящимися пузырьками.
— Не переусердствуй, Вовчик, — прошипела ему в ухо супружница.
— Масик, я уже давно не злоупотребляю, — обидчиво ответил тот…
Марина подняла бокал, и, сияя лучистыми очами, произнесла тост:
— Друзья, я хочу выпить за здоровье талантливого программиста, красивого мужчины и замечательного человека, за рыцаря без страха и упрека, обладающего уникальной способностью притягивать к себе людей и дарить им свое сердечное тепло, снисходительно прощая ошибки и прегрешения. Желаю тебе всего самого лучшего, что есть на этом свете, дорогой Егорушка!
— Спасибо, Марина, — улыбнулся Егор, и они чокнулись. И все присутствующие сразу зашумели и зазвенели бокалами.
— Так… Муж помер, и вдова заговорила о своих ошибках, — сквозь зубы прошипела Ульяна.
— Ну что ты, Уля, в самом деле, успокойся уже…
— Да не терплю я этот театр одной актрисы…
— Боже, как пафосно, — выслушав тост, закатил глаза Стив Юргенс, представленный Мариной, как ее добрый друг и гениальный стилист. Отхлебнув глоток эксклюзивного шампанского, он воззрился на Зару слегка подведенными глазами в накрашенных ресницах:
— Слушай, а я тебя где-то раньше видел…Дай подумать…Ну да, ты же у Ирки пляшешь… — И он назвал громкую фамилию вечно молодой дивы шоу-бизнеса. — То-то я смотрю, физиономия знакомая…И чего ты здесь, детка, делаешь среди этих убогих? Папика богатого высматриваешь?
И тут я увидела, как у стоящего рядом с Зарой Айдара окаменели скулы, а глаза полоснули стилиста мрачным тяжелым взглядом. И мне, вдруг, явственно послышался над ухом жесткий посвист камчи.
Назревающий конфликт предотвратила умная Кончакова. С возгласом: «А сейчас мы быстренько устроим праздничный фейерверк!», — она потянула за собой из беседки отца, прихватив по дороге Юрия.
И был фейерверк под радостные вопли и пенную вдовушку Клико. А потом откуда-то прибежал хлесткий ветерок и всем сразу же захотелось в теплый дом, и чтобы поближе к камину.
Пока народ передислоцировался, я прошла за угол веранды-гульбища, чтобы в одиночестве выкурить сигарету и разложить по полочкам в слегка одурманенной шампанским голове свежие впечатления.
Приезд красавицы Марины, как мне показалось, внес некоторый диссонанс в компанию: дамы, в массе своей, несколько увяли, а джентльмены, наоборот, приосанились. Красавец Юра, увидев Марину, сильно побледнел, напрягся и как-то скованно отвечал на вопросы теребившей его Кончаковны. Глаша, с того самого момента, как Марина поднялась в беседку, тихо задвинулась за спину матери, поглядывая оттуда на Егора глазами побитой собаки. Ульяна, нарочито небрежно поприветствовав гостью и ее свиту, после пары тостов загребла водителя Лину и, не забыв прихватить своего супруга, увела девушку в дом, чтобы, по ее словам, «накормить по-человечески».
И только Маша, погруженная в свое предстоящее материнство, восприняла приезд Марины с отрешенной доброжелательностью. Заботливо укутанная мужем в тулуп, она светло улыбалась гостье и спрашивала ее, не устала ли та с дороги.
Я еще не успела выкурить сигарету, как услышала приближающиеся шаги и голоса, принадлежавшие хозяину дома и Марине.
— Не нужно было тебе приезжать сюда...
— Почему? Ты же сказал, что ты мне рад?
— Рад, конечно. Только зачем ворошить прошлое?
— А я и не собираюсь его ворошить. Просто я всегда помнила твой день рождения. Кроме того, я знала, что у тебя никого нет. Ведь эта глупая девчонка, что надулась на меня, как мышь на крупу, как я понимаю, не в счет?
— Ее не трогай, она здесь ни при чем…
Я, как приличный человек, хотела сразу выйти из-за угла, чтобы не быть заподозренной в преднамеренном подслушивании, но зацепилась капюшоном куртки за какой-то крюк и пока отцеплялась, невольно слушала дальнейший разговор.
— А что при чем? Ты свободен. Я тоже уже свободна… И, действительно, зачем ворошить прошлое. Нужно жить здесь и сейчас. И именно сейчас я приехала к тебе с тем, чтобы поздравить тебя с днем рождения и начать все с чистого листа. Если ты помнишь, когда-то мы с тобой собирались пожениться…
— Да, но ты вышла за Красновского.
— Да, вышла, потому что была молодой и глупой…
— Ты никогда не была глупой, Марина, ты всегда была умной и расчетливой.
— Расчетливость –- это и есть глупость, Егор. И я, правда, любила тебя, но тогда, кроме любви, ты не мог дать мне того, чего я хотела. А я, дурочка, хотела бриллиантов, хотела, отдыхать на Биарицце, носить платья от кутюр, по субботам летать в Ла Скалу или в Венскую оперу, иметь собственную виллу на Лазурном берегу. И я все это получила. Кроме счастья. И даже наличие любовников ничего не могло изменить.
— Как-то ты так легко обо всем этом говоришь.
— Почему нет? Брак красивой, образованной девушки с богатым пожилым человеком — это, прежде всего, обоюдовыгодная сделка. Когда мы поженились, Красновский был уже сильно не молод, с утра до ночи занят своим бизнесом, и ему вполне хватало того, что я прекрасно исполняла свои обязанности хозяйки дома, и он никогда не лез в мою личную жизнь.
— Не ожидал, что ты настолько цинична…
— Это не цинизм. Это суровая правда жизни. Сейчас я богата, одинока и совершенно свободна… И я прошу тебя взять меня замуж. Если хочешь, я перепишу на тебя свое состояние, а оно, судя по завещанию моего почившего супруга, очень даже приличное …
— Ты что, меня покупаешь?!
— Не покупаю. Я просто хочу, чтобы ты был со мной. Все время был со мной… Все эти годы я любила тебя. Я всегда знала, где ты и как ты. И я всегда ловила момент, чтобы увидеть тебя.
— Поэтому мне и пришлось уехать сюда, в деревню.
За углом на некоторое время замолчали, а я затосковала и задумалась о том, как выйти из этой дурацкой ситуации без моральных потерь… Не перелезать же через перила и не прыгать в сугроб в самом деле…
— Егорушка, ну, пожалуйста, пожалей меня и прости… Я уже давно поняла, что наличие бриллиантов в жизни женщины – это не главное. А главное, это засыпать в постели в обнимку с тем, кого ты любишь.
— Мариш, давай оставим эту тему… Пойдем-ка лучше в дом, а то гости без хозяина соскучились…
— Почему оставим? Я специально приехала к тебе, чтобы сделать тебе предложение. Да, я виновата перед тобой. Но я люблю тебя, и всегда любила. И я на все пойду, чтобы стать твоей женой. И учти, если ты откажешься на мне жениться, то тогда Степан узнает всю правду про будущего ребенка.
Далее последовал звук сочной пощечины.
— Ты этого не сделаешь! Никогда не сделаешь!
— Сделаю. Потому что я хочу выйти за тебя замуж и борюсь за тебя всеми возможными способами…Да, я богата. Но по ночам я вспоминаю, как мы целовались в Нескучном саду, и рву зубами подушку… Егорушка, не заставляй меня быть подлой дрянью…
— Как ты узнала?
— Вручила ценный презент одному топ-менеджеру из института акушерства.
— Учти, Марина. Если ты Степану хоть слово скажешь, или если хоть кто-нибудь что-нибудь узнает, я задушу тебя собственными руками.
— А если ты на мне женишься, клянусь, что никто никогда ничего не узнает…
Закрыв непроизвольно распахнувшийся рот, я сглотнула слюну и потянулась за новой сигаретой. Ну, ни фига себе, какие тут страсти кипят…
— Ладно, Марина. Давай обговорим все завтра на трезвую голову… А сейчас пойдем в дом…
Я послушала, как удаляются шаги, потом еще некоторое время постояла на террасе, переваривая в голове услышанное и наблюдая, как густые хлопья снега начинают превращаться в капли ледяного дождя.
Когда я повернула за угол веранды, то чуть не столкнулась с Антоном.
— А я тебя потерял… Там меня дамы танцами терзают, а ты тут в одиночестве природой любуешься.
Я потерлась щекой о его руку, лежащую на моем плече.
— Знаешь… так много новых впечатлений, что я бы с удовольствием завалилась в койку. Думаю, хозяин на нас не обидится …
— Лучшая твоя идея за сегодняшний день, полностью ее поддерживаю…
И мы, обнявшись, отправились в выделенную нам горенку на втором этаже. Поднимаясь по отполированным ступенькам деревянной лестницы, я, мысленно пережевывала услышанное на веранде и вдруг вспомнила, как изменилась в лице Зара, увидев новых гостей. Неужели из-за встречи с этим модным имиджмейкером? Может, он знал о ней такое, что могло бы повредить ее отношениям с Айдаром? А что? Вполне возможно. Ведь, недаром говорят, что в каждой избушке свои погремушки…
…Странно, но я долго не могла заснуть. Казалось бы, ранний подъем, три часа дороги, лыжная прогулка по заснеженному лесу, сидение за столом, вдова Клико, свежий воздух, занятие любовью – все это должно было отключить голову и способствовать крепкому спокойному сну. Но не тут-то было. Я тупо пялилась на сосновые потолочные балки, присушивалась к долетающему до меня бархатному баритону Юрия, выпевавшему «горные вершины спят во тьме ночной», и тихо завидовала Антону, мирно похрапывающему рядом. Что-то не давало мне уснуть и, почему-то, было тоскливо и муторно на душе.
Конечно же, меня тревожило, что Милочка на сносях, а меня нет рядом, но она вполне здоровая женщина, и роды ей предстоят не первые, а уже четвертые, и все предыдущие прошли, как говорится, без сучка и задоринки, так что волноваться особо не о чем. Конечно же, я переживала за бедного Персика, оставленного мною в окружении малолетних хулиганов, но я знала, что Анюта – человек ответственный и поэтому ничего плохого с моим котейкой не случится. Ну, да несчастная диссертация как зависла на 78 странице, так там и обитает, но ведь я же уже дала себе слово, что до конца месяца доберусь до сотой.
Честно говоря, до причины своей бессонницы я так и не докопалась. Поэтому, бросив это неблагодарное дело, я просто перекладывала в голове картинки прошедшего дня: вот рысь Нюшка жмурится от сорвавшегося с ветки снега… вот звезда Зара взлетает на стул… вот Назар Максимович подсекает трепещущего окунька… вот с роскошным букетом орхидей идет по снежной дорожке сказочно красивая Марина и фиалковые глаза ее смотрят вопрошающе и тревожно. И что-то не так с этими глазами; слишком уж у них расширенные зрачки…
…Когда я все-таки уснула, мне приснился совершенно дурацкий сон. Будто бы сижу я на речке над лункой и ловлю рыбу. На берегу стоит красавица Марина и приветливо машет мне рукой. А по льду от берега идет ко мне Машуня и несет начищенный до слепящего блеска самовар. И я хочу сказать ей, что в ее положении категорически нельзя таскать тяжести, но почему-то не могу произнести ни слова. И вдруг лед начинает под ногами Машуни трескаться и проседать и она, неуклюже замешкавшись, проваливается в разверзавшуюся под ней полынью. Марина показывает на Машу пальцем и радостно хохочет, заливается. «Вот, стерва» — думаю я, бросаю удочку и бегу спасать Степанову жену, но поскальзываюсь, падаю, по инерции еду на животе к кромке льда и протягиваю женщине руку. Маша судорожно вцепляется в нее, и я с ужасом чувствую, как она стягивает меня вслед за собой в полынью, а рука у нее холодная-холодная. Но я напрягаю все силы и вытаскиваю ее на лёд…
…Когда я открыла глаза, передо мной, упершись передними лапами в край кровати, стояла Микки, тыкаясь мне в руку холодным носом и поскуливая.
— Ты что тут делаешь? — спросила я шепотом собачонку. Та, видя, что я проснулась, радостно взвизгнула и отчаянно замахала хвостом.
— Я так понимаю, что тебе приспичило выйти на улицу, и ты решила, что кроме меня, тебе попросить некого…
Осторожно, чтобы не разбудить Антона, я выбралась из постели, скоренько облачилась в джинсы и свитер и босиком спустилась на первый этаж, стараясь не наступить на вертевшуюся вокруг моих ног Микки.
В поисках своей обувки, мне пришлось включить свет в холле. На часах было уже полвосьмого утра, но полная тишина в доме свидетельствовала, что народ еще дрых после бурно проведенного вечера.
Когда я распахнула входную дверь, Микки пулей вылетела во двор и тут же уселась около крыльца справлять малую нужду. Завершив дело, энергично расшвыряла снег задними лапами и, весьма довольная собой, кинулась обнюхивать ступеньки беседки. Героически решив не курить до завтрака, я сосредоточилась на любовании природой, превращенной обильным снегопадом и ледяным дождем в волшебное царство, льдисто мерцающее в свете утренних звезд. Ели приседали под тяжестью пышных боярских шуб. Ветви берез, все в ледяных жемчугах, обреченно клонились долу. Было очень тихо, очень торжественно, и казалось, что само время остановилось, наслаждаясь дивной красотой предрождественского утра.
Вдруг со стороны мастерской я услышала женский крик. Он, взорвал тишину, и время, выйдя из спячки, побежало быстро-быстро.
Я ринулась к флигелю по занесенной снегом, еле обозначенной тропинке, давя хрусткий наст и проваливаясь по колено в снег. Микки, с радостным лаем, крутилась вокруг моих ног, решив, что добрая тётя устроила для нее веселую игру. И мне пришлось схватить собачонку на руки, чтобы ненароком не наступить на нее. Когда я, запыхавшись, подбежала к гостевому дому, то увидела Машу, сидящую в сугробе перед верандой с джакузи. Перед ней на коленях стоял полуодетый Степан в тельняшке и камуфляжных брюках, тормошил жену за воротник тулупа и, заглядывая ей в лицо, повторял:
— Машунечка, тебе плохо? Скажи…Тебе плохо?.. Тебе больно?..
Но Маша мычала, что-то неразборчивое и широко распахнутыми, как у сомнамбулы, глазами, пристально смотрела на джакузи, из которой струился мягкий теплый свет. Этот свет выхватывал из темноты пустой бокал на бортике джакузи и шелковый синий халат-кимоно с золотыми драконами, наброшенный на спинку массажного кресла.
На пушистом коврике перед ванной валялась купальная простынь и пустая бутылка из-под французского шампанского «вдова Клико».
— Что случилось? — кинулась я к Степану и Маше, отбросив в снег жалобно взвизгнувшую Микки.
— Не знаю… Я услышал ее крик. Прибежал… А она здесь в сугробе… Лиза, я не знаю, что с ней, — в голосе могучего лесника сквозили страх и растерянность...
— Там, там... — шептала Маша, указывая рукой на веранду, и ужас был написан на ее бледном, как смерть, лице.
— Подождите. Сейчас все выясним, — я взбежала по обледенелым ступенькам на веранду, прошла через открытую раздвижную стеклянную дверь, припорошенную снизу снегом, и вздрогнула, потому что Микки, следовавшая за мной, вдруг резко затормозила, плюхнулась на попу и тоненько завыла, подняв мордочку к светлеющему небу. Цыкнув на собачонку, я заглянула в джакузи. Увиденное заставило меня отшатнуться: под тонкой корочкой льда в мутной воде лежало освещенное подсветкой прекрасное, но безнадежно мертвое женское тело.
Мне пришлось немного помолчать, прежде чем я овладела своим голосом.
— Степан, подойди сюда.
Лесник бережно посадил Машу на ступеньку веранды, подошел ко мне и заглянул в джакузи. Увидев тело, он охнул, длинно выматерился, а потом покачал головой.
— Мать честная… Это что ж такое… Она, что, захлебнулась?!
— Не знаю, трудно сказать…Нужна экспертиза…
— Ну, блин… Что делать-то? Может, ее достать?..
— Боюсь, это уже не поможет… Надо звонить в полицию.
— Да, конечно, — засуетился Степан, охлопывая себя по карманам брюк в поисках мобильника.
— Только сначала уведи жену и попроси Ульяну измерить ей давление и дать по тридцать капель валерьянки и пустырника. У Маши шок, а в ее положении это опасно. И позови сюда Антона и Егора. И еще. Не говори пока никому о том, что случилось…
Лесник, надо отдать ему должное, без лишних разговоров подхватил жену на руки и понес в дом. А я осталась на веранде один на один с тем, что еще несколько часов назад было красавицей Мариной Красновской...
— Я услышала, что здесь кто-то кричал. Это вы?
Я вздрогнула. Перед террасой, задрав голову вверх, стояла полусонная Лина в кожаной куртке на меховой подстежке, надетой поверх длинной хлопковой майки, и кроссовках на босу ногу.
— Нет, не я. Это Маша кричала.
— Что-то случилось?
— Случилось. Там, в джакузи, Марина. И она мертва.
— Вы шутите? — криво улыбнулась Лина, не делая попытки подняться по ступенькам к джакузи.
— Не шучу.
Лина пристально посмотрела на меня и, видимо, наконец, до нее дошло, что я абсолютно серьезна. Она осторожно поднялась по заслеженным ступеням на веранду и подошла к джакузи.
— Господи, зачем она это сделала?! Зачем?..
И в голосе девушки прозвучала такая жуткая тоска, что я, честно говоря, немного удивилась: так можно убиваться только по очень дорогому для тебя человеку.
Я приобняла ее за плечи и отвела от ванны с телом Марины.
— Лина, пожалуйста, постарайтесь успокоиться. Сейчас, чем меньше эмоций, тем лучше. У вас с собой есть что-нибудь успокаивающее?
— Нет, — отрицательно мотнула головой девушка.
— Тогда оденьтесь и идите в большой дом. Попросите Ульяну накапать вам пустырника. И берегите силы…Они вам еще пригодятся.
Минут через пять после ее ухода я из-за елок увидела бегущих ко мне Антона, Юру, Егора и сопровождавшего их Джойса. Не добежав до веранды несколько метров, пес вдруг затормозил, заскулил, шерсть у него на холке поднялась дыбом, а хвост поджался.
— Лиза, что случилось? — схватил меня за руку Антон. — Степан промычал что-то невразумительное и велел бежать к тебе… Встретили на дорожке Лину, она плачет и ничего не говорит.
— Плохое случилось… — и я кивнула головой в сторону джакузи…
На увиденное мужчины отреагировали по-разному. Антон, сурово сдвинув брови, поиграл желваками и произнес: «Ужас какой…». Юрий жутко побледнел и резко повернувшись спиной к джакузи, спустился по ступенькам в сад. Егор схватился за голову, прошептал: «зачем она это сделала?» и стоял столбом, пока Антон не увел его в мастерскую. Минут через пять Антон вернулся на веранду, уже один, но с початой бутылкой виски в руках.
— Уйдем отсюда, — и я поняла, что ему в присутствии трупа сильно не по себе.
Мы спустились со ступенек в заснеженный сад, где стоял обалдевший и какой-то пришибленный Юра с выражением недоумения и растерянности на красивом лице.
— Ты как? — спросил меня Антон.
— Нормально, только выпить хочется…
— Из горла будешь?
— Буду…
Сделав пару больших глотков, он протянул бутылку мне.
Я терпеть не могла виски, но тут ухватилась за бутылку, как за спасательный круг. Глотнула пахнущую сивухой жидкость и передала бутылку Юре.
— Выпей, полегчает.
— Спасибо, я за рулем, не могу.
— Выпей, я отвечаю, — распорядился Антон.
— Хорошо, спасибо. — Юра отхлебнул виски и вернул бутылку мне.
— Слушай, а как ты-то здесь оказалась? Я проснулся — тебя нет, пошел на кухню кофе сварить, а тут Степан вбегает сам не свой и ничего толком не говорит. Велел только разбудить Егора и бежать к тебе.
— Я Микки выгуливала. Зара ее, видимо, в коридор выставила, чтобы спать не мешала…А у нас дверь была неплотно закрыта… ну она и просочилась. Я вывела ее на улицу, постояла у крыльца и вдруг услышала женский крик со стороны флигеля… А вы ничего не слышали?
— Нет, в доме не было слышно…
— Хорошо. А то я испугалась, что все сюда сбегутся…
— Кто-нибудь позвонил в полицию? — спросил Антон.
— Степан должен позвонить, — ответила я.
— Понятно, — кивнул Антон и обратился к Юре. — Мы пока побудем здесь, а ты иди в дом и проследи, пожалуйста, чтобы никто из женщин сюда не прибежал. Истерики сейчас не к чему.
— Антон Зиновьевич, — заартачился парень, — извините, но я, прежде всего, должен обеспечивать вашу безопасность…
— А мне ничего не грозит. Кроме того, со мной Лизавета Петровна, а она, знаешь ли, для меня лучший охранник на свете.
— Вы все шутите…
— Не шучу… У меня были возможности в этом убедиться. Давай выполняй поручение.
— Слушаюсь, — нехотя процедил Юра и, прежде чем уйти, спросил у меня:
— А с Мариной Евгеньевной, что случилось, сердце?
— Не знаю, Юра. Тут нужен судмедэксперт…
— Понятно… Ну я пошел.
Я проследила, пока Юрина спина скроется за стеной елей, потом достала из пачки сигарету:
— Тоша, тут вот какое дело… Пока я вас ждала, я обнаружила на шее у Марины странгуляционную борозду.
— Ты хочешь сказать, что Марину задушили?!…Но это же невозможно…— Антон от изумления потерял дар речи и замотал головой, словно отгоняя от себя мои слова.
— Я ничего не хочу сказать, но факт остается фактом: кожа на шее повреждена таким образом, что можно говорить об удушении, хотя ярко выраженных общеасфиксических признаков смерти я не заметила. Тут нужен судмедэксперт.
Я решила пока не делиться с Антоном тем, что я услышала вчера вечером на террасе, когда пыталась отстегнуть капюшон куртки от крюка. Потому что он мог сделать из всего этого какие-нибудь преждевременные и неправильные выводы. Ведь, я по себе знала, что, разозлившись, можно сказать все, что угодно. Случалась, я кричала на нашкодившего Персика, что убью его, но это был всего лишь речевой оборот. Или, когда мои малолетние племянники, Гришка и Мишка, однажды тюкнули мой мобильник молотком, проверяя его на прочность, я пообещала оторвать им руки… И угроза Егора убить Марину тоже могла быть речевым оборотом, хотя, кто его знает… В моей памяти эта фраза сохранилась, как вырубленная в граните: «Если ты Степану хоть слово скажешь, и, если хоть кто-нибудь что-нибудь узнает, я задушу тебя собственными руками».
И хотя я смутно догадывалась, о чем не должен был знать Степан, но пообещала себе вначале прояснить ситуацию до конца, а потом уже передать Антону содержание вчерашнего разговора Егора с Мариной... На душе у меня стало уныло и противно, и я с отвращением вспомнила свой сон. Он оказался в руку, хотя наяву беда случилась как раз с Мариной, а не с Машей.
— Вот такие вот дела…— Я достала из пачки новую сигарету, а Антон, думая о чем-то своем, автоматическим движением поднес к ней зажигалку.
— Ну, допустим, ты права. Допустим, Марину задушили. Но я представить себе не могу, кто это мог сделать? Здесь же были все свои…Люди, которых я знаю многие годы… И потом, ведь никто из них даже не предполагал, что она сюда приедет. А из новых людей были только соседи Егора, которые до вчерашнего дня о ней слыхом не слыхивали, ее друг — этот смешной стилист, и эта девушка-шофер Лина…Я так и не понял ее статуса: то ли компаньонка, то ли секретарь... Имиджмейкеру убивать Марину не было никакого резона: он на ней зарабатывает очень нехилые деньги. Что касается компаньонки, вполне допускаю, что хозяйка допекла ее своими капризами, но не до такой же степени, чтобы задушить свою благодетельницу. Легче уйти… Единственное разумное объяснение — это совершил кто-то чужой… — И Антон вопросительно посмотрел на меня, — помнишь, Степан вчера на кордоне говорил про каких-то черных лесорубов, которые собирались ему мстить?
— Мстить Степану, задушив давнюю любовь его младшего брата, это как-то слишком изысканно… Ты мне лучше скажи вот что: у Марины в бизнесе враги были?
— А как же в нашем деле без врагов, — усмехнулся Антон. — Конечно, были, но это были враги, скорее, ее покойного мужа, те, которым он, так или иначе, перешел в свое время дорогу. Но в нашем айтишном цивилизованном бизнесе убийства не культивируются… Во всяком случае, я ни одного не могу назвать. Тут применяют другие методы… Вспомни, как ты Алису выручала…(Антон имел в виду историю неудавшегося похищения своей младшей дочери, организованного эксцентричной супругой его конкурента и предотвращенного мною по счастливому стечению обстоятельств). Рейдерство также случается, программы воруют. Но убийство… Такого пока не было… И притом, зачем киллеру тащиться за 250 верст от Москвы, когда он мог, при желании, содеять злодейство, грубо говоря, не отходя от кассы? Нелогично это как-то…
— Твоя правда… Нелогично.
Из-за елей послышался зов: «Микки, Микки», и к веранде подошел чуть запыхавшийся от ходьбы Айдар:
— Вот ты где, горе мое, — обратился он к йоркширскому терьеру, который притулился у лохматого бока Джойса, — я тебя по всей усадьбе ищу… А вы что здесь делаете с утра пораньше? Продолжаете праздновать, — кивнул он в сторону бутылки с остатками виски, которую Антон держал в руке.
— Нет, нервишки успокаиваем... Тебе что, Степа ничего не сказал?
— Да я его и не видел… Я Микки пошел искать. Эта паршивка куда-то запропастилась, а Зарочка проснулась, занервничала и потребовала ее найти…
Когда я сообщила ему, что произошло, Айдар явно растерялся, полез в карман за платком, долго протирал им очки, потом снова водрузил их на нос.
— А какова причина смерти? — спросил он меня, с опасением глядя в сторону джакузи и не делая попыток приблизиться к веранде.
— Пока неизвестно. Судмедэксперты скажут.
— Но Лиза кое-что углядела, — сказал Антон и посмотрел на меня.
Мне пришлось снова рассказать про странгуляционную борозду, и пока я говорила, лицо Айдара менялось, и вместо добродушного куртуазного джентльмена я опять увидела перед собой жесткого и хитроумного хана Кончака.
— Если это убийство, то все очень плохо. Допросы… следствие… Море крови выпьют… Да и пресса такую волну поднимет, мало не покажется. Особенно в свете последних событий, когда ты только что перехватил у нее госзаказ, а я прикупил «Отличную игру». Полоскать наши фамилии и наши фирмы будут на каждом углу. А такой, с позволения сказать, пиар бизнесу очень вреден… Короче, сидим в дерьме по уши… Давай-ка думать, как из него с минимальными потерями вылезти.
Пока Айдар сетовал на судьбу, ни одним словом не выразив своего сочувствия в адрес несчастной женщины, чье мертвое тело, лежало в джакузи в десяти шагах от него, вернулся Степан и сообщил, что дозвонился до участкового.
— Только он говорит, что скоро бригада с судмедэксертом не подъедет: после ночного снегопада дорогу сильно замело, а ледяной дождь на нашем участке деревья повалил. Пока бульдозер найдут, пока деревья попилят… Корче, велели труп не трогать и ждать…
— Ну что ж, будем ждать, — сказал Антон. — Только давайте Егора в дом уведем. Не нужно ему здесь оставаться.
Но хозяин дома, видимо, уже несколько пришел в себя, потому что сам вышел к нам из мастерской.
— Лиза, вы мне объясните, как врач, как такое могло случиться? — проговорил он, с трудом подбирая слова.
— Объяснить сможет только судмедэксперт. Причиной могла быть внезапная остановка сердца, она могла заснуть в ванне и захлебнуться, кроме того, ее могли задушить, – ответила я и посмотрела Егору прямо в глаза.
— Как задушить? — лицо Егора выражало такое неподдельное, такое абсолютное удивление, что я подумала: если он ее убил, то этот человек — гениальный актер.
— Ну, у нее на шее просматривается… — и мне в третий раз пришлось объяснять про эту грёбаную странгуляционную борозду.
— Да нет, Лиза, быть такого не может. Кому нужно было ее убивать? — воскликнул Степан. А Егор ничего не сказал, только клокотнул горлом и пристально начал разглядывать, лежащую у его ног еловую шишку.
— Еще раз хочу подчеркнуть, господа-товарищи, я не судмедэксперт, я обыкновенный хирург. Вполне возможно, что я ошибаюсь … Так что давайте дождемся специалистов и они выяснят, как все это случилось.
— Лиза дело говорит. Пойдемте в дом. Марине мы здесь уже ничем не поможем, — поддержал меня Степан. Он поднялся на веранду, выключил подсветку в джакузи, сомкнул створки раздвижной двери и, обняв брата за плечи, пошел с ним в сопровождении Джойса в сторону дома…
Мы с Антоном тронулись вслед за ними, но Айдар задержал нас.
— Подождите минутку, — сказал он, поглаживая за ушком, лежащую у него на руке Микки. — Я хочу тебе, Антон, кое-чего сказать. Айдар помолчал, провожая глазами спины братьев, а потом продолжил, — дело в том, что я склоняюсь к версии Лизы.
— Но у меня нет никакой версии! — воскликнула я.
— Хорошо… Видимо, я неудачно выразился. Так вот. Я серьезно отношусь к предположению Лизы (он интонационно подчеркнул слово «предположение»), что Марину задушили, потому что знаю, что со здоровьем у нее все было в полном порядке. Почему я об этом так уверенно говорю? Потому что, будучи руководителем самого серьезного издания в сфере ИТ-бизнеса, я вынужден собирать досье на всех основных фигурантов отрасли, их родственников и знакомых... Лиза, не нужно строить презрительную гримасу: ваше досье у меня тоже есть, — блеснул он своими черными, как антрацит, глазами, заметив, как я брезгливо сморщилась. — Бизнес есть бизнес, а мы все — взрослые люди. Итак, у меня имеется полное досье на госпожу Красновскую, вплоть до копии ее медицинской карты, из которой следует, что она была абсолютно здорова, кроме как по женской части страдала бесплодием. Следовательно, ее убили. Кто это сделал? Полагаю, выяснять будут долго, потому что никаких явных мотивов у граждан, присутствующих на вчерашнем праздновании, я, например, не вижу... И следователи будут нас долго мурыжить. И будет это большая головная боль, которая оторвет у нас массу времени и помотает много нервов. Поэтому у меня есть предложение: пока представители соответствующих органов в связи с плохими погодными условиями не подъехали, нужно постараться самим разобраться с этой печальной историей, чтобы сократить процесс дознания.
— И как ты себе это представляешь? Мы же не специалисты, — усмехнулся Антон.
— Да, мы не специалисты, но мы весьма неглупые люди, которые благодаря своему умению логически мыслить и делать из суммы разнообразных фактов правильные выводы кое-чего в жизни достигли. Кроме того, у нас есть Лиза…
— Так, не поняла. А я-то при чем?
— А при том, что я на собственной шкуре убедился, что вы владеете гипнозом, о чем кроме меня и Антона здесь никто не знает… То есть вы обладаете способностью вытащить из любого человека правдивые показания, а он этого даже и не заметит, что очень облегчает нашу задачу, — и Айдар хищно улыбнулся мне, блеснув сильными ровными зубами. — Таким образом, мы можем обнаружить убийцу Марины или доказать, что среди нашей компании такого человека нет. И злодейства совершил кто-то другой, какая-то неизвестная нам личность, хотя в этой глуши, подобный вариант почти равен нулю.
— Прости, Айдар, но это детский сад какой-то.
— Почему детский сад? Это всего лишь строгая логическая задача. Нужно лишь определить время убийства, узнать, кто и где в это время находился. У кого есть алиби, у кого нет. У кого есть серьезные мотивы, у кого их нет. И тогда картина станет вполне ясной… Вот у нас с тобой, нет мотивов, потому что Марина была нам нужна живой. Нам выгодно, что она взялась сама руководить компанией после смерти мужа, потому что если бы она наняла какого-то ухватистого мужика гендиректором, то нам бы не удалось полакомиться с ее стола вкусными кусочками, что мы сделали и на что также рассчитывали в дальнейшем. А вот были ли мотивы у Лизы, я не знаю…
— У Лизы мотивов не было. Потому что о существовании Марины она узнала от меня только вчера вечером, — ответил за меня Антон.
— Вот видишь, уже четырех человек мы можем исключить из списка подозреваемых…
— А кто четвертый? — поинтересовалась я?
— Моя Диля. Она видела Марину только по телевизору.
— В таком случае, можно еще исключить и соседей, — сказала я.
— А я бы не торопился, — многозначительно хмыкнул Айдар, — их дочка имеет виды на нашего Егора и этот факт нельзя игнорировать.
— Хорошо, не будем игнорировать… Однако у нас времени мало, — вздохнул Антон и я с интересом взглянула на него. Или мне показалось, или мой любимый мужчина, не спросив меня, решил отдать мою тушку на заклание этому восточному тирану?
— Ну, так давайте действовать, — подытожил Айдар.
— Это как Лиза скажет, — с нарочитым смирением изрек Антон и аккуратно освободил мою руку от бутылки с остатками виски, — без нее нам ничего не сделать.
Ни фига себе…Похоже эти хитрые мужики обложили меня, как волчицу. Вроде бы, и по шкурке погладили, но флажки развесили… Хотя, чего я вру сама себе: мне же самой жутко хочется узнать, кто задушил Марину (а в том, что ее задушили, я, честно говоря, была почти уверена, несмотря на то что меня настораживало отсутствие явных признаков асфиксии). И мне почему-то слабо верилось, что это сделал Егор… Хотя, все может быть в этом лучшем из миров…
— Ладно, хорошо. Я постараюсь поговорить с каждым, но результата не гарантирую. И еще. Так как мы вчера с Антоном раньше всех ушли спать, и вечер заканчивался без нас, то хотелось бы знать, что там дальше происходило. Может быть, мы самое интересное пропустили?
— Смотря, что вы считаете интересным, Лиза.
— Интересным в данном случае я считаю то, что помогло бы вычислить злодея. Поэтому лучше излагать по порядку, — ответила я Айдару.
— Что ж, разумно, — одобрительно хмыкнул тот. — Итак, когда вы, как юные молодожены, сбежали в спальню, мы продолжили чествовать именинника. Кстати, ваш Юрий тоже пытался скрыться вслед за вами, но моя дочурка вручила ему гитару и велела развлекать ее романсами. Потом Зарочка пародировала звезд отечественного шоу-бизнеса. У нее, надо сказать, большой талант к пародиям, — доверительно сообщил он. — Я пригласил ее в наше издательство выступить на новогоднем корпоративе, так она всех привела в полный восторг и…
— Айдар, я уже понял, что о даме своего сердца ты можешь говорить бесконечно, но сейчас не та ситуация, — прервал друга Антон.
— Хорошо, понял… После Зарочкиного выступления соседка Егора увела домой сильно подвыпившего супруга. А потом случилось вот что: Марина попросила всех наполнить бокалы и объявила, что хочет сообщить нечто важное. При этих ее словах Егор почему-то сильно побледнел и сказал, что, может быть, стоит это сделать завтра на трезвую голову. Но Мариночка заявила, что должна сделать это именно сейчас, здесь, на дне рождения Егора. И, подняв бокал, обратилась к имениннику…
Здесь Айдар выдержал театральную паузу и продолжил:
– Цитирую почти дословно, потому что у меня отличная память: «когда-то, по молодости и глупости я предала нашу с тобой любовь. А сейчас прошу тебя при всех твоих друзьях взять меня замуж и заверяю, что буду тебе преданной и верной женой до гроба, пока смерть не разлучит нас». Потом помолчала и добавила: «Прости и спаси меня». После этих ее слов все как-то протрезвели, а Глаша выронила из рук поднос с фужерами.
– А что Егор? – спросил донельзя удивленный Антон.
– А Егор, поцеловал Мариночке руку, сказал, что он очень польщен, но ответит ей завтра утром, когда будет трезвым. После этого Марина как-то сразу погрустнела, сообщила, что устала и собралась уезжать на кордон, где у них были заказаны номера в гостевом доме. Но Степан стал ее отговаривать, дескать, снега навалило много, дороги не видно, машина может застрять и лучше всего ей переночевать во флигеле. Марина согласилась, Степан с Линой пошли к машине за вещами, а Маша и Ульяна повели Марину во флигель. Потом вернулась Ульяна, а за ней Степан, который доложил, что Марина решила немного понежиться на террасе в джакузи, а Маша и Лина легли спать. Мы еще немного выпили. Маринин приятель как-то очень быстро опьянел, легкомысленно запивая коньяк шампанским, и начал приставать к вашему Юрию с гнусными предложениями, за что получил от него в скулу, расплакался и тут же уснул в кресле. Степан и Егор под локотки потащили бедолагу во флигель. В дом вернулся один Егор. Тут и праздник пришел к своему логическому завершению: Ульяна прогнала спать клевавшего носом Владимира, следом за ним, оставив мне Микки, ушла Зарочка, у которой заболела от шампанского голова. А ваш Юрий и моя дочь пошли в беседку, чтобы, по ее словам, подышать свежим ночным воздухом, что меня, кстати сказать, весьма обеспокоило…
— Взыграли классовые предрассудки? — съехидничала я.
— От классовых предрассудков у меня есть хорошая прививка: моей отец работал конюхом в колхозе, — флегматично заметил Айдар. — А обеспокоило меня то, что этот молодой человек обладает не только красивой внешностью, но и великолепным оперным голосом. И это чревато в будущем толпой истеричных поклонниц.
— И вы опасаетесь, что ваша Адиля затеряется среди этой когорты?
— Отнюдь, — блеснул зубами потомок степных кочевников. — Меня беспокоит другое: девочке придется затратить много сил, чтобы оградить своего избранника от их назойливости...
— Что, так все серьезно? — удивилась я.
— Пока нет, — ухмыльнулся Айдар, — но умение прогнозировать события — необходимое качество хорошего аналитика. Вы с этим согласны?
Я молча кивнула головой, а мой любимый человек толкнул Айдара в бок:
— Не отвлекайся, рассказывай дальше.
— Ну, так вот, — продолжил Айдар. — На чем мы остановились?
— На том, что Диля и Юра пошли в беседку дышать свежим ночным воздухом, — встряла я.
— Ну, да… Мы с Егором еще полчасика посидели у камина, пока Ульяна и Глаша убирали со стола и мыли посуду. Потом Микки попросилась на улицу. Гуляя с собачкой, я дошел до флигеля. Там я увидел, что на террасе включена подсветка в джакузи и остановился у ступенек, чтобы поболтать с Мариной. Я спросил, как ей нравится купание в зимнюю ночь среди сосен и елей. Она ответила мне, что в полном восторге и что такое же удовольствие она получала от зимнего купания в минеральных источниках в окрестностях горы Фудзиямы. Хотя двери террасы были раздвинуты, но на улице шел густой снег, из джакузи поднимался пар, поэтому я плохо рассмотрел Марину. Тем не менее, могу свидетельствовать, что в 23.15 она была еще абсолютно жива …Время я запомнил точно, потому что как раз в тот момент, когда мы с ней беседовали, мне позвонил пьяный муж моей жены от второго брака и начал жаловаться на свою несчастную семейную жизнь, так что мне пришлось извиниться перед Мариной и утешать страдальца.
Когда я вернулся в дом, то в гостиной застал только Егора. Глаша ушла домой, а Ульяна поднялась к себе в мансарду. Мы вдвоем еще немного посидели, но видимо, дорога, свежий воздух и обильное застолье сморило меня, и я отправился на покой, оставив именинника в компании с бутылкой виски.
— И во сколько это было?
— Точно не скажу, но где-то около полуночи.
— То есть, Егор последним лег спать, а вы последний, кто видел Марину живой, — констатировала я.
— Получается так… — пожал плечами Айдар.
— И алиби нет ни у кого, — заметила я.
— Увы, — вздохнул Айдар.
— У Егора точно не было мотива убивать Марину, особенно, если учесть, что она вчера сама сделала ему предложение, — заявил Антон.
Я прикусила язык, чтобы не сболтнуть лишнего.
— Ну, значит, с Лизиной помощью нам предстоит вычислить человека, у которого эти самые мотивы были. Да, совсем забыл… Мне показалось, что Юрий несколько растерялся, когда увидел Марину, — сказал Айдар, поглаживая Микки, которая тихо поскуливала у него на руках.
— Но ведь в твоем досье наверняка записано, что до работы у меня он был личным шофером Красновского... Так ведь? — усмехнулся Антон.
— Так. Кроме того, там записано, что к Красновскому он поступил сразу после службы в армии по рекомендации твоего же начальника охраны. Но меня интересует, почему он так побледнел при появлении Марины?
— Вот это мы доверим узнать Лизе…
—Хорошо, я попробую… А меня интересует вот что: много ли Марина вчера пила?
Айдар пожал плечами:
— По-моему, совсем немного, и только шампанское. Хотя показалось мне несколько взвинченной.
— На её шофёршу-секретаршу у вас тоже есть досье? — полюбопытствовала я.
— Есть. Но крайне скудное: Лина Стюард, 28 лет. Родилась в России, училась в частной школе в Швейцарии, затем в Кембридже. Свободно владеет английским, французским, немецким и итальянским. Поступила к Марине на службу личным ассистентом сразу после смерти Красновского по рекомендации начальника кадровой службы «Ганимеда». Увлекается горнолыжным спортом. Это все, что я о ней знаю…
Сказав это, Альдар наклонил голову и поцеловал собачку в носик.
Когда мы вернулась в большой дом, Антон с Айдаром пошли на кухню выпить кофе, а я первым делом завернула в гостиную, где на диване лежала бледная Машуня. Перед ней на стуле, поглаживая руки жены, сидел расстроенный и растерянный Степан. В комнате явственно пахло валерьянкой.
— Как ты себя чувствуешь?
— Да вроде бы ничего.
Машуня попыталась встать с дивана, но я ей не дала.
— Лежи, лежи… Дай-ка я пульс проверю…
Пульс бы нормальный, хорошего наполнения, что меня обрадовало.
— Ну вот, пульс отличный… Степан, — обратилась я к ее мужу, — ты на минутку выйди, пожалуйста, а мы пока с Машей поболтаем о нашем женском.
Лесник согласно кивнул головой и с видимым облегчением вышел из комнаты.
— Лиза, ты знаешь, так страшно было… — ухватила Машуня меня за руку. — Мы со Степой собрались пораньше домой уехать, я встала, еще темно было и пошла в большой дом чайник включить…Прохожу мимо веранды, а там из джакузи свет льется. Я и подумала, что Марина забыла подсветку выключить… Поднялась на веранду, а там подо льдом… Я даже не помню, как в сугробе оказалась…
— Вот не надо тебе сейчас об этом вспоминать… Лежи, отдыхай и выброси всю эту жуткую историю из головы. Тебе сейчас только о себе думать надо и о своем ребенке… И, в связи с этим, ответь мне, пожалуйста, на один вопрос… Если, конечно, захочешь…
— Спрашивай…
— Отец ребенка, которого ты носишь, Егор?
Степанова жена так побледнела, что я мысленно послала себя ко всем чертям. Но не спросить я, увы, не могла.
— Кто тебе сказал?!
— Успокойся, никто. Понимаешь, я врач, а Антон рассказал мне, что Степан демобилизовался после того, как во время спецоперации на Кавказе трое суток провел зимой в горах в какой-то холодной пещере, потом еще два месяца лежал в Бурденко. Так ведь?
— Да, — кивнула головой Маша.
— А после того, как вы поженились, ты долго не могла забеременеть… Об этом мне сказала твоя мама. Короче, я поняла, что бесплодие Степана было следствием переохлаждения…
— Да. Только все было не так, как ты думаешь. Я не изменяла Степану. Я не могла ему изменить, потому что… — она запнулась, а потом сказала твердо, глядя мне прямо в глаза. — Потому что люблю его. Я видела, как он страдает, что у нас нет детей, и как мечтает о сыне. И однажды я обратила внимание на то, что мой муж и Егор внешне очень похожи — и ростом, и статью, и чертами лица…Особенно это было заметно, пока Степа бороду не отпустил. И я подумала, что если у Егора родится ребенок, то он будет похож на Степана. И эта мысль не давала мне покоя … Я отгоняла ее, но она меня не отпускала…И однажды я набралась смелости, поговорила с Егором и спросила его, ни согласится ли он стать донором. Он согласился. Через пару недель мы со Степаном поехали в Москву навестить их с Егором матушку, а заодно и по делам: мне предложили поучаствовать в выставке на Делегатской. Втайне от Степана я пошла в институт акушерства и гинекологии. Там мне попался очень хороший врач, милая такая пожилая женщина. Я ей все рассказала, и она пообещала мне помочь. Я уговорила мужа пойти к ней вместе со мной на консультацию. Когда мы пришли, врач долго разговаривала со Степой, а потом предложила ему пройти трехмесячный курс каких-то витаминов, объяснив, что они способствуют увеличению подвижности сперматозоидов. И может быть, появится шанс зачатия. Степан, конечно же, согласился. Через три месяца Егор побывал на приеме у того же врача и сдал сперму. Ну а потом была процедура искусственного оплодотворения... А теперь скажи, ты из любопытства меня об этом спросила? — Маша пытливо посмотрела мне в глаза. — Учти, если Степан об этом моем обмане узнает, я наложу на себя руки…
Она произнесла это спокойным ровным голосом, но я была абсолютно уверена, что она поступит именно так, как сказала.
— Ты, дурочка что ли? Зачем мне кому-то об этом говорить? И потом, извини, есть такое понятие — врачебная тайна. А я как раз к лекарскому сословию и принадлежу. Так что успокойся. А спросила я тебя вот почему…
И я рассказала Маше о странгуляционной борозде и о подслушанном вчера вечером на веранде разговоре.
Маша долго молчала, переваривая услышанное, потом подняла на меня свои лучистые глаза.
— Егор не мог убить Марину. Понимаешь, он из тех людей, которые не способны убивать. Я в этом абсолютно уверена. Потом, он же очень долго любил ее… Да, девушки у него были, но любил-то он только Марину…
«Это еще не факт, что не мог убить… бывает состояние аффекта…Отелло тоже, ведь, любил Дездемону, но это не помешало ему ее задушить. Хотя повод в том случае был другой», — подумала я, но вслух этого не сказала, а изрекла бодрым «медицинским» тоном:
— Хорошо, что ты мне это все рассказала. А сейчас, дорогая Марья-искусница, закрой глаза, я тебе сделаю расслабляющий массаж, и ты немного подремлешь…
— Нет, Лиза, я сейчас не усну, маленький есть просит, — виновато сказала Маша и нежно погладила себя по животу.
…Когда мы с Машей вошли в кухню, там уже собрались почти все, присутствующие на вчерашнем торжестве. Не было только Зары, Кончаковны, Назара Максимовича, лечившегося, по словам тети Раи, дома рассолом, и имиджмейкера Стива. Настроение было подавленное. Чувствовалось, что смерть Марины ошеломила всех. Особенно после того, как Айдар сообщил о моем предположении, что ее задушили в джакузи. Мужчины были молчаливы и угрюмы. Женщины переговаривались между собой тихими блеклыми голосами. Бледная, как полотно, Лина ссутулилась на стуле, и сердобольная Глаша хлопотала вокруг нее, время от времени бросая быстрые робкие взгляды на Егора, который нервно барабанил пальцами по оконному стеклу. За окном потихоньку разыгрывалась нешуточная метель.
— Господи, что ж такое творится-то? Еще вполне себе молодая женщина, богатая, красивая, ей бы жить да жить себе в удовольствие, и вот нате вам, — причитала тетя Рая, выкладывая на блюдо, пышные румяные пирожки, которые она принесла с собой из дома в крафтовом пакете, завернутом в пуховый платок. — Только вот что я вам скажу, господа хорошие, не верю я, что ее задушили. А если и задушили, то никто свой не мог такого злодейства совершить. Это кто-то чужой… Может, из поселка лесхозовского кто забрел (там народ теперь дурной), а может, кто из-за речки пожаловал, говорят, неподалеку в Крапивино цыгане шалят…
— Вы не гадайте, тетя Рая, — спокойно сказала хмурая Ульяна, — приедут сыскари, проведут дознание, медэксперты свое слово скажут, тогда все и прояснится… А пока, давайте-ка, садиться за стол: завтракать-то все равно надо…Глаша, доставай из холодильника, окорок, колбасу, и что там еще есть, — и взяв с блюда румяный пирожок удивилась: — Ух ты, еще горячий.
Ульянино спокойствие и самообладание несколько разрядило обстановку. Женщины начали, нарезать хлеб, сыр, колбасу, раскладывать снедь из холодильника на тарелки. Глаша включила кофе-машину, та зашумела, выдала первую чашку кофе, и я вдруг почувствовала, что смертельно хочу сживать какой-нибудь бутерброд. Желательно с окороком. И чтобы ломоть окорока был потолще…
Кофейный дух, видимо, достиг мансарды, потому что минут через пять в кухню ворвалась в пижаме румяная, бодрая Кончаковна с воплем, почему все так рано встали, почему ее не разбудили и почему не позвали пить кофе.
Айдар попросил дочь утихомириться и сообщил ей печальную новость. Кончаковна охнула, вытаращила глаза и выпалила:
— Пап, ты что, шутишь?
— Да какие уж тут шутки…
Кончаковна обвела взором собравшихся в кухне людей и задержала свой взгляд на Юрии, который при ее появлении прямо-таки попунцевел, потом задумчиво изрекла:
— Вчера вечером, когда Марина взяла подсвечник, чтобы прикурить, сквозняк огонь потушил. Я тогда еще ей сказала, что это плохая примета. И что от свечей нельзя прикуривать, а она засмеялась и ответила, что ни в какие приметы не верит… А я вот верю. — И Кончаковна громко, как-то по-детски всхлипнула, уткнув лицо в ладошки…
— Ладно, Диля, успокойся. Жизнь, она всегда рука об руку со смертью ходит. Ничего тут не поделаешь, — погладил дочь по плечу Айдар. — Выпей кофейку, а я пойду Зарочку позову.
— Да вон она, тоже на кофепой пришла, — и Диля, смахнув с глаз слезы, кивнула головой в сторону двери, где в проеме стояла Зара, облаченная в скромный спортивный костюм. И, честно сказать, я сперва ее не узнала. Восходящая звезда шоу-бизнеса была абсолютно без макияжа, с густыми волосами, увязанными в толстый ороткий хвост, и в таком виде выглядела не старше Дили. Припухшие веки подсказывали, что девушка недавно плакала. Странно, но в эту минуту она показалась мне милой, беззащитной, и напомнила чем-то напуганного длинноного оленёнка.
Вслед за ней в кухне образовался меланхоличный Назар Максимович, отправившейся из дома на поиски своей запропастившейся супруги. Узнав о случившемся, он потребовал водки и опрокинул в себя полстакана под осуждающим взглядом тети Раи.
Когда мы уже допивали кофе, в дверях появился тщательно одетый и благоухающий дорогим парфюмом имиджмейкер Стив в стильных черных очках, закрывающих пол-лица и, прислонившись к углу двери, томно произнес с порога:
— Привет, пипл. А что вы тут все такие кислые сидите?
Айдар сообщил ему о смерти Марины, Стив снял очки, продемонстрировав собравшимся переливающийся всеми цветами радуги синяк под глазом, и изрек:
— Ни фига себе, она что, так набралась, что утонула в ванне! Или сердчишко отказало?
— Есть предположение, что ее задушили, — ответил Айдар.
— Да ладно, — фыркнул Стив. — Кому это надо? Разве только Линка сподобилась? Марина ее всю дорогу шпыняла, вот она и обозлилась...
Услышав это, Лина еще больше побледнела, сглотнула слюну, но промолчала.
— Так, — сказал Антон, — предлагаю эту тему закрыть. Приедет полиция, будет разбираться. Нам остается только ждать ее приезда.
— Да, блин, — горестно мотнул головой Стив, — знал бы, во что вляпаюсь, ни за что бы не поехал… Подался на Маринины уговоры: «Поедим, говорит, отдохнешь на природе, увидишь российскую глубинку»… Вот, блин, увидел… Кстати, мне никто не подскажет, где я так круто мордой лица приложился? Я что-то совсем ничего не помню.
Юрий после этих его слов снова покраснел и виновато посмотрел на нас с Антоном. Я поняла, что его нужно каким-то образом спасать, но не успела открыть рот, как Кончаковна, не моргнув глазом, выпалила:
— Это ты о перила ударился, когда с лестницы скатился.
— С лестницы? — удивился Стив.
— Да, — твердо сказала Кончаковна. — Ты поднялся на площадку, чтобы показать, как манекенщица должна правильно спускаться по ступенькам во время демонстрации одежды и потерял равновесие.
И что странно, никто ей не возразил. Только Юра пытался что-то сказать, но сидящая рядом с ним Ульяна пихнула его локтем в бок, и он закрыл рот.
— Однако… — задумчиво почесал затылок стилист, — как много нам открытий чудных готовит пробужденья миг…
— Завтракать будешь, — спросила у него Ульяна.
— Какой там завтрак… Минералочки бы, — простонал Стив.
— А может, что покрепче, сынок, оно сейчас пользительнее, — проникся состраданием к товарищу по несчастью Назар Максимович, — выпей рюмку водочки и закуси ее холодцом с хренком. Хренок-то забористый. Сразу и полегчает.
— Нет уж, увольте, — Стив передернул от отвращения плечами и доверительно сообщил, почему-то обращаясь преимущественно ко мне: — Я вообще-то не пью, вчера вот только что-то нашло. Может, тоска по несбывшемуся, — и он кинул томный взгляд в сторону Юрия, отчего у бедного парня заходили желваки на скулах.
— Бывает. Хотите я вам одну хорошую таблетку дам? Сразу головную боль как рукой снимет.
— Вы еще спрашиваете!
И я попросила Юрия достать из багажника мою аптечку и принести в дом.
Ее габариты и содержимое заставили Ульяну уважительно присвистнуть:
— Вот что значит настоящий доктор. С таким арсеналом можно и без вызова скорой обойтись.
— На том стоим.
Я наделила Юрия и примкнувшего к нему Назара Максимовича таблетками Зорекса и вернулась к своей чашке кофе. И вдруг в голове моей взорвалась мысль: «А ведь кто-то из этих милых людей – убийца». И я новыми глазами посмотрела на окружающих меня граждан. Кто из них? И по какой причине? Егор, опасавшийся, что его брат узнает о биологическом отце своего ребенка? Или, может быть, тихая Машуня, ненароком услышав разговор своего деверя с его Дульцинеей, решила таким вот неординарным образом обезопасить его и себя от шантажа. Или, быть может, у этого убийства есть какая-то другая подоплека, мне неведомая? И вообще, что я знаю обо всех этих людях, исключая, естественно, Антона и, в какой-то мере, Юрия? Абсолютно ничего. Я даже о том, что они существуют на белом свете, узнала менее двух суток назад. И что я могу? Практически ничего. Конечно, я, в большинстве случаев, способна расположить к себе человека и сделать так, что он будет правдиво отвечать на мои вопросы. Но какие вопросы задавать, о чем спрашивать? Не могу же я в лоб спросить: «Ну, дружок, колись: пошто ты укокошил красавицу Марину»? И зацепок у меня никаких нет. И я не знаю, кому из присутствующих, кроме Егора и Маши, была выгодна смерть Марины до такой степени, что человек пошел на убийство. И почему Зару так удивил или расстроил приезд Марины, что она выронила из рук собачонку? И почему Юрия так сковало появление Марины, только ли потому, что она была женой его предыдущего босса? И почему Лина, при виде тела своей патронессы пришла в такое отчаяние? И почему она предположила, что Марина покончила с собой? Ведь я помню, как девушка прорыдала: «Зачем она это сделала»? И какие отношения их связывали? Короче, мне была нужна информация, и как говорили, в одной дурацкой телепередаче, «помощь зала».
— О чем задумалась? – приобнял меня за плечи Антон.
— О бренности всего живого. Кстати, родственников Марины кто-нибудь оповестил?
Лина поспешно поднялась со стула.
— У Марины Евгеньевны не было близких родственников, с кем бы она поддерживала отношения. А ее заместителю я уже сообщила, он сказал, что сегодня же вылетит в Москву и займется всем сам.
— Ну, хорошо. Пойдем, Антон, покурим…
Вслед за нами на террасу вывалилась целая компания курящих: Егор, Ульяна, Владимир, Лина, Стив, Айдар, а также некурящий Юрий, считавший своим долгом следовать всюду за Антоном. Айдар прихватил с собой Микки, которая тут же рванула к конуре своего обожаемого друга Джойса.
Я достала сигарету и обнаружила, что забыла зажигалку. Вежливый Егор тут же полез в карман своей куртки.
— Что это? — удивился он, разглядывая у себя в руке синюю с золотом ленту, которая потянулась из кармана вслед за зажигалкой.
— Это пояс от кимоно Марины, — осипшим голосом произнесла Лина.
— И как он ко мне попал в карман?
Ему никто не ответил. Егор внимательно оглядел шелковую полоску ткани, пропустил ее между пальцев, потом обвел нас удивленным взглядом.
— Сегодня я уже надевал эту куртку и в карман лазил за зажигалкой. Там ничего не было.
— Значит, кто-нибудь тебе его подложил, — констатировала Ульяна.
— Но зачем?
— А ты не понимаешь? — хмыкнула рыжеволосая фельдшерица, — кто-то хочет обвинить тебя в смерти Марины.
— Меня? В смерти Марины? Чушь какая! Да и кому нужно меня обвинять в этом?
— А вот это хотелось бы знать, — сказал Айдар — Кстати, поясок давай сюда, мы его положим в пакет и отдадим полиции в качестве вещдока.
— Не, а чо, — хохотнул Стив. — Зная Марину, могу предположить, что она вполне способна довести человека до нервного срыва. Может, Егор и не помнит, как он ее, того…
— Прекрати, говорить глупости, — оборвала имиджмейкера-стилиста Ульяна, увидев, как Егор сжал кулаки.
— Да, ладно вам, я так, пошутил. Просто, чтобы разрядить обстановку, — ответил тот несколько обиженным тоном.
— Знаешь, за такие шуточки можно и второй синяк получить, — огрызнулся Егор, прикуривая от зажигалки.
— Ну, не надо так заводиться. Потом, если уж на то пошло, я слышал, как ты Марине вчера на веранде сказал, что если она чего-то там кому-то сболтнет, то ты ее задушишь своими руками… Кстати, вот эта зеленоглазая, — он кивком головы указал в мою сторону, — мне не даст соврать: она тоже твои слова слышала, когда за углом веранды стояла и курила. Да и та курносенькая, маленькая, которая посуду в беседке собирала, тоже, поди, могла слышать.
Егор побледнел, процедил сквозь зубы: — Да, я это говорил, но Марину не убивал. – Бросил в снег недокуренную сигарету, резко повернулся и ушел в дом, хлопнув за собой дверью.
— Псих, — пожал плечами господин имиджмейкер, и кокетливо стрельнул глазами на Юрия.
Ульяна тяжело вздохнула, аккуратно потушила в пепельнице окурок и, покачав головой, сказала, обращаясь преимущественно к Антону и Айдару:
— Мужики, чую я, Егорий совсем не в себе, за ним сейчас приглядывать нужно, а то, как бы чего не вышло, — и с этими словами ушла вслед за хозяином дома.
Айдар проводил ее взглядом, а затем пристально посмотрел на меня:
— Интересная драматургия получается, правда, Лиза?
Я почувствовала, что, краснею, как Юрий под взглядом Кончаковны.
— Да, интересная. Но я предлагаю, не делать поспешных выводов.
— Я стараюсь, — усмехнулся Айдар. Хотя у меня возникают вопросы.
— У меня тоже. — И тут я обратила внимание на Лину: она была совершенно зеленой и еле стояла на ногах, опершись о перила веранды.
— Вам плохо?
Девушка посмотрела на меня глазами больной собаки:
— Это все сигарета…Крепкая… Голова закружилась.
— Ты же, вроде, не курила? — встрял Стив.
— Да, не курила… Но сегодня… Все так ужасно… — и она уткнула лицо в ладони.
— Пойдемте, я вам дам таблеточку феназепама, — обняла я девушку за плечи…
— Нет, не нужно. Я сейчас соберусь… Все будет нормально… Я даже умыться не успела. У меня там во флигеле вещи, зубная щетка… Но я… мне страшно туда возвращаться.
— В таком случае, мы с Антоном вас проводим, если вы не возражаете.
— Наоборот, я буду только рада.
И мы втроем спустились с террасы и сквозь густую снежную завесу, проваливаясь во влажный липкий снег, отправились во флигель. Юрий потянулся за нами, и Стив крикнул ему вдогонку:
— Юрик, лапушка, сделай милость, прихвати мой рюкзачок.
Юрий пробурчал что-то неразборчивое и, как мне показалось, не очень литературное.
Когда мы втроем поднялись на второй этаж флигеля, я попросила Лину:
— Мне бы хотелось посмотреть содержимое Марининой сумочки.
— Зачем? — удивилась компаньонка.
— Понимаете, вдруг мы увидим в ней что-нибудь такое, что поможет объяснить внезапную смерть вашей хозяйки, ведь мое предположение о том, что она была задушена, всего лишь гипотеза. Вполне могла быть другая причина. Например, она выпила какую-нибудь таблетку, несовместимую с алкоголем…
— Да. Я понимаю, — ответила Лина, — Марина Евгеньевна в последнее время жаловалась на бессонницу и принимала на ночь димедрол. Проходите сюда. Она должна была ночевать здесь. И она кивнула в сторону второй двери слева от лестницы.
Юрий остался в коридоре, а мы с Антоном в сопровождении Лины зашли в небольшую комнату, где кроме кровати, кресла, туалетного столика с зеркалом и напольной вешалки из Икеи с плечиками ничего больше не было. На одни плечики были аккуратно повешены свитер и брюки, на других мягко серебрился соболий жакет, под ним стояли изящные ботиночки из лайки, в кресле отдыхала дорожная сумка, на подушке лежала аккуратно сложенная ночная сорочка, а на туалетном столике валялась выпотрошенная женская сумочка из крокодиловой кожи. Вокруг нее были разбросаны всякие дамские мелочи.
— И кто же сотворил это безобразие? — поинтересовалась я.
— Не знаю, — несчастным голосом ответила Лина. — Вчера, когда мы со Степаном и вещами пришли во флигель, Марина Евгеньевна уже была в своей комнате. Она попросила меня достать ее кимоно и сообщила, что собирается полежать в джакузи, Я разложила по местам ею вещи, положила на туалетный столик сумку и ушла в комнату к Маше, где мне постелили постель.
— И вы больше не спускались вниз к Марине?
— Нет, я очень устала: дорога была тяжелой, и я попросила у Марины Евгеньевны позволения лечь спать. Она не возражала. Я легла, но уснуть сразу не смогла, слышала, как через некоторое время в соседнюю спальню хозяин дома и его брат привели Стива, и тот что-то бубнил, потом я выпила таблетку снотворного и уснула, а проснулась, только когда услышала крик на улице.
— Понятно, — кивнула я, разглядывая, разбросанное на столике содержимое сумки. Среди прочего там были: серебряная щетка для волос с перламутровой ручкой, изящная косметичка, также выпотрошенная, хрустальный флакончик с духами Le Bouquet de la Mariee Guerlain, пудреница, паспорт, подтверждающий, что покойной было 38 лет (хотя выглядела она при жизни максимум на тридцать), конвалюта с таблетками димедрола, упаковка с колготками, сувенир в виде маленькой высушенной тыквочки, а также изящная золотая коробочка с монограммой М.К. на крышке, выложенной блестящими прозрачными камешками – стразами или бриллиантами (я в этих штуках не разбираюсь). Открыв коробочку, я обнаружила в ней белый порошок. Ногтем мизинца я подцепила малую толику порошка и лизнула. Кончик языка сразу же онемел. И мне стала понятна причина вчерашнего взвинченного поведения Марины, и ее расширенные зрачки.
— Лина, вы знали, что Марина Евгеньевна употребляет кокаин?
— Кокаин? — удивилась Лина, — Нет, не знала… И даже подумать об этом не могла.
— И что, никаких странностей в ее поведении или частой смены настроения вы не замечали?
Лина помолчала, видимо, решая, как правильно сформулировать ответ.
— Я замечала, что она весьма раздражительна, порой неуравновешенна, но я полагала, что все это следствие потери супруга.
И я почувствовала, что она врет. И что она знала, про кокаин, и что покойный супруг здесь совершенно не причем.
— Понятно. А вы поступили к Марине еще при жизни господина Красовского?
— Нет… Где-то спустя неделю после его кончины.
— Кто вас рекомендовал? — спросил Антон.
Этот вопрос Лину смутил.
— По сути никто. В Интернете я увидела объявление, что компании «Ганимед» требуется переводчик с французского и немецкого. Я как раз в это время вернулась в Россию, и у меня еще не было работы. Я послала свое резюме. Меня пригласили на собеседование и сразу же приняли в штат компании. А через некоторое время мне довелось сопровождать Марину Евгеньевну в Люцерн, и там она предложила мне стать ее личным переводчиком и секретарем.
— И что, в обязанности переводчика и секретаря входят также услуги шофера и горничной?
Лина вспыхнула.
— Мне хорошо платили. Поэтому на такие мелочи я не обращала внимание. Кроме того, у Марины есть своя горничная, но она никогда не брала ее с собой в поездки, потому что ту укачивает в автомобиле и в самолете…
Когда мы с Антоном вернулись в большой дом, я взяла у Юрия рюкзак Стива со словами, что сама его передам хозяину. Юрий с явным облегчением сказал мне сердечное «спасибо» и под водительством Степана вместе с Антоном и Егором отправился разгребать снег во дворе. Лина удалилась в ванную комнату. А я отправилась на поиски имиджмейкера, которого обнаружила в подвале в бильярдной, где он в одиночестве задумчиво гонял шары по зеленому полю.
Отдав владельцу его весьма тяжелый рюкзак и получив снисходительную благодарность, я спросила:
— Стив, а вы давно знакомы с Мариной?
— Да уже года два.
— А кто вас ей рекомендовал?
— Обижаааешь, — прицеливаясь к шару и точнехонько отправляя его в лузу, пропел Стив, — у меня очень высокий рейтинг и клиентов я выбираю сам, в зависимости от толщины их кошелька и от того, насколько мне, как художнику, этот материал интересен. Так что, со всякими девочками-припевочками и мальчиками-попрыгунчиками я не работаю. Вот с тобой я бы поработал, но боюсь, у тебя бабла на оплату моих трудов не хватит.
— Не судьба, значит, — вздохнула я, стараясь сдержать улыбку. — Получается, Марина вас сама нашла?
— А зачем меня искать? — удивился Стив, натирая кончик кия мелом. — У меня офис в центре Москвы на Малой Бронной, его все, кому надо, знают. Марина позвонила моему секретарю, та назначила встречу. Ну, я увидел, что дамочка не только вполне кредитоспособная, но и великолепный, пластичный материал, который требовал всего лишь огранки. Вот и решил ею заняться. А в результате получился шедевр…
— Прекрасная дама в стиле Грейс Келли, — дополнила я.
— Угадала, — удивился Стив. — Именно в стиле Грейс Келли. Сейчас это – редкость… А ты не такая уж и простая, — он пристально посмотрел на меня и глаза его чуть заметно сузились. — И чего это ты вдруг меня принялась расспрашивать?
Я напялила на физиономию одну из своих самых простодушных улыбок:
— Ну, интересно же. Я еще никогда в жизни не встречала человека такой редкой, как у вас, профессии.
— Теперь уже не редкой. Теперь уже любой зачуханный брадобрей себя стилистом именует. Хотя, настоящих художников, таких как я, раз-два и обчелся, — самодовольно изрек Стив, запуская в лузу очередной шар, — если бы ты знала, из какой рухляди я красавиц леплю и из каких рыночных торговок светских львиц созидаю, ты бы мне аплодировала. — И, отложив в сторону кий, потянулся, хрустнув суставами. — Кстати, ты не в курсе, когда менты приедут? А то что-то мне домой в Москву захотелось…
— Не знаю, — пожала я плечами, — обещали к обеду быть, хотя, кто знает, дорогу сильно замело и деревьев много ночью повалило, так что, дай бог, к вечеру бы приехали.
— Ты что, хочешь сказать, что нам еще здесь ночевать придется? — ужаснулся Стив. — Нет, я ни за какие коврижки тут на ночь не останусь рядом с покойницей. Еще чего не хватало!
— Сие от нас не зависит…
Не успела я договорить фразу, как над моей головой что-то грохнуло, стукнуло, загремело, раздался пронзительный собачий визг в сопровождении надрывного женского крика.
— Ого, еще кого-то убили! — воскликнул Стив.
Я похолодела и рванула вверх по крутой лестнице. Следом за мной, сопя и пыхтя, затопал корпулентный имиджмейкер.
Ворвавшись в кухню, я увидела на полу лужу алого цвета, посередь которой льдинками сверкали осколки стекла. Над лужей склонилась Ульяна и, тихо матерясь, собирала осколки в совок. Затем в поле моего зрения попали упавший стул и Зара в забрызганных алыми пятнами спортивных туфлях, нервически баюкающая на руках, аки младенца, громко скулившую Микки. Рядом с ней суетилась Диля-Кончаковна. А у стены в позе комсомолки на допросе в гестапо стояла, высоко вздернув подбородок, бледная Глаша, и старалась оторвать от себя рыдающую мать..
— Дурочка ты моя, не смей на себя напраслину возводить! — кричала тетя Рая, хватая дочь за плечи, бока и стекая всем своим грузным телом на пол. — Я же знаю, что ты и мухи прихлопнуть не можешь. Куда тебе живого человека убить?! Ишь, декабристка выискалась! А об нас с отцом ты подумала?! А о братьях? Ради чего ты свою жизнь хочешь сломать? Ради Егора? Да больно ты ему нужна! Он на тебя, как на мебель, смотрит! И чего ради ты его грех на свою душу берешь?! Ой, горе-горе. Ну, скажите ей кто-нибудь…
— Дамы, что у вас здесь происходит? — спросила я, задохнувшись от стремительного подъема по лестнице.
— А происходит у нас чистосердечное признание, —разгибая спину и возвращаясь в вертикальное положение, сказала Ульяна, — я тут девушкам сообщила, что у Егора в куртке нашелся пояс от Марининого кимоно и как вещдок будет предъявлен милиции. А Глаша, вдруг, взяла, да и выпалила, что это она Марину задушила.
— Вот это да, — хохотнул Стив, — а на вид — тихоня-тихоней.
— Ты б, заткнулся, парень, а? — ласково посоветовала имеджмейкеру фельдшерица, и продолжила. — У Зары от такой новости кувшин с клюквенным морсом из рук выпал… Диля вскочила, стул уронила, на котором сидела, и ногу собачке придавила. Остальное ты сама видишь и слышишь.
— Господи! Да не верьте вы ей, она на себя, дурочка, наговаривает, — завыла, стоя на коленках перед дочерью тетя Рая.
— Мама, замолчи, пожалуйста, — попросила Глаша, не двигаясь с места.
— Ну вот, убийца нашлась. Значит, можно отсюда сваливать, — констатировал, стоявший за моей спиной, Стив и, видимо, очень удивился, получив от меня тычок локтем в бок и короткое «заткнись». Но, тем не менее, замолчал.
Я перевернула упавший стул, села на него верхом и спросила:
— Глаша, это правда?
— Да, — мертвенным голосом, но твердо ответила девушка.
— А почему ты сразу не призналась?
— Не знаю. Видимо, испугалась…
— Ну не верьте вы ей, она эту Марину вашу вчера первый раз в жизни увидела… Зачем ей ее убивать? Доченька, я же знаю, ты же напраслину на себя взводишь из-за Егора. Ты же чужую вину на себя взять хочешь…, — рыдала тетя Рая, заламывая руки.
— Мама, замолчи! Кто-нибудь, уведите ее, пожалуйста, домой, — попросила срывающимся голосом Глаша.
— А вот мы молодого человека сейчас попросим проводить Раису Ильиничну, — обратилась Ульяна к Стиву.
— Да ради бога, — пожал тот плечами, — заодно и проветрюсь, а то у меня от ваших криков и собачьего скулежа опять голова разболелась.
Глаша молчала, пока имиджмейкер выводил несчастную тетю Раю из кухни, потом оторвалась от стены подошла к плите, налила себе чашку чая, сжала ее обеими руками, но пить не стала.
— Вчера вечером, когда я спросила у Егора примет ли он предложение Марины, он ответил мне, что примет… Я почувствовала, что разревусь прямо перед ним и выбежала из дома. А потом поняла, что ненавижу эту женщину, ненавижу до смерти. Дальнейшее я плохо помню... Помню только веранду, джакузи. Шелковый халат и пояс. Этим поясом я ее и задушила.
— Но зачем в таком случае ты положила его в карман Егоровой куртки? — спросила я.
— Я не клала его в куртку Егора, — твердо ответила Глаша. — Я… — она запнулась, — я положила его в карман своего пуховика, чтобы потом куда-нибудь спрятать. Ночь проплакала и про пояс забыла. Утром, за завтраком, хотела сознаться, но не смогла. А пояс оставался в пуховике. Как он попал в куртку Егора, я не знаю.
Глаша аккуратно поставила чашку с чаем на стол, но руки у нее дрожали.
— Я буду в доме у родителей, когда приедет полиция, скажите, что я их жду, — и с этими словами она пошла к двери, где на пороге столкнулась с запыхавшимся Егором, из-за спины которого выглядывал Степан.
— Девочка, дорогая, очень тебя прошу, не делай глупостей, – Егор бережно обнял Глашу за плечи, стараясь заглянуть ей в глаза. — Пожалуйста, поверь мне: я не убивал Марину и меня не нужно защищать. И не нужно брать вину на себя.
«Не убивал» он сказал отчетливо и по слогам.
— Да, ты не убивал. Потому что ее убила я. Отпусти меня, пожалуйста, — Глаша подняла на Егора блестящие, полные слез глаза и посмотрела на него таким отчаянным взглядом, каким дети смотрят на деда Мороза, который обещал им чудесный подарок, но почему-то забыл его привезти. Потом со всхлипом вздохнула и вышла из комнаты.
Егор, провожавший ее глазами, резко повернулся ко мне и Ульяне:
— Вы же понимаете, что все это ерунда, что Глафира не могла задушить Марину?!
— Понимаем, — вздохнула Ульяна, — но в состоянии аффекта всякое бывает. — И, помолчав, вдруг спросила: — А ты что, на самом деле вдруг надумал жениться на Марине? Вроде бы у тебя все давно уже отгорело. Или вчера на тебя вдова Клико так подействовала?
— Может быть, и подействовала, — тяжело вздохнул Егор и обратился к брату. — Степа, ты там мужикам помоги, а я у себя побуду.
Степан кивнул головой и исчез из кухни.
Поднимаясь по лестнице в мансарду, Егор обернулся и, сказал, обращаясь почему-то ко мне:
— Пожалуйста, успокойте эту псину: очень уж она на нервы действует...
— Сделаем… — я проводила глазами спину хозяина дома и обратилась к Заре. — Давайте, сюда вашу красавицу, поглядим, что с ней. И учти, если цапнешь, то хвост оторву. Последняя моя фраза относилась к Микки, которая, взглянув на меня осуждающим взглядом, дескать, как ты только такое могла подумать, лишь жалостливо взвизгнула, когда я взяла ее из рук Зары и поставила на кухонный стол. — Ну, показывай, где болит…
Собачка, не переставая скулить, поджала заднюю правую лапу.
— Понятно.
Я осторожно пропальпировала больную конечность, а заодно и все остальное тельце.
— Перелома нет, просто ушиб бедра и небольшая гематома.
— Ой, слава богу, — с облегчением выдохнула Диля, — а то я испугалась, что покалечила бедную Микки…
— Ничего, скоро все заживет, а чтобы лапка не болела, мы сейчас сделаем укольчик… Уля, — обратилась я к фельдшерице, которая уже успела ликвидировать с пола осколки кувшина и остатки морса, — не в службу, а в дружбу: набери, пожалуйста, полкубика баралгина с димедролом, у меня там, в аптечке, и шприцы, и ампулы.
Ульяна молча кивнула головой и уже через минуту стояла рядом со мной со шприцем в руках.
— Куда колоть?
— Сюда, — я указала пальцем место для укола и на всякий случай сжала одной рукой псинке челюсти, дабы чего не вышло. Свободной рукой я медленно провела по собачьему хребту, покрытому струящейся шелковой шерсткой и, вспомнив про своего несчастного кота Персика, оставленного мной на растерзание толпы племянников, вздохнула. Как-то он там?
— Вы ветеринар? – спросила до этой минуты молчавшая Зара.
— Нет, я хирург.
— Человечий?
— Скорее всего, да, — ответила я, вспомнив, как однажды на родительской даче мне пришлось делать кесарево сечение соседской собаке, которая никак не могла разродиться, а никакого даже самого завалящего ветеринара в радиусе пятидесяти километров не наблюдалось.
Укол Ульяна сделала мгновенно и безболезненно, так что йорк даже не шелохнулся. Приятно иметь дело с профессионалом! Я освободила Микки пасть, и собачка лизнула мне руку.
— Все, девушки, забирайте вашу красавицу и положите ее куда-нибудь в уютное место: она сейчас после боли, укола и всех переживаний будет спать, как убитая, только сперва дайте ей попить.
Когда девицы покинули кухню, Ульяна, включила кофе-машину
— Кофейку в моей компании выпьешь?
— С удовольствием…
Протерев руки влажной гигиенической салфеткой, я шлепнулась на злополучный стул, травмировавший бедное животное, и невзирая на то, что в связи с последними событиями настроение у меня было крайне паршивое, с вожделением уставилась на оставшиеся после завтрака пирожки: с кофе они прелестно совместятся…
— Уля, мне вчера показалось, что ты не была рада приезду Марины.
— А чему радоваться? — фыркнула Ульяна, отхлебнув глоток горячего кофе и сопроводив его кусочком колотого сахара, — я же помню, сколько горя она Егору принесла…
— Горя принесла? — крайне натурально удивилась я.
— А что, Антон тебе ничего про их историю не рассказывал? — с некоторым подозрением в голосе спросила Ульяна.
— Хочешь верь, хочешь нет, но о его институтских друзьях я узнала от Антона только позавчера вечером.
— Понятно… Ну так вот… Егор познакомился с Мариной через Айдара. Она тогда работала у него секретарем редакции. Егор влюбился в нее смертельно: любой каприз исполнял, цветами и подарками заваливал, короче, готов был для нее на все. А она вертела им, как хотела. Но замуж не шла, всё тянула, говорила, что надо чувства проверить, а для этого нужно некоторое время пожить без штампа в паспорте… А тут случилось так, что твой Антон уговорил Красновского, хозяина «Ганимеда», заказать Егору программу по безопасности каких-то там данных или чего-то там еще… Вообще-то, я в этих компьютерных делах полный профан, могу и соврать, — виновато улыбнулась Ульяна. — Короче, взялся он делать эту программу и сделал ее очень хорошо. По поводу сдачи работы был устроен маленький фуршет. Вовка мой на нем присутствовал и рассказал, что на этом банкете Егор и познакомил Марину с Красновским. Тот, как ее увидел, сразу же предложил ей пойти к нему работать в отдел пиара. Вы, говорит, не девушка, а оружие массового поражения: наши потенциальные клиенты после общения с вами сразу потеряют голову, а мне это на руку… Марина согласилась, хотя Егор был против. Но она его уговорила, дескать, с ее неперспективной специальностью (историк-архивист) грех не воспользоваться таким хорошим предложением. Вот и стала Марина служить у Красовского в «Ганимеде». Проработала где-то с полгода. А тут в семье ее босса случился жуткий скандал. Красновский каким-то образом узнал, что его жена спуталась с его же начальником охраны и что его младшая дочь, на самом деле дочка этого самого охранника. Кончилось дело тем, что Красовский жену с младшей дочерью из дома выгнал, а сам женился на Марине. Наши мужики от этой новости обалдели, потому что буквально за месяц до этого события Егор им сообщил, что Марина наконец-то согласилась выйти за него замуж, и они подали заявление в загс. А тут такой пердимонокль получился.
— Ты тоже удивилась?
— Я — нет, — усмехнулась Ульяна, — потому что за пару недель до своей неожиданной свадьбы Марина приехала к нам в Тверь в командировку (у Красновского там филиал был) и обратилась ко мне с просьбой найти ей хорошего врача, чтобы сделать аборт. Я, конечно, поинтересовалась, почему она решилась на такое, можно сказать, на пороге загса, и знает ли об этом Егор. Марина ответила, что решение это вынужденное, потому что Красновский назначил ее начальником пиар-отдела, и ей сейчас, в связи с повышением, никак нельзя рожать, так как нужно проявить себя на новом участке работы, а Егору она ничего не сказала, потому что не хочет его травмировать. Я тогда ее спросила, почему она решила делать аборт у нас, в Твери. Марина мне объяснила, что у нее в Москве нет никаких связей в медицинских кругах, и она боится нарваться на плохого специалиста, а я здесь всех знаю и худого не посоветую. Ну, я и познакомила ее с одной опытной докторшей из областного роддома. Я ее знала еще по училищу, она у нас тогда акушерство преподавала. Та Марину и почистила. Короче, когда мне Вова сообщил про скоропалительное замужество Марины, я поняла, и зачем ей этот аборт понадобился, и почему она не стала его делать в Москве.
— Почему?
— Потому, что Егор не дурак, и наверняка мог что-нибудь заподозрить. А скандала ей не хотелось.
— И все-таки она рисковала, обратившись к тебе, ведь ты могла все ему рассказать.
— Да ничем она не рисковала, — вздохнула Ульяна, — Марина знала, что я Егора люблю, как родного, и поэтому буду молчать, чтобы, говоря ее же словами, его не травмировать. Я даже мужу ничего не сказала, он у меня в те времена сильно пил и мог по этому делу, — она выразительно щелкнула себя пальцами по шее, — сболтнуть лишнее. Да... Еще такой пикантный момент, — усмехнулась Ульяна, –- с докторшей, той, что Марине аборт делала, мы однажды встретились в училище, когда отмечали юбилей нашего выпуска. Тогда-то я и узнала, что она Марине еще одну услугу оказала: сделала ей гименопластику. Ну, ты знаешь…
— Понятно, восстановила ей девственную плеву… Ухватистая девушка. А как Егор воспринял ее внезапное замужество?
— Чуть с ума не сошел от горя. Хорошо, что наши мужики — и Антон, и Айдар, и мой Вова — его одного не оставляли. Потом, конечно, у него все улеглось, но девицам он с тех пор доверять перестал. Только вот с Глашкой, по-моему, немного оттаял…
— Честно говоря, мне почему-то не верится, что Глаша могла убить Марину... Она такая тихая, спокойная…
— В тихом омуте черти водятся, — изрекла Ульяна, ставя пустые кофейные чашки в мойку. — Это на первый взгляд она такая тихая, а внутри у нее — вулкан кипит и страсти бушуют. Егор для нее — свет в окошке, звезда в небе, земля обетованная. И она его просто так никому не отдаст. Так что вполне возможно, что в состоянии аффекта Глаша Марину и того… задушила этим злосчастным поясом. Хотя голову на отсечение давать не буду… Опять же, кому этот пояс надо было Егору в карман класть, а?
Я пожала плечами.
— Не знаю…. Но полагаю, что не Глафире… Скажи, а ты с Мариной после ее замужества общалась?
Ульяна поставила на место мытые чашки, протерла кухонным полотенцем и без того чистую столешницу, села напротив меня, подперла голову рукой.
— Один раз встречались, лет пять спустя после Марининой свадьбы… Марина вдруг, ни с того ни с сего позвонила и пригласила нас с Вовой в их тверской филиал на презентацию какого-то нового продукта. Я, конечно, стала культурно отказываться: дескать, времени нет, дети, работа, то да сё. Но она ничего слушать не хотела, объявила, что о нас помнит и даже в курсе того, что мой муж справился с собой и пошел работать в школу учителем математики и информатики, и что его ученики легко выигрывают серьезные республиканские олимпиады по физике. И приглашает она нас на презентацию потому, что для Вовы у нее есть приятный сюрприз. Ну, мы пошли. На презентации Марина объявила, что компания «Ганимед», в соответствии со своей миссией, разработала программу, направленную на всемерную поддержку тех школ и тех педагогов, которые серьезно занимаются внедрением информационных образовательных технологий. И что правление компании решило предоставить грант и новейшее информационное оборудование школе, где преподает информатику Владимир Алексеевич Красильников, то есть мой Вова. После презентации был фуршет. На нем я первый раз в жизни устриц попробовала, и знаешь, такая гадость. — Ульяна скорчив брезгливую гримасу, передернула плечами. — Так вот, во время фуршета Марина отвела меня в сторону и попросила, чтобы я устроила ей встречу с Егором, потому что без него она жить не может, а он ее видеть не хочет. «Ты что, с мужем решила развестись?» — спросила я ее. Она засмеялась: «От таких богатых папиков, как мой Красновский, жены, Ульяночка, не уходят»… И знаешь, мне так противно стало. Я ей и говорю: «Значит, устав от мужа, хочешь с Егором развлечься? Так я в сводни не нанималась». Она вспыхнула и заявила, что не ожидала от меня такой неблагодарности. Я ответила, что мне, вроде бы, ее благодарить не за что. Тут она и говорит, что я, дескать, должна понимать, что грант Владимир не просто так получил. Короче, услуга за услугу…
— И что, ты согласилась?
— Да нет, я обозлилась, послала ее по матушке, Вову под руку — и домой…
— Понятно… И больше ты с ней не виделась?
— Нет. Я ее только иногда по телеку видела. Ее любили на передачи для богатых баб приглашать. Она шикарно смотрелась и хорошо говорила…
Мы помолчали.
— А все-таки мне Марину жаль… Пустая жизнь у нее какая-то получилась. Ничего после себя не оставила кроме денег, да и те не ей заработаны, — Ульяна вздохнула, встала из-за стола, повела плечами, распрямляя спину. — Ну, ладно пойду, покурю, заодно посмотрю, как там наши мужики со снегом воюют. Составишь мне компанию?
— С удовольствием, только забегу к себе, камеру возьму.
Я поднялась за фотокамерой, но прежде, чем спуститься вниз, подошла к окну и набрала на мобильнике номер моего зятя.
— Костик, привет. Мне нужна твоя помощь…
— Финансовая?
— Нет, как всегда информационная.
— Лизавета, ты, что, опять в какую-то историю вляпалась? — возликовал зять.
— Ни в какую историю я не вляпалась. Просто мне срочно нужны сведения о владельце айтишной компании «Ганимед» господине Красновском, который почил в бозе где-то полтора месяца тому назад.
— Позволь полюбопытствовать, а зачем?
— Затем, что здесь в доме у Антонова друга утонула в джакузи его вдова.
— Сама утонула или ей помогли?
— Похоже, что помогли…
— Ни фига себе, какой сюжет!
— Причем тут сюжет? Тут лес, пурга, полные непонятки, полиция неизвестно когда приедет, люди нервничают…
— А ты вызвалась сыграть роль старушки Марпл, — продолжал резвиться Костик.
— Я не вызвалась, а меня заставили, — сообщила я сквозь зубы, тихо ненавидя в данный момент своего зятя.
— Ой, да ладно, я ж тебя знаю! Ты же не можешь, чтоб не влезть в гущу событий…
— Еще раз говорю — я не причем. Меня Антон попросил.
— Ну, если Антон, то это меняет дело, — голос Костика сменил тональность и стал серьезным. — Что конкретно тебе надо?
— Мне нужны сведения о его семье, чадах и домочадцах.
— А их у него много было?
— Кого?
— Этих самых чад и домочадцев?
— Не знаю. Знаю, только что лет пятнадцать назад он выгнал из дома жену с ребенком и женился на девушке по имени Марина. Остальное сам попробуй узнать. И, кроме того, постарайся накопать мне инфу о некоем Стиве Юргисе, стилисте и имиджмейкере.
– А что тебе самой в лом в Интернет залезть? – съехидничал зять.
– Не в лом, просто здесь связь плохая и меня время подпирает.
— И что мне будет за мой адский труд? — закинул удочку мой меркантильный родственник.
— А за это тебе будет подробный рассказ о происшествии, из которого ты сможешь сляпать свой новый детектив.
— Понял. И сколько у меня есть времени?
— Максимум пару часов. Да, кстати, Милочке ничего не говори. Её нельзя волновать.
— Обижаешь, начальник, я как-никак многодетный отец… И перинатальный период прохожу уже четвертый раз. Так что, не учи ученого.
— Хорошо, не буду. А чем вы там все занимаетесь?
— Дед Антона у себя в келье пишет мемуары, Анюта воспитывает Алиску, пацаны строят снежную крепость, я осуществляю общее руководство, а Милочка, к большому неудовольствию поварихи, устроила ревизию в кухне.
— Вот это она зря делает. Люсьенда — человек творческий, а потому нежный и обидчивый. Смотри, как бы она забастовку не объявила.
— Не объявит. Ты же нашу Милочку знаешь, она — высококлассный специалист по выстраиванию отношений, умеет обаять кого угодно.
— Что, да, то да… Я до сих пор помню, как она твою зловредную бабку в агнца божьего превратила…
Пообщавшись с Костиком, я отправилась во двор. На террасе-гульбище в шезлонге возлежал Айдар и с удовольствием наблюдал, как мужики, во главе со Степаном, дружно лопатили снег, расчищая двор, а Ульяна давала им ценные указания. Увидев меня, он приветственно махнул рукой:
— До меня дошла новость, что Глафира призналась в совершении злодеяния…
Прямо таким вот высоким штилем взял и изложил…
— Да, призналась, — подтвердила я, прикурив сигарету от протянутой им зажигалки. — Но Егор уверен, что она на себя наговаривает…
— Ему виднее, — усмехнулся Айдар. — Кстати, почему вы скрыли от нас с Антоном тот факт, что вчера вечером слышали здесь, на террасе, обещание Егора задушить Мариночку за разглашение какой-то там конфиденциальной информации?
— Потому, что если бы я вам об этом сказала, то вы оба сразу бы ухватились за эту версию и не стали бы искать других.
— Но, согласитесь, в связи со случившимся, тирада Егора звучала весьма зловеще…
Я усмехнулась и, поерзав, воздвигла свою задницу на перила террасы.
— В моем далеком детстве мой родной дед однажды прилюдно пригрозил самолично утопить меня в Покровском озере, если я не прекращу наряжаться приведением и пугать по ночам кладбищенскую сторожиху. Но, как, видите, я жива.
— Потому что вы прекратили наряжаться приведением…
— Я прекратила наряжаться потому, что дед рассказал мне историю этой самой сторожихи. У нее сын воевал в Афгане, попал в плен к талибам и погиб во время восстания наших военнопленных. Вот она и устроилась работать на кладбище, чтобы ухаживать за могилами в надежде, что кто-то ухаживает за могилой ее сына… Позднее я с ней подружилась… А дедова угроза в данном случае, как говорила моя тетка-филолог, была всего лишь фигурой речи…
— Но вы же не можете отрицать того, что Марина, действительно могла знать о нашем друге нечто такое, о чем он бы предпочел умолчать? — И Айдар одарил меня тяжелым испытующим взглядом. Вот ведь прозорливец...
— Вполне возможно… Кроме того, я не отрицаю, что Егор мог задушить любовь своей юности по какой-то, только им двоим известной причине, а девушка Глаша в порыве чувств взять его вину на себя. Но нельзя исключить и другие варианты: вполне возможно, что у кого-то из присутствующих на вчерашнем празднестве также был повод свести свои личные счеты с Мариной. Мало ли в жизни случается коллизий? Например, ревность, унижение, месть за себя или за близких…
— Вы так полагаете? — он вскинул на меня свои раскосые, черные, как уголья, глаза, и я вдруг увидела промелькнувшую в них настороженность. — Хотя, действительно, вполне допустимо… Кстати, я ведь уже обратил ваше внимание на то, что Юрий весьма нервно отреагировал на появление Марины.
— А я как раз и хотела с ним поговорить, но что-то не вижу его среди ударников физического труда.
— Он там, внизу, в гараже: занимается профилактикой вашей машины, а Диля вызвалась ему ассистировать.
…Спускаясь по бетонному пандусу в гараж, я довольно громко кашлянула, дабы не смутить присутствующих внезапностью своего внезапного появления.
Но, в принципе, можно было обойтись и без этого. Склонившись под открытым капотом «Хамммера», они о чем-то спорили, вернее, Диля, что-то энергично втолковывала Юрию, а тот чего-то бубнил ей в ответ, орудуя гаечным ключом в чреве машины и подсвечивая себе электрическим фонариком.
— А я тебе еще раз говорю: ты должен ментам рассказать все, как было, а то они вдруг найдут твои отпечатки пальцев на бутылке около этой самой джакузи, и что подумают?
— Ну и что же они подумают? — спросила я.
Резко повернув голову, Юрий увидел меня, и покраснел, что было заметно даже в неярком свете гаража.
— Они подумают, что Юрашик убил Марину, — зло выпалила Диля, а я ухмыльнулась: надо же, уже Юрашик… Быстрая девушка.
— Но ведь Глафира призналась в том, что это она Марину задушила?
— Да врет она все, — убежденно заявила Диля. — Глафира, когда узнала, что в Егоровой куртке оказался пояс от Марининого кимоно, решила взять вину на себя, потому что влюблена в Егора, как кошка.
— А ты откуда знаешь, что она в него влюблена?
— По-моему, это видно невооруженным глазом, — хмыкнула Диля. — Вы, что, этого не заметили?
— Заметила.
— А я что говорю! — возликовала Кончаковна. — Кроме того, когда вчера вечером мы с Юрашиком сидели в беседке и… разговаривали (при этих словах Юра пунцово покраснел), то видели, как Глаша, рыдая, выбежала из дома, а вслед за ней Егор. Он пытался ее удержать, а она вырвалась от него и через калитку рванула к себе домой. Мы посидели еще около часа, но не заметили, чтобы она вернулась. Маловероятно, что, выбежав через калитку на улицу, она перелезла через забор и, утопая в сугробах, отправилась к террасе флигеля.
— Полагаю, да. Но в свете вышесказанного мне интересно, что должен рассказать полицейским Юра, чтобы они не подумали, что это он задушил Марину?
— А он должен рассказать, что Марина попросила его принести ей в джакузи бутылку шампанского, — выпалила Диля.
— Хорошо. Вот с этого места давайте поподробнее. Ну, Юрий…
Чувствовалось, что парню говорить крайне не хочется. Он долго и старательно вытирал руки какой-то ветошью, сопел, пока, наконец, девушка не дернула его за рукав, дескать, не молчи, говори.
И Юра заговорил…
— Я вам, Лизавета Петровна, лучше все с самого начала расскажу, тогда понятнее будет… И еще. Пусть Адиля уйдет. Я не хочу обо всем этом при ней говорить.
— Это еще почему? — завопила разгневанная Кончаковна и засверкала глазами.
— Потому что не хочу, — буркнул Юра и по-мальчишечьи шмыгнул носом.
— Не хочешь?!! И это после того, как я решила выйти за тебя замуж, — возмутилась Кончаковна.
Бедный парень от изумления открыл рот, жутко побледнел, а его лоб покрылся бисеринками пота.
— По-моему, Юра пока еще не в курсе твоих намерений, — заметила я девушке.
— Пустяки, просто я не успела ему сказать, но это не меняет дела, — беззаботно изрекла девица. — Я выйду за Юрашика замуж, потому что ему нужна такая жена, как я, а мне такой муж, как он, и вообще мы влюбились друг в друга с первого взгляда.
— Какие ж вы быстрые…Ну, что ж, искренне рада за вас. Но я все-таки попрошу тебя уйти на пару минут, чтобы к Юрию вернулся дар речи.
— Ладно, я уйду. Но потом он мне все равно все расскажет, — заявила Кончаковна, взмахнула перед моим носом своей роскошной гривой и, высоко задрав голову, удалилась из гаража.
Юра проводил ее влюбленными глазами и обратил ко мне несчастный взор:
— Лизавета Петровна, вы не берите слова Адили в голову. Она просто шутит…
— Ты так думаешь? — хмыкнула я. — Ну-ну… Ладно, давай рассказывай все с самого начала…
Юрий вздохнул, шмыгнул носом и начал говорить, спотыкаясь о слова.
— Я с детства пел в хоре имени Локтева, и собирался поступать в консерваторию на вокал, но не получилось: по глупости перед экзаменом выпил холодного пива, потерял на время голос и загремел в армию. Думал, ладно, еще молодой, успею поступить. А когда вернулся домой после службы, оказалось, что мать заболела, у нее обнаружилась болезнь крови, я названия не помню, но это когда в крови очень мало тромбоцитов…
— Тромбоцитопения…
— Ну, да… Врачи так и сказали. С работы её хозяин фирмы уволил, потому что она стала часто бюллетени брать. Короче, о консерватории пришлось на время забыть. Были нужны деньги на жизнь и на лечение… Помочь было некому. Отец нас давно бросил, родственников было мало, да и богатых среди них не было, а у деда с бабкой по матери – нищенская пенсия. Вот, я и начал искать работу. Предложения, конечно, были: я ведь в ВДВ служил и много чему научился. Но предлагали все какие-то поганые должности: то в коллекторы звали из людей долги выбивать, то охранять каких-то чмошников с мутным бизнесом. Приглашали также в кабак петь, но я попсу на дух не переношу. И тут мне помог наш ротный командир, он ко мне хорошо относился: я был запевалой в строю, а кроме того, он очень любил романс «Гори, гори моя звезда». Когда я его пел, он под него пил и плакал...Командир позвонил нашему Павлу Петровичу, они с ним еще на Второй чеченской скорешились, и попросил мне посодействовать. Тот сказал, что у него в штате пока свободных мест нет, но он замолвит за меня словечко начальнику охраны компании «Ганимед». Короче, по его рекомендации меня взяли личным водителем их генерального директора. Сам Михаил Романович был нормальный мужик. И с ним было нормально работать. Платили тоже нормально. И соцпакет был, все, как положено. Но вот с его супругой, Мариной Евгеньевной, у меня возникли проблемы…
Не знаю, как сказать… Короче, дело было так. Я иногда возил ее, когда она не хотела сама сидеть за рулем. Марина Евгеньевна всегда была со мной вежлива, доброжелательна, и однажды спросила, почему я всегда такой невеселый. Ну, я ей и рассказал, что у моей матери редкая болезнь крови, и, как я выяснил, хорошо лечить ее умеют только в одной дорогой клинике, а денег на лечение в этой клинике у нас нет, и я ломаю голову, что делать. Пока надумал только взять отпуск без содержания на пару недель и продать почку: я молодой, здоровый, и с одной проживу… Она улыбнулась, потрепала меня по голове и сказала: «Не суетись, что-нибудь придумаем». А на следующее утро шеф сел в машину и говорит: «Собирай документы и вези мать в клинику. Я оплачу лечение»... Конечно, я понимал, что это его супруга за меня словечко замолвила, и был ей очень благодарен. Но однажды, когда шеф улетел на конференцию в Берлин, Марина Евгеньевна решила развеяться и велела мне отвезти ее в загородный спа-отель. По дороге она намекнула мне, что в жизни ничего бесплатно не делается, поэтому я обязан отработать те большие деньги, которые тратятся на лечение моей матери. Я вначале не понял, как отработать, но она мне все популярно объяснила. Короче, должен я был заниматься с ней сексом… Женщина она, конечно, была очень красивая, но, честно скажу, не в моем вкусе. Да и перед шефом неловко было, что я с его женой сплю. Если бы не мать, я бы, конечно, плюнул и пошел искать другую работу. Но мама так радовалась, что у нее началось улучшение, так была благодарна моим хозяевам. Все просила бабушку за здоровье Марины Евгеньевны свечки в церкви ставить. Красивую кофту для нее из дорогой шерсти связала. Та, конечно, ее сразу же своей горничной отдала, потому что шмотки только в Милане и Париже покупала. Надо мной Марина подсмеивалась и называла своим сексуальным рабом. Требовала от меня разных ролевых игр. Однажды, когда шеф был в своей очередной заграничной командировке, я привез Марину в усадьбу ее подруги, тоже жене какого-то богатого папика. И там она велела мне заняться сексом с ними обеими. Я тогда очень психанул, но удержал себя в руках и ответил, что ее подруге я ничем не обязан, поэтому ничего такого делать не буду. Она захохотала и назвала меня целомудренным проститутом. Я не сдержался и влепил ей пощечину. Тут она бросилась на меня с визгом, царапалась и кричала, что я халдей, мразь, слякать под ее ногами, возомнившая о себе невесть что, и она меня сгноит… Я кинул ей ключи от машины и ушел. На перекладных добрался до Москвы. По дороге купил бутылку водки, сел на кухне и начал думать, что дальше делать, потому что ёжику понятно, что завтра же окажусь на улице и без выходного пособия… Но вечером позвонили в дверь. Я открыл. Это была Марина. Она молча прошла на кухню. Налила себе полстакана водки. Выпила. Потом попросила у меня прощения. «Ты, Юрик, прости меня, — говорит. — Я просто несчастная баба, поэтому и бешусь. Была у меня любовь. Настоящая, до сердцебиения, до обморока. Но я ее променяла на деньги. И бог меня за это наказал. Одиночеством и бездетностью. И вот живу я со старым нелюбимым человеком, развлекаю себя, как могу, а на душе пустота. Не злись на меня. Я иногда сама себе бываю противна». Короче, мы помирились. Но спать с ней я больше не стал. А через месяц скоропостижно скончался у себя дома шеф. Я тогда очень удивился: он ведь всегда за здоровьем следил, раз в полгода ложился на профилактику в кремлевскую больницу, соблюдал диету, занимался на тренажерах, ходил на лыжах. Но, видимо, что кому на роду написано. Правда, его секретарша сказала, что в день смерти к нему приходил какой-то монах и они с ним долго разговаривали. А когда тот ушел, шеф попросил ее накапать ему валокордина. После похорон шефа я из «Ганимеда» сразу уволился, потому что мне позвонил Павел Петрович и сообщил, что освободилось место охранника-водителя и что на работу я могу выходить хоть завтра. Я написал заявление и меня тут же рассчитали. А Марину Евгеньевну я с тех пор и до вчерашнего вечера не видел.
Когда она появилась, то я, честно скажу, растерялся и старался держаться от нее подальше: мне показалось, что она как-то не в себе. После фейерверка я хотел сбежать в гараж, но Диля меня поймала, привела за руку в гостиную, вручила гитару и велела петь романсы. Я спел один, Алябьева. Все зааплодировали, а Марина Евгеньевна крикнула «Браво!» и сказала, что не знала, какой у меня замечательный голос. И если бы знала, ни за что бы от себя не отпустила. Диля ее спросила: «Вы были с Юрием знакомы?» Марина засмеялась и ответила ей, что были не просто знакомы, а что я работал у нее ординарцем по особым поручениям. У меня от этой ее фразы даже уши покраснели, и я испугался, что Марина сейчас что-нибудь про меня ляпнет Диле. Но она только усмехнулась и объявила, что устала с дороги. Потом, когда Марина ушла, ко мне привязался этот пьяный стилист. Я не сдержался, двинул ему по физиономии и ушел на кухню. Минут через десять ко мне пришла Диля и сообщила, что стилиста Степан и Егор увели во флигель спать. Мы еще немного посидели на кухне, а потом пошли в беседку, и Диля стала меня расспрашивать обо мне, о моей семье. И я рассказал ей и про ансамбль Локтева, и про армию, и про то, что работал водителем у Красновского, и про то, как он деньги на мамино лечение дал. Но о том, как мне эти деньги пришлось отрабатывать, я, конечно, не сказал. И тут мне по мобильнику позвонила Марина и попросила принести ей в джакузи бутылку французского шампанского и два бокала. Честно говоря, я не знал, что делать, но Диля сказала, чтобы я бутылку отнес, а она меня здесь в беседке подождет. Я сходил в дом, взял бутылку шампусика и отнес его Марине на веранду гостевого дома, где джакузи. Марина предложила мне с ней выпить, но я отказался. Тогда она разозлилась и сказала, что если я не приду к ней в спальню, то она расскажет Диле, какие у меня сексуальные пристрастия и как меня лучше всего завести. Честно говоря, мне захотелось ее придушить прямо там, в джакузи. Но я сдержался, сказал ей только «Делайте, что хотите» и пошел в беседку к Диле. Но, Лизавета Петровна, маминой жизнью клянусь: я Марину не убивал…
Юра посмотрел мне прямо в глаза. Его лицо было бледным, решительным, губы сжаты. Синие глаза, опушенные длинными, как у девушки, ресницами приобрели стальной оттенок. И у меня в мозгу вдруг почему-то завертелась старая грустная песня: «Ален Делон, Ален Дилон не пьет одеколон, Ален Делон, Ален Дилон пьет двойной бурбон»…
— Я тебе верю, Юра. И не бери ничего в голову: тебе не в чем себя упрекнуть. Поэтому заканчивай с профилактикой и дуй к своей Кончаковне, а то она тебя уже заждалась.
— К кому? – удивился парень.
— К Диле. И учти: эту девушку тебе бог послал… У меня прабабка была цыганкой и гадать умела. Так вот что-то мне подсказывает, что ты счастливым с ней будешь и многого в этой жизни достигнешь.
И я вдруг на какую-то долю секунды увидела ярко освещенную огромную сцену и Юрия на этой сцене во фраке с белоснежной манишкой, и море цветов, и сияющую Кончаковну в вечернем платье, неистово аплодирующую ему в самом первом ряду. И, видимо, он увидел то же самое, потому что, порозовел, сверкнул безупречно белыми зубами и высоко поднял свою красивую голову.
— Ну, так я свободен?
— Конечно…
Юрий опустил капот машины, быстренько собрал инструмент и убежал во двор, где его поджидала Диля, а я через бильярдную поднялась в мансарду, заглянула в приоткрытую дверь хозяйского кабинета и легонько постучала в дверной косяк. Егор, сидевший за компьютерным столом спиной ко мне, обернулся, увидел меня, переминавшуюся у порога, невесело улыбнулся:
— Входи, Лиза. Я тебе ждал, – и отъехал на кресле от монитора, с которого глянула на меня юная, хохочущая Марина в белом летящем платье, с венком из одуванчиков на голове и охапкой сирени в руках. И она была так невозможно хороша, что у меня аж сердце защемило …
— Ты сильно ее любил? – спросила я, глядя на фотографию, занимавшую весь экран…
— Сильно, — Егор тоже посмотрел на монитор, и отвел глаза, словно ему было больно на него смотреть. — Так сильно, что когда она выскочила замуж, чуть не застрелился, брат успел ружье отобрать… Потом, конечно, со временем включил голову, вспомнил, что у меня мать есть, брат, друзья… Но, скажу честно, я все эти годы ее любил несмотря ни на что… Понимаешь, есть такая любовь-наваждение, от которой невозможно освободиться. — Егор еще раз посмотрел на фотографию Марины, щелкнул мышкой и изображение исчезло. — Я запрещал себе о ней думать, и все время думал о ней. Я даже из Москвы уехал, чтобы не было искушения увидеть ее. Я заводил романы, чтобы забыть ее, но, увы, это было бесполезно. Любовь, как заноза, сидела у меня в сердце, и я никак не мог ее оттуда вытащить...
— А Глафира?
— Глаша — это совсем другое. Это очень хорошая девочка — милая, чудная, преданная, — грустно усмехнулся Егор. — Я на ней обязательно женюсь, и, может быть, даже буду хорошим мужем. Но любить ее так, как любил Марину, не смогу. Никогда... Но, давай, не будем об этом.
Мы помолчали, и каждый из нас искал слова, чтобы продолжить прерванный диалог.
— Маша мне сообщила, что ты в курсе нашей с ней истории.
— Да, в курсе…
— Ты же понимаешь, что если обо всем этом узнает Степан, это будет катастрофой для всей семьи, — сказал Егор,
-- Не беспокойся, Егор, я умею хранить врачебную тайну, Хотя, как мне кажется, вы с Машуней перемудрили…
— Почему ты так считаешь?
—Степан – сильный и умный мужик, и вряд ли он стал бы любить Машуниного ребенка меньше, если бы знал, что тот зачат из пробирки и его биологическим отцом является его собственный брат.
— Может быть, ты и права, — Егор энергично потер пальцами виски. — Но Маша опасалась, что у Степы могут возникнуть по этому поводу комплексы, поэтому решила скрыть от него правду. Она поступила так, как считала нужным. И переиграть, как ты сама понимаешь, уже ничего нельзя… Но, ты веришь в то, что я не убивал Марину?
Я посмотрела в глаза Егора и увидела в них жуткую звериную тоску.
— Верю. Хотя повод у тебя был более чем серьезный: ведь Марина, даже если бы вышла за тебя замуж, могла бы и дальше шантажировать вас с Машей. Но, тем не менее, я тебе верю. А вот Глаша уверена, что это ты ее задушил.
— Самое грустное, что я не могу ей ничего объяснить. Понимаешь, вчера Глаша спросила меня, правда ли, что я решил жениться на Марине, и я, проклиная себя, ответил ей, что мне, видимо, в свете некоторых обстоятельств, придется это сделать, хотя именно в этот вечер я собирался сделать предложение ей, Глаше. Девчонка расплакалась и убежала. А сегодня, когда она узнала, про этот чертов пояс от кимоно, подумала, что это я Марину задушил. И решила спасти меня от тюрьмы, взяв вину на себя. И я, честно говоря, не знаю, что делать…
— Я тоже… Поэтому нам остается только одно: узнать, кто и за что убил даму твоего сердца.
— Легко сказать, — вздохнул хозяин дома.
— Да уж…
Мы помолчали.
— А как твои друзья относились к Марине? — спросила я Егора.
— Уля ее тихо ненавидела, Володя восхищался ее красотой, Айдар, по-моему, был в нее влюблен, хотя и скрывал это от всех. Многие мне завидовали. Правда, мой научный руководитель, старый мудрый армянин, профессор Вартанян, когда я его познакомил с Мариной, сказал мне: «Эта девочка – холодный бриллиант, который требует дорогой оправы». Но я его не услышал. И Антона не услышал, когда он назвал Марину изысканно красивым хищником. А потом мы заявление в загс подали, и я занял денег и купил ей свадебное платье от Юдашкина. В нем она и вышла замуж за Красновского, а мне оставила записку: «Прости. Люблю тебя, но ты не можешь предложить мне того, что может предложить он».
— То есть, много-много денег….
— Ну да… Знаешь, а я ее не виню, — печально усмехнулся Егор и прикурил новую сигарету от старой. — Ей достаточно довелось хлебнуть горя. Ее родители жили в Серпухове и работали в каком-то техническом НИИ, где в те времена людям по полгода не платили зарплаты. Чтобы выжить и прокормиться, ездили челноками в Турцию, где однажды разбились всмятку в автобусе на горной дороге. Шестнадцатилетнюю Марину взяла к себе ее тетка по отцу, библиотекарша, вдова, с маленьким сыном на руках. Жили они крайне скудно, на крошечную зарплату тетки и на то, что квартиру Марининых родителей в Серпухове сдавали гастербайтерам. Марина еще в детстве поклялась себе, что обязательно станет богатой….
— Это она тебе рассказала?
— Нет, это мне рассказал Айдар. Он был знаком с ее теткой: она работала в научной библиотеке нашего института, а он ходил туда читать американские компьютерные журналы. Там в библиотеке Айдар и встретил Марину, она тогда училась на вечернем в историко-архивном, а тетка пристроила ее подрабатывать в отдел комплектования. Айдар как раз начал выпускать свой первый журнал и сходу предложил ей должность секретаря редакции. Там в редакции я с ней и познакомился…
— Извини, конечно, за вопрос, но у Айдара с Мариной был роман?
— Нет. И этого он, по-моему, никогда ей не мог простить…
— А его жена знала об этом его увлечении.
— Знала. Только ей это уже было до лампочки. Она как раз тогда закрутила роман с каким-то перспективным айтишником и укатила с ним в Канаду, оставив Айдару Дилю.
— Антон мне сказал, что Айдар еще два раза был женат.
— Да. От второй жены он ушел сам: она была крутая бизнес-вуман и помешана на своей карьере. А третью выгнал после того, как она проиграла в казино большую кучу денег.
— А с юной Зарой у него давно роман?
— Не знаю. Лично я ее вчера впервые увидел. Сперва она показалась мне такой дурочкой с понтами, как все эти девицы из шоу-бизнеса, ищущие богатого папика, потом пригляделся, вроде нормальная и глаза умненькие…
— Мне она тоже понравилась… Ладно, я пойду.
— Послушай, Лиза, — взял меня за руку Егор, — я тебя очень прошу: поговори с Глашей, попроси ее не делать глупостей.
— Именно этим я и собираюсь сейчас заняться.
— Спасибо…
— Да, совсем забыла, — я затормозила на пороге комнаты, — Какая у Марины была девичья фамилия?
— Чеснокова. Марина Чеснокова.
— Да, красивой девушке такая фамилия мало подходит…
Когда я вышла на террасу, пурга разгулялась уже не на шутку. В небе сталкивались могучие фронты — одни плыли с Арктики другие с Урала, третьи со Средиземного моря и встретившись здесь, над деревней Троица, устроили радостную свалку, раскручивая ветряк у дома и низвергая с небес на расчищающих двор мужчин десант из полчища густых снежных хлопьев.
Процесс борьбы за чистоту территории, когда с неба непрерывно валит снег, заставил меня вспомнить о бедном Сизифе из античной мифологии, о чем я и сообщила подошедшему ко мне Антону.
— Ну, а что делать прикажешь? Водкой стресс снимать? Это не полезно. А так, физический труд на свежем воздухе… Потом, перед приездом полиции, еще раз все почистим…
— Если такая пурга продолжится, то менты сегодня точно не приедут.
— Ну, а что делать, остается только ждать. А у тебя как дела? Что-нибудь выяснила?
— Так, кое-что, какие-то мелочи. Например, я теперь знаю, почему твой Юра так нервничал после приезда Марины.
Не успела я докончить фразу, как из двери вывалились смеющаяся Кончаковна и Юрий. Увидев нас, Юрий покраснел, отпустил руку девушки, которой она тут же снова крепко схватилась за его ладонь.
— Дядь Тоша, скажите отцу, что я пошла погулять по деревне, а Юрашик будет меня сопровождать, — Диля выпалила это прямо-таки приказным тоном.
— Конечно, скажу… Только не заблудитесь во вьюге …
Молодые люди сбежали со ступенек крыльца во двор и, держась за руки, выбежали на улицу. Я проводила их взглядом.
— Антон, ты веришь в любовь с первого взгляда?
— Верю. Хотя лично я влюбился в тебя со второго.
— А говорил — с первого…
— Это я просто к тебе подлизывался.
— Понятно. А вот эти два голубка, как мне кажется, влюбились друг в друга с первого взгляда. Боюсь, Айдару вскоре придется привыкать к утренним экзерсисам зятя.
— Ничего, он крепкий, справится. Главное, Юрий и Дилька — отличная пара: он талантлив, она энергична. На следующий год отправим его в консерваторию, дадим от фирмы стипендию, пускай поет. Потом будем гордиться, что вырастили своего Лучиано Паваротти..
– И это замечательно, – сказала я и поцеловала Антона в щеку.
– Знаешь, мне что-то надоело изображать Сизифа, – и Антонова рука скользнула мне под куртку. – давай-ка, пойдем в нашу горенку…
— Да я б с удовольствием, — сообщила я мстительно, высвобождаясь от его руки. — Но кое-кто поручил мне одно пакостное дельце, и я честным образом его намерена исполнить. Потому я сейчас отправлюсь к Егоровым соседям мучить Глашу, а тебя попрошу пообщаться с Марининой секретаршей. А то она на кухне совсем смурная сидит. Заодно расспроси ее о семье, о жизни, о Марине…
— Слушаю и повинуюсь.
…Иди было тяжело. Я то и дело теряла натоптанную дорожку и проваливалась в наметенные за ночь сугробы, набирая снег в ботинки. В голове был сумбур. Эта проклятая странгуляционная борозда на шее трупа меня страшно нервировала. Если бы ее не было, то наличие кокаина в шкатулочке и отсутствие явно выраженных признаков асфиксии чудненько подтверждали, что упокоилась Марина от ишимического инсульта, связанного с передозировкой наркотика. Но эта проклятущая полоса и шелковый пояс от кимоно в куртке Егора ломали благостность всей картины. Кто-то все-таки ее душил. Живую или… Или мертвую? И мне это нужно было выяснить. В то, что это сделала Глаша в состоянии аффекта, я, в отличие от Ульяны, не верила… Ведь Глаша, когда узнала от Егора, что он собирается жениться на Марине, не бросилась убивать соперницу, а зарыдала и убежала домой, реветь там в свою девичью подушку. И я как-то мало верю в то, что, проревевшись и утерев слезы, она отправилась через сугробы душить соперницу. Как-то не убедительно на предмет аффекта... И тут я запнулась о засыпанный снегом пень и тихо матерясь, ввалилась в калитку.
— О, какие гости к нам пожаловали, — взмахнув топором, радостно встретил меня Глашин отец, развлекавший себя колкой дров у двери сараюшки. —– Ты слышала, что моя дщерь-то младшая учудила, какую напраслину на себя возвела?
— Слышала, потому и пришла. А вы, Назар Максимович, гляжу, совсем себя не жалеете, — кивком головы указала я на внушительную горку, наколотых им полешек.
— Вот ты, Лизавета Петровна, доктор, а того не понимаешь, что лучшее лекарство с похмелья — это активный физический труд, — и мой собеседник ладонью утер разгоряченное лицо, — я вот топориком-то машу, а весь алкоголь у меня быстрыми темпами вместе с потом из организма и уходит, получается такая вот оздоровительная терапия…Хотя таблетки твои, честно сказать, тоже хорошо помогли, голова болеть сразу престала… Так что, еще раз тебе спасибо.
Оставив адепта лечебной трудотерапии в компании еще не расколотых чурбаков, я пошла в дом. Дверь мне открыла зареванная тетя Рая и сразу же потащила в горницу.
— Ты проходи, проходи, Лиза. Хорошо, что пришла. Моя-то дурочка заперлась у себя наверху и не отпирает. Я уж и плакала, и ругалась. А она молчит… Ты с ней поговори. Ты же врач, она тебя послушает. У нее от этой любви мозги в голове совсем набекрень уехали. Ведь что она на себя наговаривает! Уму непостижимо! Жизнь себе сломать хочет и нам всем заодно… И что, думает, Егор ее из тюрьмы дожидаться будет? Да он ее сразу же забудет! Больно она ему нужна!
Всю эту тираду тетя Рая проговорила, сперва обращаясь ко мне, затем к потолку и замолкла, словно ожидая от него ответа. Не услышав, зарыдала.
Я, приобняла ее за плечи, усадила в старое потертое кресло, помассировала затылок, шею, плечи, приговаривая:
— Успокойтесь и расслабьтесь…. Все будет хорошо, тётя Рая. Все будет просто замечательно. Поверьте мне. Ручки у вас тепленькие, ножки тепленькие. Спинка расслаблена. Вам хорошо. Вы успокоились. Отдыхаете… Закрыли глазки…Дремлете…
Глашина мать трубно высморкала в платок нос, повозилась, устраиваясь удобно в кресле, повздыхала и минут через пять я услышала ее ровное дыхание. Ну, вот, теперь она мешать мне не будет… По узкой крутой лесенке, стараясь не скрипнуть ступенькой, я поднялась в мансарду и тихонько постучала в дверь.
— Глаша, откройте, это Лиза…
За дверью помедлили, вздохнули и открыли.
— Входите. Только зря вы пришли. Я своих показаний менять не буду. И не нужно меня уговаривать, — Глаша зябко закутала плечи платком и подошла к окну, за которым веселилась пурга. Адреналин схлынул, запал прошел, и девушка опять мне напомнила птичку-невеличку, но только уже нахохлившуюся, уставшую от попыток, вылететь из своей клетки.
— Я не буду тебя уговаривать, Глаша, я просто расскажу тебе, что было вчера вечером…
Она обернулась ко мне, горько усмехнулась:
— Ну и что вы можете мне рассказать, если вы с вашим кавалером сразу же после фейерверка ушли спать?
Старомодное слово «кавалер» в данном контексте и в устах вполне себе современной девушки меня умилило. Ах ты, зайка…Я подошла к Глаше, встала рядом с ней и тоже стала смотреть за окно на пургу.
— Вчерашний вечер был для тебя особенным. Ты от него многого ждала, и втайне надеялась, что Егор сделает тебе предложение.
Девушка резко повернулась ко мне и, брызнув слезами, выпалила:
— Да что вы такое говорите!!! Какие глупости! Я ни от кого ничего не ждала и мне ни от кого ничего не нужно!
Я помолчала, подождала, пока она успокоится, и продолжила:
— И он бы его сделал. Но, на вашу с ним беду, неожиданно приехала Марина. И вечер был для тебя безвозвратно испорчен. Сначала тебя поразила красота этой женщины и обидело то внимание, какое уделял ей Егор. Тебе показалось, что он сразу же забыл о тебе, хотя это было не так. Когда Марина произнесла свой многозначительный тост за здоровье Егора и поцеловала его, ты еле удержалась, чтобы не заплакать. Но после фейерверка, когда, собрав в беседке посуду, ты, чувствуя себя глубоко несчастной, шла мимо террасы, то краем уха услышала разговор Марины с Егором и его слова о том, что он задушит ее своими собственными руками, если она о чем-то там расскажет Степану. И ты зафиксировала эту информацию в голове и обрадовалась, что Егор говорил с этой женщиной так резко. Потом, в доме, когда Марина при всех предложила Егору взять ее в жены, ты была так этим потрясена, что выронила поднос с фужерами. Но потом на кухне, когда вы с Ульяной мыли посуду, та рассказала тебе, что в молодости Егор, страстно любил Марину, но она предала его, выйдя замуж за очень богатого пожилого человека. И теперь, овдовев, решила вернуться к Егору. Однако Егор, по ее мнению, второй раз на те же грабли наступать не будет. Тут ты немного приободрилась и решила выяснить все до конца. Поэтому, услышав, что Айдар пошел прогуливать Микки, ты пришла в гостиную, где в одиночестве у камина сидел Егор, и спросила у него, собирается ли он принять предложение Марины. На что тот ответил, что в связи с некоторыми, не зависящими от него обстоятельствами ему, видимо, придется это сделать, хотя он этого и не хочет... И тут ты, осознав, что вся твоя жизнь и все твои надежды рушатся, как карточный домик, убежала домой, где и проревела всю ночь. Утром, узнав от матери, что Марину задушили в джакузи, ты сразу же вспомнила, услышанный тобой отрывок ее разговора с Егором на террасе, и тебе стало не по себе. А после того, как Ульяна сообщила про пояс от кимоно, обнаруженный в его куртке, ты окончательно поверила, что это Егор задушил Марину, чтобы не жениться на ней. И ты решила спасти любимого человека от тюрьмы, взяв его вину на себя. Это, конечно, было очень благородно с твоей стороны, но очень глупо.
— Почему глупо? — обиделась Глаша.
— Потому что Юра с Дилей сидели в беседке и видели, как ты, сбежав с крыльца, сразу же пошла к себе. А так как они в беседке пробыли еще час, то подтвердят, что в течение этого времени ты не возвращалась и к флигелю не ходила. А смерть Марины, по моим предположениям наступила не позднее полуночи. И еще. Я, например, уверена, что это не Егор задушил Марину. Вернее, я почти уверена, что он этого не делал… Убить Марину вполне мог кто-то другой…
— Но я же своими ушами слышала, как он ей угрожал!
— Я сегодня уже объясняла одному человеку, что громкие угрозы убить еще ничего не значат. Реальные убийцы, как правило, не обнародуют своих намерений. И вполне возможно, что среди присутствующих вчера на дне рождения был человек, у которого были свои счеты с Мариной. И этот человек специально положил пояс в карман Егоровой куртки, чтобы отвести от себя подозрения. И, вполне возможно, что именно ему ты оказала большую услугу.
— Почему? – удивилась Глаша.
— Потому что тебя после твоего признания увезет полиция, а он будет счастливо и весело жить дальше…
Глаша отошла от окна, села на узкую закрытую жаккардовым покрывалом кровать и сложила на коленях тонкие девичьи руки.
— Я так испугалась за Егора… Он еще перед новым годом, когда по каким-то делам приезжал в Москву, позвонил мне и пригласил в Большой театр на оперу «Манон Леско». А в антракте он повел меня в буфет, и мы там с ним выпили по бокалу шампанского. А потом он проводил меня домой и спросил, приеду ли я к родителям на рождественские каникулы. Я ответила, что приеду и он, как мне показалось, обрадовался. А когда я приехала сюда в Троицу, мы с ним пошли кататься на лыжах. И он пригласил меня на свой день рождения и сказал, что у него для меня есть маленький подарок и он собирается вручить мне его в кругу своих самых близких друзей. И я тогда подумала, что он хочет подарить мне обручальное кольцо… Знаете, я очень его люблю. – Глаша закрыла лицо ладошками, помолчала, шмыгнула носом и посмотрела на меня снизу вверх покрасневшими заплаканными глазами. – Я такого мужчины, как он, еще никогда в своей жизни не встречала. Все те парни, с которыми я знакома по работе в издательстве, все какие-то мелкие, пошлые… Все они лебезят перед начальством и с понедельника ждут пятницы, чтобы напиться и расслабиться. Завидуют друг другу. Хвастают друг перед другом машинами, поездками в экзотические страны. Публикуют в «одноклассниках» и в «контактах» грязные анекдоты и фотографии голых женщин. А он словно из какой-то другой жизни – благородный, умный, спокойный, все умеет, – вон, даже катер на воздушной подушке своими руками по французским чертежам построил! И с ним так интересно… Он так много знает! Он даже моего любимого Макса Фрая читал… Господи, что же мне делать?.. Признаться, что я не убивала эту Марину? Но тогда полиция обвинит в убийстве Егора!
— Полиция сначала займется расследованием. Поэтому не суетись, сиди у себя в комнате, ни с кем не общайся и не делай никаких заявлений. Пусть тот человек, кто совершил злодейство, думает, что ты не собираешься менять своих показаний.
— Хорошо… А с Егором мне можно поговорить?
— Нельзя. Потерпи, пока не приедет полиция.
— Но они же при такой погоде, дай бог, к ночи приедут, — и Глаша кивнула головой в сторону окна, за которым уже кроме круговерти снежных хлопьев, практически ничего нельзя было разглядеть.
— Придется ждать… Прежде всего, успокой родителей. А потом сиди, читай своего Макса Фрая… Кстати, у него, то есть у нее, есть одна хорошая фраза: «Когда знаешь, что все хорошо закончится, можно и потерпеть»... Так что, терпи…
…Когда я вышла на улицу, вьюга мне очень обрадовалась, добродушно подталкивая в спину зацеловала в нос, лоб и щеки, залезла за воротник, защекотала шею…
Я уже поднималась на крыльцо Егорова дома, когда у меня в куртке затренькал мобильник, и я услышала бодрый голос моего дорогого зятя.
— Лизавета, докладываю: разыскал я тут одного мужика из журнала «АйТи Пресс», который был знаком с Красновским и несколько раз о нем писал. Так он мне поведал, что у основателя и владельца «Ганимеда» было, последовательно, три жены. На первой он женился сразу после института, но детей у них долго не было. Жена лечилась где-то за границей, наконец, родила дочь, но через два года умерла от пневмонии. Года через два после ее смерти Красновский женился на няньке своего ребенка, и та родила ему еще одну дочь. А когда младшей стукнуло шесть лет, ему кто-то из ближнего окружения доложил, что его вторая жена давно уже спит с его же начальником охраны и представил красочные фотки в качестве доказательства. А также результаты генетической экспертизы, из которых следовало, что его младшая дочь на самом деле была дочерью начальника его охраны. Короче, все закончилось тем, что Красновский пинками под зад выгнал из дома и начальника охраны, и свою жену вместе с ее ребенком и без копейки денег. После этого он быстренько женился в третий раз на сотруднице пиар-отдела собственной компании, по словам моего информатора, обалденной красавице. Как я полагаю, той самой которая у вас там утопла в джакузи. Детей у них с Красновским не было.
— Спасибо. А что дальше было с его второй женой и ее ребенком, не выяснил?
— Я спрашивал, но мужик этого не знает.
— Понятно. Ну, а старшая дочь? Что с ней стало? Осталась жить с новой мачехой?
– Нет, родители его первой жены забрали ее к себе и увезли заграницу.
— Имена дочерей он тебе назвал?
— Он вспомнил, что старшую звали Полиной, а как зовут младшую — запамятовал.
— Ну, а про Стива Юргенса ты что-нибудь узнал?
— Лизавета, побойся бога! У меня что, реактивный двигатель в заднице?
— Мне плевать, что у тебя в заднице. Меня время поджимает… Мне до приезда полиции, кровь из носа, нужно вычислить злодея.
— А подозреваемых у тебя много? — заинтересовался Костик.
— Да почти все из тех, кто был вчера в доме у Егора.
— Сурово… Ладно, ты там держись, а Мухтар постарается, — вполне миролюбиво изрек отец моих любимых племянников.
— Ладно, Костик, спасибо тебе большое, человеческое… И вот еще что… Постарайся узнать о завещании Красновского и нарой мне, пожалуйста, информацию об одной начинающей старлетке Заре Златовой. У тебя же могучие связи в шоу-бизнесе, — подольстилась я к зятю. — Она из команды … — И я назвала фамилию вечно юной звезды, которая как засияла на эстрадном небосводе во времена молодости моих родителей, так и сияет на ней до сих пор.
— Узнаю и нарою, мисс Марпл, но ты мне потом все подробно обрисуешь, как обещала...
– Всенепременно.
Когда я сказала Костику, что в числе подозреваемых в убийстве красавицы Марины у меня состояли почти все, кто присутствовал вчера на дне рождении, я не кривила душой. Не подозревать я могла только себя и Антона, ибо благодаря тому, что долго не могла уснуть, точно знаю, что до трех часов ночи он с постели не вставал, а похрапывал рядом со мной. А со всеми остальными были проблемы. И если реальные мотивы для убийства Марины, как я выяснила, были у Машуни, Егора, Глафиры и Юрия, то возможности для его осуществления были и у тех, кто ночевал во флигеле, и у тех, кто спал в большом доме. Потому что к гостевому дому-мастерской вели две дорожки – одна шла от крыльца главного дома мимо беседки и пихтовой рощицы ко входу на террасу с джакузи и на второй, гостевой этаж, а другая — отделялась от главной дорожки у собачей конуры, поворачивала к забору и шла, минуя постмодерный сортир, ко входу в мастерскую с противоположной от террасы стороны и от беседки она не просматривалась.. Теперь о мотивах. Ведь не исключено, что тайно влюбленный в Марину Айдар, услышав, как она прилюдно предлагает Егору свою руку и сердце, мог убить ее по причине старой заскорузлой ревности и оскорбленного самолюбия, дескать, не доставайся ты никому, а потом вешать мне на уши лапшу, что он разговаривал с Мариной, когда прогуливал Микки… Да и решительная женщина Ульяна могла лишить Марину жизни не только из дружеских чувств к Егору, стараясь уберечь того от роковой ошибки, но и из-за опасения, что ее муж вспомнит о своем былом чувстве к этой невозможной красавице. Да и откуда мне знать, какие еще могли быть мотивы? Кроме того, был еще один очень важный момент: кто становится наследником бездетной Марины? Ведь, ни для кого не секрет, что в наше бурное постсоветское время именно деньги стали главной причиной человеческих преступлений. И не следует забывать еще и такой момент: как на самом деле распорядился своим имуществом Михаил Романович Красновский. То есть, интересно было бы знать, как выглядит его завещание. И где его старшая дочь? Была ли она на похоронах?
«Думай, Ананий, думай», обратилась я к себе репликой персонажа одной старой–престарой отечественной комедии, которую любил повторять мой дед в затруднительных случаях.
И покуда я думала, усиливая мыслительный процесс вдыханием сигаретного дыма, из дома на крыльцо вышел Степан, в тулупе, в унтах и с рюкзаком за плечами.
Увидев меня, он почему-то обрадовался:
-- Как хорошо, что я тебя на пути встретил, а то мне Егорий сказал, что ты у соседей Глашку в разум приводишь, а мне к ним сейчас идти не с руки, так как времени мало. — И объяснил: — Тесть позвонил, у нас браконьеры объявились, лося завалили, а сами по пьяни и дури въехали в мелиоративную канаву и сидят, кукуют. Так я на час-полтора отлучусь, чтобы с ними разобраться, а потом быстренько обратно. До полиции точно обернусь. А тебя вот о чем хочу попросить: ты, это, за Машуней пригляди, пожалуйста, а то мне за нее боязно как-то…
— Конечно, пригляжу…
— Ну и чудненько. Тогда я поскакал, — он махнул мне рукой, сбежал по ступенькам крыльца и вскоре до меня донесся рев запускаемого двигателя снегохода. Прислушиваясь к урчанию мотора, я вдруг подумала о том, что Степан, вполне возможно, тоже мог слышать разговор Егора и Марины и сделать из него соответствующие выводы, ведь он, отнюдь, не дурак, да и служба в спецвойсках учит принимать четкие решения… Так что, завершим его персоной первую пятерку подозреваемых.
Докурив сигарету, я аккуратно притушила окурок в жестяной консервной банке, в которой когда-то проживала бланшированная в масле сайра, и пошла в дом. В кухне, я обнаружила Антона в компании с планшетом и чашкой кофе на столе.
— Привет, — поцеловала я любимого человека в темечко, — тебе удалось поговорить с Линой?
— Да, — Антон отодвинул от себя планшет и приобнял меня за талию, — она за минуту до тебя вышла из кухни.
— И о чем вы речь вели?
— О том, о сем… О симпатичном городке Базеле, где она училась в частной школе в Швейцарии, об Оксфорде, о ее бабушке, которая варит лучшее в мире земляничное варенье, о ее доброй няне, научившей ее петь красивые русские песни, о том что по глупости выскочила замуж за молодого англичанина, а он оказался наркоманом…
— А ты не спросил, почему она решила вернуться в Россию?
— Спросил. Говорит, что после разрыва с мужем, решила сменить обстановку и заняться карьерой на родине…
—Ты хотел сказать развода? — уточнила я.
— Нет… Развод в Англии — штука очень затратная и долгоиграющая. Поэтому у них есть такая вещь как «неофициальное разлучение», по-английски звучит «информалли сепарейтд», это когда супруги, достигнув согласия в вопросах финансов и раздела имущества, живут фактически раздельно, но юридически сохраняют статус супругов.
— И откуда ты все это знаешь?
— Да так, — усмехнулся Антон, — один мой приятель по неосторожности женился на англичанке, ну и потом долго и трудно выбирался из брачных уз… Кстати, знаешь, что я заметил, когда общался с Линой?
— Что?
— А то, что она весьма равнодушно говорила о смерти своей патронессы, но при этом очень нервничала. И все пыталась меня убедить, что про кокаин в сумочке она ничего не знала.
— Думаю, знала. И теперь психует, потому что боится, что полиция начнет ее по этому поводу мурыжить... Однако вот что странно: когда Лина увидела в джакузи мертвую Марину, она была просто потрясена. Я помню, как она изменилась в лице, вскрикнула и запричитала: «Господи, зачем, зачем она это сделала?». И когда мы с тобой обнаружили в сумочке у Марины белый порошок, то я подумала о том, что секретарша, зная о кокаине, предположила, что ее хозяйка покончила с собой и сильно по этому поводу сокрушалась.
— А знаешь, если придерживаться твоей версии, что Марину задушили, — задумчиво изрек Антон, — то есть вариант, что Лина переживала вовсе не за жертву, а, наоборот, за преступника, вернее, преступницу, если ты точно запомнила ее слова.
— Точно запомнила… «Зачем ОНА это сделала». То есть, ты хочешь сказать, что кто-то из присутствующих вчера на дне рождения Егора дам задушил Марину и Лина знает кто-именно.
— Именно так, душа моя, — улыбнулся Антон.
— Ты гений!
— Я это знаю.
— И хвастун. Попробую-ка я с ней еще раз поговорить…
И я отправилась на поиски Марининой секретарши. Заглянула в гостиную, где Ульяна развлекала разговорами Машуню. Потом спустилась на цокольный этаж, где обнаружила мужчин — Володю, Айдара и Стива, занятых игрой в бильярд, но, ни там, ни там Лины не было. Решив, что она могла пойти в кабинет хозяина дома, я поднялась по лестнице и услышала женские голоса, доносившиеся из-за неплотно закрытой двери комнаты, где ночевали Зара и Кончаковна.
— Господи, я так растерялась, когда тебя вчера увидела, что чуть труселя не обмочила и псину из рук выронила от неожиданности… — звонкий голосок явно принадлежал Заре…
— А на меня какой-то ступор нашел. Стою, как дура, глазами хлопаю и думаю – это ты или не ты… Мне и в голову не могло прийти, что ты здесь окажешься, да еще в таком образе… Но, слава богу, что все обошлось. А сегодня утром, когда зеленоглазая дылда показала мне в джакузи мертвую мадам, я чуть в обморок не грохнулась: подумала, что это ты ее прикончила, — ответил ей на тон ниже голос Лины.
— Ой, а я, когда дядя Айдар сказал, что Марина утонула в джакузи, подумала, что это ты грех на душу взяла, и жутко за тебя испугалась... Потом эта малахольная Глаша во всем призналась, и у меня чуть истерика не началась, я так обрадовалась, что это не ты.
Нервный смешок Зары снова прервал голос Лины:
— Получается, что не только у нас с тобой были свои счеты с этой змеюкой.
— Получается так….
В комнате замолчали, потом снова заговорила Лина:
— Знаешь, я столько времени пыталась вывести мадам на чистую воду, а какая-то девчонка взяла и поквиталась с ней за свое несостоявшееся счастье…
— И что? Дурочку посадят в тюрьму на много лет. А сидеть должна была Марина…За то, что она маму оклеветала.
— И за то, что отца убила.
И тут под моей ногой скрипнула половица. В комнате замолчали.
— В коридоре кто-то есть…— услышала я приглушенный голос Лины.
— Сейчас посмотрю…
Горной козочкой, честнее сказать, неуклюжей кобылой, я скакнула на метр в сторону, влетела в нашу с Антоном комнату и постаралась как можно плотнее закрыть за собой дверь...
Ни фига себе, какой пердюмонокль! Да ради такой сногсшибательной информации можно, не подавившись, проглотить даже «дылду». Итак, что мы имеем? А имеем мы двух дочерей господина Красносельского, которые неожиданно друг для друга встретились здесь в имении отшельника Егора, где была задушена их мачеха... И что отсюда следует? А следует то…
Тут зазвонил мобильник, и веселый голос Костика радостно сообщил:
-- Ой, а что я тебе нарыл, ты сейчас упадешь…
-- Не упаду. Потому что ты мне сейчас скажешь, что Зара Златова – это младшая дочь покойного супруга ныне покойной Марины Красновской…
— Ну, ты, блин даешь, — судя по голосу, муж моей единственной и любимой сестры явно расстроился, — а я-то хотел тебя удивить. Позволь полюбопытствовать: из какого источника информацию черпанула?
— Не поверишь… Боженька помог. Счастливая случайность…
— Везучая ты, Лизавета… Да, а я вот что еще тебе хотел сказать: у этой Зары, на самом деле она Нина Щеглова, как донесли мои источники, не так давно появился спонсор из богатых айтишников. И он для нее сейчас собирается клип снимать. Если тебе это интересно.
— Про спонсора я тоже знаю. И даже знаю, как его зовут.
— Ну, ничем тебя не удивишь.
— У тебя есть еще шанс, — ободрила я родственника, — мне по-прежнему нужна инфа об Стиве Юргенсе. Миле привет и конец связи…
Я сунула мобильник в карман брюк, пригладила лохмы, вышла в коридор и решительно постучала в уже плотно закрытую дверь девичьей комнаты.
— Это Лиза. Можно войти?
— Конечно…
Зара, она же Нина Щеглова сидела на заправленной постели, скрестив по-турецки длинные ноги, рядом с ней на подушке дрыхла Микки. Лина стояла у окна.
– Девочки, извините, что побеспокоила, но хотела узнать, как песик себя чувствует.
Зара пожала плечами.
— Нормально он себя чувствует. А вам спасибо за обезболивающее.
— Ну и ладненько. — Я взялась за ручку двери. — Да, Нина, забыла спросить: а Айдар Максумович знает, что вы с Полиной сестры?
Я не успела закончить фразу, как начинающая звезда шоу-бизнеса взвилась над кроватью и прыгнула на меня с явной целью выцарапать мне глаза. Я еле успела ухватить ее за кисти рук.
— Ах, ты дрянь такая, подслушивала…. Мразь, гнида, да я тебя… — шипела девушка, безрезультатно стараясь освободиться от моей хватки. Но из рук практикующего хирурга вырваться не так-то просто…
— Нина, прекрати, — плачущим голосом попросила ее сестра, а проснувшаяся от нашей возни Микки звонко загавкала, заглушая энергичный поток брани, льющийся из уст разбушевавшейся девицы.
— Все, хватит, упокоились, — я пристально посмотрела своей визави в глаза и, не отпуская ее рук, усадила на постель. Нина не сопротивлялась. — Во-первых, я не подслушивала, а услышала: у вас дверь была приоткрыта; а во-вторых, в доме произошло убийство, и я хочу знать, кто это сделал.
— Мы с сестрой не убивали Марину, клянусь, — опустив голову, тихо сказала Лина.
— Верю, не убивали, но, судя по кокаину в ее сумочке, пытались убить.
— Нет, Лиза, вы все не так поняли…
— Хорошо. Тогда расскажите мне все по порядку и подробно.
Рассказывать взялась Лина, вернее, Полина. Из ее рассказа я узнала следующее…
…Михаил Красновский на пятом курсе университета познакомился с симпатичной студенткой филфака Еленой. Девушка была родом из Вологды. Скромную студенческую свадьбу сыграли прямо в общаге. Через два года после окончания университета Михаил Красновский защитил кандидатскую диссертацию, посвященную разработке программного обеспечения для новых информационных технологий, стал одним из пионеров отечественного Интернета, а в последствии – владельцем одной из крупнейших айтишных фирм. Его жена долго не могла забеременеть и лишь на пороге своего тридцатилетия родила дочь Полину, а через два года скончалась от пневмонии. Красновский по рекомендации Елениной матери, бабушки Полины, взял в няньки для дочери ее дальнюю родственницу – милую синеглазую девушку Катю Щеглову, которая как раз к тому времени окончила медицинское училище в Вологде. Свою няню Полина полюбила сразу – она была заботливая, веселая, ласковая, пела, окая, красивые старинные песни, рассказывала на ночь сказки и умела лепить из пластилина смешных зверушек. Когда Полине исполнилось пять лет, ее отец женился на Кате, и девочка без напряга стала называть ее мамой Катей. Свадьба была тихой и скромной, но с венчанием в церкви, чем девочке и запомнилась. Когда Катя забеременела, она сказала Полине, что у нее в пузике растет ее будущая сестрёнка, и когда дитя появится на свет, то они будут вместе играть. И клала руку девочки на свой теплый живот, чтобы она почувствовала, как ребеночек толкается ножками.
– А как мы ее назовем? – спрашивала Полина.
– Назовем так, как ты захочешь, – отвечала Катя.
– Тогда назовем ее Ниной.
– Почему Ниной?
– Потому что имя красивое… И так бабушкину кошку зовут, а она тоже очень красивая.
Когда Нина родилась, Полина очень радовалась и с удовольствием тетешкалась с ней, а когда малышка чуть подросла, они стали неразлучны, играли вместе и никогда не ссорились. Семья была счастливой, хотя отца дети видели мало, потому что он почти всегда был на работе или в командировках. Но отдыхали всегда вместе, как правило, в Черногории, где отец купил просторный дом на берегу моря. Однако в тот год, когда Полине исполнилось двенадцать лет, семейное счастье разбилось вдребезги. В самом начале летних школьных каникул за ней приехали ее дедушка с бабушкой по матери и увезли с собой в Швейцарию, в маленький городок Поррентруи, где у них был уютный особняк, в котором они жили после того, как дед продал свой бизнес – деревообрабатывающий комбинат в Вологде. На просьбу Полины, не хотевшей расставаться с младшей сестренкой, взять с собой Нину, бабушка ответила, что это невозможно, потому что Нина еще маленькая, и она не может ехать одна без мамы, а та должна остаться в Москве с папой. Полина очень расстроилась, В вечер перед отъездом, мама Катя, укладывая ее спать, сняла с себя цепочку с золотым медальоном в форме сердечка и надела его на шею девочки. «Будь счастлива, доченька», – перекрестила она Полину и почему-то заплакала. Утром девочку разбудила бабушка. И на ее вопрос, где мама Катя, где папа, где Нина, ответила, что они вчера поздно вечером уехали на дачу. Полина расплакалась, ей стало очень обидно, что родные с ней не простились. В Швейцарию она улетала со слезами и все лето мечтала о том дне, когда вернется домой. Но в конце лета дедушка с бабушкой сообщили ей, что она останется с ними и поступит по настоянию своего отца в закрытую школу в Базеле, одну из лучших школ для девочек в Швейцарии. «Нет, я хочу домой в Москву, к маме Кате, папе и Ниночке, – плакала Полина. «Понимаешь, деточка, все дело в том, что твой папа разошелся с Катей и женился на другой женщине, так иногда бывает у взрослых, но это не страшно, потому что он все равно тебя очень любит», – увещевала внучку бабушка. «Тогда я хочу жить с мамой Катей и Нинулей», – заявила Полина. «Это невозможно, – ответил дедушка, – потому что есть закон, по которому ты можешь жить или с папой, или с нами».
«Тогда давайте возьмем маму Катю и Нину к себе: ведь вместе нам будет веселее». Дед грустно улыбнулся: «Нельзя, детка, им не дадут сюда визы». А бабушка ничего не сказала, только погладила внучку по голове и поцеловала в темечко.
Первое время Полина очень скучала по маме Кате и по своей младшей сестрёнке, мечтала с ними увидеться, но новая школа, новые подруги со временем сгладили боль утраты. Отец навещал дочь, когда бывал в Швейцарии по делам своей компании, но никогда не упоминал ни о Кате, ни о Нине, а Полина о них ничего не спрашивала, потому что бабушка однажды попросила её этого не делать, чтобы не сердить папу. «А почему он должен сердиться? – спросила Полина. «Потому что мама Катя его очень обидела», – со вздохом ответила ей бабушка.
Когда Полине исполнилось 16 лет, отец подарил ей пригласительный билет на бал дебютанток, который устраивался в Москве в здании Дворянского собрания (бывшего колонного зала Дома Союзов) для юных девушек из богатых и престижных семей. Отец обещал сам сопроводить ее на бал, но у него случились какие-то важные переговоры, и за пару дней до торжества он улетел в Гонконг вместе со своей женой, поэтому на бал Полину сопровождали прилетевшие вместе с ней из Швейцарии бабушка и дедушка. Утром перед балом, когда были примерены дивные туфельки от Стюарта Вайцмана и прелестное платьице от Валентина Юдашкина, бабушка протянула Полине бархатный футляр, где покоилось изящное жемчужное ожерелье: «Это тебе от папы. Примерь». Полина сняла с шеи цепочку с золотым медальоном, подаренным ей мамой Катей, и примерила ожерелье. Оно было чудо, как хорошо, и очень подходило к бальному платью. Поздно вечером, лежа в постели и прокручивая в памяти картины бала, Полина вдруг вспомнила, что медальон, который она раньше никогда не снимала, остался лежать на туалетном столике. Она протянула руку, взяла его и раскрыла золотое сердечко, чтобы полюбоваться на маленькую иконку Владимирской богоматери, вставленную в одну из створок. Другая створка была покрыта белым, непрозрачным пластиком, который чуть отошел от края. Полина поддела его ногтем и увидела, что за ним вложен клочок тонкой папиросной бумаги. Развернув его, она прочла, написанное мелкими буковками: «Поленька, не верь злым словам обо мне. Я ни в чем не виновата. Я любила твоего отца и никогда не изменяла ему. Храни тебя, Господь!».
На другое утро после бала, который её ехидная бабушка, работавшая в советское время учительницей русского языка и литературы, назвала «ярмаркой тщеславия», Полина объявила, что хочет разыскать маму Катю и Нинулю. Дедушка с бабушкой переглянулись, и бабушка ответила, что так как она уже девочка взрослая, то, видимо, пришло время узнать правду, почему ее с ними разлучили. И бабушка рассказала, что Катя очень плохо поступила с ее отцом, потому что изменяла ему с его же начальником охраны и Нина, как выяснила медицинская экспертиза, была дочерью не ее отца, а этого самого начальника охраны. И за это папа выгнал Катю из дома вместе с чужим для него ребенком.
– Я не верю, что мама Катя могла так поступить… Вот это я нашла вчера в моем медальоне, который она подарила мне при прощании, – сказала Полина.
Когда бабушка с дедушкой прочли записку, они переглянулись, и дедушка укоризненно покачал головой:
– Я же говорил тебе, что тут дело нечисто.
– И что же делать? – спросила его бабушка.
– Не знаю, – ответил ей дедушка, – для начала, наверное, нужно найти Катю.
– А как ее найти? – спросила Полина. – Поехать в Вологду?
– Я полагаю, что сперва нам нужно съездить в гости к Сашеньке, она всегда к Кате относилась очень хорошо, и, наверное, что-нибудь о ней знает, – сказала бабушка. – Кстати, я обещала побывать у нее, когда мы приедем в Москву.
Сашенькой Полинина бабушка называла бывшую домоправительницу Красновских Александру Никитичну. Она тоже была учительницей по профессии, с самого рождения Полины вела хозяйство в их доме и была уволена со службы его третьей женой.
На следующий день бабушка с Полиной поехали в Люблино, где в маленькой однокомнатной квартире жила Александра Никитична. Пожилые женщины обнялись и расцеловались, потом углубились в воспоминания о Полининой маме, и, наконец, бабушка перевела разговор на Катю и Нину.
– Сашенька, ты что-нибудь о них знаешь? Где они?
– Они в Москве. Когда Михаил. Романович их из дома выгнал, они первое время жили у меня, только я об этом никому не говорила. Потом я нашла им комнату в коммуналке и, они до сих пор там живут. Правда, сейчас дела у них не очень, потому что Катя болеет, а очередь на бесплатную операцию больше полугода. Ниночка, надо сказать, очень хорошо заботится о матери, все сама делает по дому и даже подрабатывает – присматривает за соседскими детьми, бегает за продуктами для стариков…
– Бабушка давай к ним съездим, – попросила Полина.
– Ну, я не знаю, как воспримет это твоей отец, если узнает, – засомневалась бабушка.
– А мы ему ничего не скажем.
Катя с Ниной жили недалеко от станции метро «Новослободская» в старой коммунальной квартире. Когда Полина четыре раза, как научила ее Александра Никитична, нажала на кнопку звонка, через некоторое время открылась зашарпанная дверь и на пороге появилась худенькая, длинноногая, глазастая и большеротая девчонка в поношенных джинсах и застиранной майке.
– Вы к кому? – спросила она сурово, оглядев с ног до головы модно одетую девушку и элегантную пожилую даму.
– Если ты Нина Щеглова, то мы к тебе и твоей маме, – ответила ей Полинина бабушка.
– Да, я Нина Щеглова, – вздернула подбородок девчонка. И хотя она совершенно была непохожа на пухленького очаровательного ребенка, каким Полина ее запомнила, что-то родное и вспоминаемое было в ее чертах. – А вы кто?
– Мы от Александры Никитичны, можно пройти?
– Можно. Только ноги вытирайте, я пол здесь сегодня мыла, – и девчонка резко развернулась, мотнув густой русой косой, и пошла по длинному плохо освещенному коридору. Бабушка взяла Полину за руку, и они, озираясь по сторонам, отправились вслед за ней.
В маленькой бедно обставленной, но чистой комнате сидела у окна в стареньком кресле, укутанная пледом худенькая женщина с изможденным лицом, на которым светились прекрасные, но грустные синие глаза. И Полина сразу узнала эти глаза и, отпустив руку бабушки, подошла к креслу и опустившись перед ним на колени, сказала: «Мама Катя, ты узнаешь меня?».
– Конечно, Полиночка, как же я тебя, доченька, не узнаю?! Как же ты выросла… Совсем взрослая барышня!
В тот день Полина узнала, что же произошло в их семье шесть лет назад. А произошло вот что. Однажды ее отец, придя на работу, обнаружил на своем рабочем столе крафтовый пакет с фотографиями, на которых его обнаженная молодая жена лежала в объятиях начальника его личной охраны. В пакете также находился документ с печатями о генетической экспертизе, подтверждающий, что Нина – дочь этого самого начальника охраны. Отец вызвал его к себе, показал содержимое пакета, начальник охраны побледнел и отказался что-либо говорить. Отец тут же уволил его, потом позвонил дедушке Полины и попросил его срочно прилететь в Москву и увезти внучку на каникулы в Швейцарию. Вечером, вернувшись домой после работы, он швырнул пакет с фотографиями в лицо Кате и сказал, чтобы она немедленно убиралась из его дома вместе со своей дочерью и что он завтра же подает на развод. Когда Катя открыла пакет и увидела фотографии, она настолько изумилась, что не поверила своим глазам. Она никогда не оставалась с начальником охраны наедине и, вообще, очень редко с ним общалась. И она не знала, как такое могло случиться и когда. Потому что ничего подобного она не помнила. Может, она просто сошла с ума? Катя пошла к Александре Никитичне, и показала ей фотографии. Домоправительница была поражена ими не меньше Кати и спросила ее, когда и как это случилось. Та ответила, что не знает и не помнит… Но фотографии ведь реальные, а не смонтированные с помощью фотошопа, заметила Александра Никитична, и Катя ничего не могла ей ответить, кроме того, как поклясться здоровьем Ниночки и Полины, что у нее ничего и никогда с начальником охраны не было и быть не могло. И она ни в чем перед своим мужем не виновата. И она даже не представляет, когда и как могли быть сделаны эти фотографии. И совершенно не знает, что ей делать, потому что близких родственников в Вологде у нее не осталось, а в Москве даже хороших знакомых не было, потому что она всегда была домоседкой и только очень редко, по требованию мужа, посещала какие-то обязательные светские мероприятия.
Добрая домоправительница, которая, как показалось Кате, хоть немного и сомневалась в ее невиновности, так как обвиненный в прелюбодеянии с ней мужчина был молод и хорош собой, тем не менее приютила ее с дочкой у себя в однушке, а потом помогла снять комнату в коммуналке. Катя устроила Нину в детский сад, а сама пошла работать по специальности медсестрой в детскую больницу. Развод юристы Красновского оформили быстро, и Катя снова взяла свою фамилию Щеглова. Три года назад её назначили на должность старшей медсестры отделения. и все было неплохо в их жизни, пока в начале прошлого лета у Кати не стали отекать ноги, не появилась одышка, и она не смогла больше так много работать как раньше. С каждым месяцем ей становилось все хуже. И однажды главный кардиолог их больницы взял Катю за руку и сурово сказал: «Душа моя, давай- ка я тебя на своих аппаратиках прокручу», а после обследования сказал, что Кате требуется шунтирование одного из сосудов сердца и отправил её в поликлинику по месту жительства, где Катю поставили в очередь на бесплатную операцию. Очередь должна была подойти только через полгода. Но тут, по ее словам, Господь им помог.
Две недели назад к ним домой пришел священник, который назвался отцом Паисием и представился старшим братом бывшего начальника личной охраны Красновского. Он сказал, что его брат Алексей умер, а перед смертью исповедовался перед ним в большом грехе. Он покаялся в том, что фотографии с его участием, из-за которых сломалась Катина жизнь, были сделаны Мариной Чесноковой, заведующей пиар-отделом компании Красновского, в то время, когда глава компании уехал в очередную зарубежную командировку. Брат монаха был смертельно влюблен в Марину и готов ради нее на все. Когда Марина пожаловалась ему, что жена Красновского всеми силами старается уволить ее с любимой работы, ревнуя к мужу, и ей, ради своего спасения, нужно иметь на нее компромат, он согласился Марине помочь, за что она пообещала выйти за него замуж. И однажды Марина пришла в квартиру Красновского вместе с Алексеем, который должен был проверить систему сигнализации, и соврала жене босса, что по просьбе одного дамского журнала хочет подготовить с ней маленькое интервью о детском воспитании, что будет полезно для пиара компании «Ганимед». А чтобы им никто не мешал работать над интервью, она предложила отправить домоправительницу с девочками в зоопарк.
И Катя вспомнила, что, действительно, был такой случай, когда она давала Марине интервью, но только она почему-то не помнила, когда эти двое ушли в тот день из их дома, а помнила только, что в тот вечер у нее очень болела голова.
– Когда вы пили с Мариной чай, она добавила вам в чашку клофелина, – сказал монах, – вы отключились, а Марина раздела вас донага и сделала эти фотографии. А потом опять одела вас и посадила в кресло с книжкой на коленях. А чтобы вы мне поверили, вот вам показания моего брата, заверенные нотариусом. Кроме того, генетическая экспертиза Нины на отцовство была фальшивой, ее заказала Марина за большие деньги.
– Но зачем вы мне все это сейчас рассказываете? – спросила у монаха Катя. – Ведь ничего нельзя вернуть назад. И если муж мне не поверил тогда, то бог ему судья…Так что, незачем ворошить старое.
– Я вам все это рассказываю потому, что мой брат хотел облегчить себе перед смертью душу, и чтобы вы, если можно, простили его. Кроме того, вы сейчас живете в бедности, но благодаря признанию Алексея, можете доказать настоящее отцовство вашей дочери и вашу невиновность и получить от бывшего мужа деньги на содержание дочери.
– Ничего я не хочу никому доказывать, – ответила отцу Паисию Катя. – Идите с миром и эти бумаги оставьте у себя. Мы с дочерью как-нибудь проживем. А брата вашего я прощаю…
Когда монах ушел, у мамы Кати разболелось сердце и Нине пришлось вызывать скорую.
А буквально неделю спустя они узнали, что кто-то оплатил Катину операцию и ей уже назначили дату госпитализации. И Катя поняла, что эти деньги заплатил отец Паисий, потому что больше было просто некому…
Выслушав всю эту историю, Полинина бабушка сказала: «Катя, послушай меня, пожалуйста. Ты много страдала и от напрасного обвинения, и от бедности. Давай мы все-таки разыщем этого священника, пусть он поговорит с Михаилом Романовичем и покажет ему предсмертное признание своего брата. И я верю, что справедливость восторжествует».
– Я очень прошу вас не делать этого, – запечалилась Катя. – Да, Михаил не поверил мне и выгнал меня вместе с ребенком на улицу. Но я любила его и не хочу, чтобы в его жизни были новые семейные неприятности, связанные с той давней историей. Поэтому заклинаю вас и Полиночку ничего ему не говорить. Дай бог, операция пройдет успешно и у нас с Ниной все наладится.
В ту первую встречу после долгой разлуки Полина не успела как следует поговорить с младшей сестрой, потому что Катя быстро устала, разнервничалась и Нина кинулась давать ей таблетки и измерять давление. Но когда они с бабушкой уходили, Полина увидела на диване старого потрепанного медвежонка, взяла его в руки и погладила.…
– Ты мне его подарила на день рождения, когда мне исполнилось шесть, – сказала Нина, – помнишь?
– Да, я помню, сестренка, – ответила Полина, обняла Нину и поцеловала ее в щеку.
Возвращаясь в дом отца, Полина сказала:
– Ба, давайте завтра улетим домой, я не хочу видеть папину жену.
После той встречи в Москве сестры начали регулярно общаться по интернету и всегда были в курсе дел друг друга. Операцию Кати сделали удачно. А дедушка и бабушка Полины оплатили её двухмесячное содержание в хорошем кардиологическом санатории. Когда Нина окончила девятый класс, она поступила в знаменитое училище циркового и эстрадного искусства, куда мечтала попасть с самого детства. И Полина была очень рада за младшую сестру, потому что Нина еще совсем малышкой мечтала стать клоунессой. И когда она после окончания училища приехала к ним погостить в Поррентруи, то детишки этого маленького швейцарского городка просто влюбились в ее веселые выступления, которые она устраивала для них на соборной площади.
После Кембриджа, Полину пригласили на работу в одну крупную айтишную женевскую фирму. Она согласилась, и отец этот ее шаг одобрил, полагая, что наследница его бизнеса приобретет отличный профессиональный опыт. А через некоторое время Полина открыла свою небольшую фирму в Цюрихе, которая занималась разработками в области цифровых технологий. Нину же, после училища, взяла в свою команду одна из звезд российской эстрады. Кроме того, Нина уговорила двух своих сокурсников, и они создали шоу скоморохов, выступая бесплатно перед детишками в детских домах и в детских больницах… Мама Катя чувствовала себя хорошо, на сердце больше не жаловалась и два года назад ее назначили главной медсестрой детской поликлиники…
– Так что все у нас в жизни выстраивалось вполне себе нормально, –- сказала Лина, подошла к кровати, села рядом с сестрой и обняла ее за плечи –- до того самого дня, когда мне позвонила папина секретарша Анна Петровна, милейшая женщина, которая работала у него еще с тех времен, когда мама Ката была моей няней, и, рыдая, сообщила, что отец скончался у себя дома от остановки сердца. Меня эта новость просто убила, еще и потому, что я знала, что папа в свои шестьдесят два года обладал отменным здоровьем, плавал регулярно в бассейне, два раза в год проходил обследование у докторов и никогда не жаловался на сердце. И буквально за день до звонка Анны Петровны мы общались с ним по скайпу, и он предлагал мне на недельку смотаться вместе с ним в Церматт, чтобы покататься на горных лыжах.
– Кто сообщил вам о смерти отца, Анна Петровна? – спросила я.
– Его супруга Марина Александровна, – ответила секретарша, – она вернулась после театра домой и нашла его бездыханное тело в кабинете.
– У него что, случились какие-то неприятности по работе? – не знаю почему спросила я.
Секретарша всхлипнула и ответила, что никаких неприятностей в бизнесе у моего отца не было, только вот вчера, в 16.45, к нему приходил какой-то пожилой священник. Они о чем-то поговорили с ним полчаса, а потом, когда тот ушел, мой отец попросил ее никого к нему не пускать, а еще через четверть часа велел вызвать водителя и сообщил, что едет домой. А когда выходил из кабинета, то сказал ей с грустью: «Эх, Аннушка, вот так живешь-живешь с человеком, а потом оказывается, что змею на груди пригрел…».
После этих слов секретарши я поняла, что к отцу в кабинет приходил тот самый иеромонах Паисий, о котором рассказывала мама Катя и который, по какой-то неизвестной мне причине, все-таки показал папе предсмертное письмо своего брата. И тут меня кольнула дикая мысль: а вдруг мой отец умер не своей смертью вдруг Марина, испугавшись, что он узнал правду, убила его.
Я спросила у Анны Петровны, когда похороны, потом поехала в свой офис, чтобы завершить неотложные дела и сообщила своим немногочисленным сотрудникам, что улетаю в Москву, и на следующее утро уже была в Шереметьево.
Из аэропорта я сразу же поехала в морг клинической больницы, где находилось тело отца. С помощью некоторой суммы евро я «достучалась» до патологоанатома, проводившего вскрытие. Он мне подтвердил, что причиной смерти стала остановка сердца. Время смерти где-то между семью и восьмью часами вечера. В крови никаких следов ядов или лекарственных препаратов обнаружено не было, как и повреждений на теле, если не считать глубокой царапины на шее, похожий на след от кошачьего когтя. На мои слова о том, что у отца было здоровое сердце, патологоанатом ответил, что возраст есть возраст и, вполне возможно, что такой печальный исход спровоцировало какое-то сильное душевное потрясение…А по поводу царапины сказал, что она появилась незадолго до смерти.
То, что в доме отца был кот, я знала. Два года назад папа скинул мне на смартфон фотки рыжего глазастого котенка редкой цейлонской породы, за которого, по его словам, его супруга заплатила сумасшедшие деньги. Кота, у которого была длинная родословная и трудно произносимое имя, папа называл Степкой, и сильно любил. И любовь эта, судя по фоткам, явно была взаимной. Но почему кот так сильно папу оцарапал, да еще шею. Вот что меня удивило. Испугался чего-то?
После общения с патологоанатомом, я позвонила Анне Петровне и назначила ей встречу в кафе недалеко от папиного офиса, куда попросила прийти и ее мужа Петра Фаддеевича, начальника отдела кадров папиной фирмы. Там мы полчасика поговорили, после чего я взяла такси и отправилась в швейцарское посольство к своему давнему приятелю, с которым мы вместе учились в Оксфорде.
Ночевала я у мамы Кати и Нины. Дом на Новослободской, где они снимали комнату в коммуналке снесли, и они обзавелись хорошей двухкомнатной квартирой в новом жилом массиве у станции метро «Селигерская», за которую выплачивали ипотеку. От моей помощи в деле приобретения квартиры мама Катя отказалась категорически и мы с сестрой, зная ее характер, даже не стали настаивать. И о том, что я открыла на нее именной счет в швейцарском банке мы тоже ей не говорили.
Известие о смерти отца мама Катя пережила очень тяжело, нам с Ниной пришлось давать ей успокоительное и снотворное. После того, как мама Катя уснула, я очень удивила сестру, попросив ее вместо меня поехать в главный офис папиной компании, где в актовом зале должна была проходить гражданская панихида. Вначале она заартачилась и заявила, что не понимает, зачем этот маскарад, и если поедет вместо меня, то порвет там Марину как тузик грелку. На что я ей ответила, что для меня очень важно, чтобы она сыграла на похоронах мою роль, и я верю в ее актерские способности, кроме того, мы с ней одного роста, внешне похожи, а некоторая толика возрастного грима усилит сходство, и если учесть то, что после своего шестнадцатилетия я редко бывала в Москве, а в доме отца только тогда, когда Марина отдыхала где-нибудь на Гавайях или в Эмиратах, то вряд ли ее кто-то заподозрит в обмане. А объясню я ей, зачем и почему я её об этом прошу, спустя некоторое время. Утром Нина в моем пальто от Армани, в черной шляпке с густой вуалью в сопровождении Анны Петровны поехала на панихиду, а я в больших черных очках, в нинулькиных джинсах, ее же вязаной шапочке и китайской на синтепоне курточке, вместе с мамой Катей отправилась на Ваганьковское кладбище, где должно было состояться отпевание. Людей в церкви было много, и мы с мамой Катей легко затерялись в толпе.
Не хочу говорить о том, как мне тяжело было увидеть отца в гробу. Его застывшее лицо с густо наложенным гримом показалось мне чужим. Но это был мой отец. И, я прошептала: «Папа, обещаю, я докопаюсь до правды и узнаю, кто и почему тебя убил».
А через неделю после похорон Анна Петровна представила вдове владельца компании «Ганимед» нового сотрудника – референта-переводчика Лину Стюард, коротко стриженную девицу в круглых очках со знанием иностранных языков и безупречными рекомендациями от очень почтенных фирм. О том, кто эта Лина на самом деле знали только сама Анна Петровна и её муж. А мама Катя и Нина были уверены, что я вернулась в Швейцарию и именно оттуда разговариваю с ними по скайпу.
– Вы докопались до правды? – спросила я.
– Докопалась, – кивнула головой Лина.
– Яд кураре?
– Как вы догадались? – воскликнула ошеломленная Лина-Полина.
– Тыковка в сумочке вашей мачехи и царапина на шее вашего отца, о которой вы мне сказали. Марина очень изобретательна: пролонгированное действие яда дало ей возможность иметь железное алиби.
Лина горько усмехнулась: «А я голову себе сломала, пока кот Степка мне не помог. Он всегда шипел при приближении Марины. Мне показалось странным такое его поведение, я залезла в Интернет, прочитала про цейлонских кошек и узнала, что у них самые длинные когти среди прочих из этого подвида семейства кошачьих. После этого я ощупала Степкины лапки и обнаружила, что на правой передней у него не хватает среднего когтя».
– А когда и как вы узнали про кураре?
– Марина любила путешествовать и, особенно, по странам Латинской Америки и привозила оттуда всякие разные сувениры. И иногда, когда у нее было хорошее настроение, а оно бывало, когда она принимала малую толику кокаина, она показывала мне видео своих поездок. Так я узнала, что она была в Гвиане, и ее возили на охоту, где индейцы убивали животных с помощью стрел, напитанных ядом кураре. Яд они хранили в колебасах и тыквах. Такую же тыковку я увидела у Марины. Она носила ее в сумочке.
– И когда вы решили ее убить?
Полина энергично мотнула головой.
– Нет, я не собиралась ее убивать, и я ее не убивала, я хотела лишь добиться от нее признательного показания. Два дня назад, когда как раз было сорок дней со дня смерти папы, я прислала ей по электронной почте письмо с его адреса (что мне, технически легко было сделать), где от имени отца просила её снять с души грех и покаяться. Она была страшно этим письмом напугана. Вечером, по словам горничной, крепко выпила, а утром вызвала меня к себе и сообщила, что завтра мы с ней поедем в Тверскую область на день рождения человека, которого она очень любит и с которым наконец-то будет счастлива. Горничной она велела собрать вещи, а мне оповестить ее стилиста-визажиста, что он едет с нами, так как Марина хочет предстать перед любимым человеком в самом лучшем виде. Вот мы и приехали сюда, где я неожиданно для себя встретилась с сестрой и у меня как-то сразу поменялись все планы.
– То есть получается, что ни Нина, ни ее, скажем так, бойфренд не знали, что вы в России, – резюмировала я.
– Какой мой бойфренд? – поинтересовалась Нина.
– Я имею в виду Айдара Ибрагимовича.
Нина откинулась на подушку и расхохоталась так, что стали видны все тридцать два ее безупречных зуба.
Отсмеявшись, она сказала: «Мы с Дилькой восемь лет просидели за одной партой и дружим до сих пор. И я месяца два назад проболталась ей про монаха Паисия. А она, в свою очередь все рассказала своему отцу, который, давно запал на мою маму. Они с ней познакомились на одном из родительских собраний, где нас, как всегда, ругали: меня за то, что я всех передразнивала, а Дильку за то, что она дралась с мальчишками и всех выстраивала… Айдар Ибрагимович, ничего не сказав моей маме, разыскал этого самого Паисия, поехал к нему в монастырь и убедил его показать предсмертное письмо его брата нашему отцу. А когда отец внезапно умер, он не поверил в естественность его смерти. И на следующий день после похорон, когда, как мы думали, Поля улетела в Швейцарию, Айдар Ибрагимович вместе с Дилей приехал к нам и просил маму обратиться в полицию и рассказать о подлости Марины и показать предсмертное письмо ее любовника, которое он скопировал на смартфон, когда был в монастыре у Паисия. Мама категорически отказалась и попросила его не вмешиваться не в свое дело. А Дилькин отец сказал, что его удивляет, что родная мать не хочет и пальцем пошевельнуть, чтобы вернуть дочери право на часть отцовского наследства. Мама ответила, что это не его дело. А он сказал, что в ней обиженное женское самолюбие победило материнский инстинкт. А позавчера ко мне на работу приехала Диля и сообщила, что они с отцом едут в Тверскую губернию на день рождения одного хорошего человека и он очень просит меня поехать с ними и сыграть роль капризной звездульки из шоу-бизнеса за хорошую денежку, а он будет изображать её папика. Я сказала, что для Айдара Ибрагимовича могу сыграть и за бесплатно, на что мне Диля ответила, что нечего дурить, потому на денежку можно купить итальянские сапоги, на которые я давно облизывалась. Так я оказалась здесь и чуть с катушек не слетела, когда увидела, как из авто Марины выходит моя сестричка в карнавальном костюме водилы…
– Да, девушки. Крутой замес у вас получается…
– И что, вы сдадите нас полиции? – нервно усмехнувшись спросила Полина-Лина.
– Это не входит в мой договор с заказчиками. Но, сразу предупреждаю, что для полиции, если я не найду настоящего преступника, вы будете первыми подозреваемыми, потому что у вас обеих есть реальные мотивы: у Нины месть за оклеветанную мать, а у Полины –за смерть отца.
– Да, мы знаем, – кивнули головами дочери Красновского, и старшая ласково обняла младшую за плечи.
– Ладно, девушки отдыхайте и выкиньте все плохое из головы, –я аккуратно закрыла за собой дверь, спустилась на первый этаж и вышла на террасу на предмет выкурить сигарету и подумать.
Пурга набирала силу и резвилась во всю…
«Снег идет, и всё в смятенье, все пускается в полет…», – задумчиво продекламировала я, и голос Айдара за моей спиной продолжил: «Черной лестницы ступени, перекрестка поворот…»
– Вот скажите мне, уважаемый Айдар Ибрагимович, какого черта вам нужно было устраивать весь этот кордебалет? – спросила я, не оборачиваясь. – Ну не проще ли было рассказать нам с Антоном о Нине, о ее матери, о предсмертном письме этого несчастного начальника охраны, о том, что вы решили выбить из Марины признательные показания, лишить ее тем самым, наследства и восстановить в правах на него Нину.
– Мне показалось, что вам было интересно до всего докопаться самой...
– И тратить время на лишние версии?
– Ну, не скажите. Лишним здесь ничего быть не может, – Айдар встал рядом со иной и облокотился на перила веранды. – И поверьте, до вчерашнего дня я не знал, что Полина Красновская и Лина Стюард – одно и тоже лицо. Я видел Полину еще почти ребенком на бале дебютанток и при всей моей наблюдательности никак не мог связать тот образ милой девчушки а ля Татьяна Ларина с образом деловой и очкастой секретарши Марины. Кроме того, девчонки на похоронах своего отца обвели всех вокруг пальца, включая меня. Я абсолютно был уверен, что элегантная молодая дама в трауре и в шляпке с густой вуалью и есть старшая дочь Красновского.
– Но вчера вечером вы уже все знали, и, тем не менее, сегодня утром устроили весь этот бенефис. В чем смысл?
– А в том, уважаемая Елизавета Петровна, что в противном случае, вы, как репей, прицепились бы к нам троим, и оставили без внимания других участников этого перфоманса.
– Ну, вы обо мне плохо думаете. Кстати, почему вы решили привести к Егору в дом Нину? Вы знали, что здесь будет Марина?
– Я не то, чтобы знал, я сам организовал ее приезд. Позвонил на сорок дней Михаила, выразил сочувствие, справился о здоровье и между делом сообщил, что собираюсь к Егору на день рождения, так как он обещал наконец-то познакомить меня со своей невестой. Этого было достаточно, чтобы Марина с челядью прикатила сюда...
– И ваша цель?
– Я хотел предъявить ей копию предсмертного письма начальника охраны, представить Нину и добиться от нее документального подтверждения того, что она оболгала Катерину и подсунула Красновскому фальшивку с генетическим анализом Нины. Я хотел так же заставить ее признать право Нины на часть наследства своего отца.
– Это ваша единственная цель?
Айдар хмыкнул.
– Я хотел, чтобы восторжествовала справедливость. И если вы думаете, что я пытался таким образом отомстить Марине за то, что она в свое время мною пренебрегла, вы ошибаетесь: я уже давно понял, что эта ослепительная красавица на самом деле жуткая черная дыра, которая стремиться поглотить всё, что вокруг нее есть. Да, чтоб вы знали: в недалеком будущем я собираюсь жениться на матери Нины, с которой, надеюсь, доживу свой век.
Айдар аккуратно положил окурок в жестяную банку из-под сайры и, провожая взглядом летящие хлопья, спросил:
– Кстати, а как вам удалось расколоть девочек? С помощью гипноза?
– Нет, – ответила я, – с помощью плохо закрытой двери.
И, затушив окурок, отправилась на кухню, чтобы разжиться чашечкой кофе, где застала воркующую пару – Кончаковну и Юрия. Они сидели за столом, держась за руки, о чем-то тихо говорили и даже не заметили, как я включила кофеварку.
«Господи, как же это прекрасно, когда двое находят друг друга», – пронеслось в моей голове. И я, с чашкой кофе в руках, почти на цыпочках удалилась из кухни, хмыкнув про себя: «Надо же! Эка вас, уважаемая Елизавета Петровна, на лирику повело, видимо, сказывается прочтение литературных опусов Костика…».
В доме было тихо, только из подвала, доносились глухие удары от столкновения бильярдных шаров. И эта тишина показалась мне какой-то предгрозовой, а на душе скребли кошки...
И все-таки, кто задушил Марину? – задала я себе вопрос, сидя на ступеньках лестницы, ведущей в мансарду, и прихлебывая кофе. – И почему такая невнятная странгуляционная борозда? Может быть, кто-то пытался ее душить, уже после момента смерти?
Тут распахнулась дверь и в дом ввалился заснеженный Степан с рюкзаком за спиной и с объемистыми разноцветными пакетами в руках.
– Ну как вы тут? Как Машуня?
Я отрапортовала, что все нормально, но полиция еще не приехала.
– Да, я знаю. Мы созванивались. На дороге у лесхоза повалило много деревьев, и ребята плотно застряли. Приедут, дай бог, к вечеру…
Степан нацепил за крюк вешалки тулуп, снял унты и, прихватив рюкзак и пакеты, направился в кухню. Я пошла следом за ним.
Дили и Юры в кухне уже не было. Об их пребывании здесь напоминала лишь вазочка с недоеденным вишневым вареньем и две чайные чашки в мойке, которые я ополоснула вместе со своей, вытерла и вернула на полку. Степан кинул на стол рюкзак, пакеты поставил под окном, а один из них протянул мне.
– Тут теща всем рождественские гостинцы прислала, чтобы с собой, значит, увезли. Это для вас с Антоном. Здесь рыжики соленые, белые грибы сушенные, варенье из лесной земляники, сало копченое …
– Ух ты, прямо-таки царский подарок! Передай от нас большое спасибо Ефросинье Михайловне.
Я сунулась носом в пакет, вдохнула и аж зажмурилась от удовольствия.
– Сало, судя по духу, на можжевельнике коптили?
– На нем самом, – кивнул головой лесник и принялся разгружать рюкзак, доставая из него пластиковые контейнеры с едой. – А это теща нам обед сгоношила и хлеб испекла, понимает, что сейчас всем не до готовки…
– Да уж, – вздохнула я и оперлась попой о край разделочного стола.
– Чего-нибудь нового выяснила по поводу смерти Марины?
Я пожала плечами.
– Ничего особенного. Просто исключила из списка подозреваемых трех человек.
Степан кольнул меня быстрым взглядом:
– Я остался в списке?
– Пока, да.
Лесник аккуратно сложил пустой рюкзак, вздохнул и задумчиво почесал бороду.
– Вот что я тебе скажу, Лиза. Вычеркни из него и меня тоже… Не было у меня причины Марину убивать. Злость сильная на нее была за то, что она моему братишке душу ранила. Но со временем как-то затихла… Не до этого было… Да и брата время подлечило…
– Однако вчера вечером он принял предложение Марины и обещал жениться на ней…
– Ну это он по пьяни погорячился, – усмехнулся Степан.
– Но у тебя был еще один серьезный мотив, – сказала я.
Степан внимательно посмотрел на меня, сел за стол, сложил тяжелые сильные руки на столешнице, вздохнул и сказал:
– А теперь слушай меня… Марину я не убивал. О том, что наш с Машуней сын не от меня зачат, я знал уже полгода назад. Но говорю об этом только сейчас и только тебе. Ни моя жена, ни мой брат о том, что я это знаю, не знают.
– А может, лучше было бы, чтобы они знали, что ты знаешь? – я отщипнула от духовитого домашнего каравая кусочек и сунула себе в рот.
– Ну, это они пускай сами решают – сказать мне или не сказать...
Помолчал и продолжил: «Знаешь, после того, когда я около трех суток провел зимой в пещере в засаде, я потом ещё два месяца лежал в госпитале. При выписке доктор мне сообщил, что мужская сила у меня останется, но вот с зачатием будут проблемы из-за какого-то там воспаления мошонки от переохлаждения… Когда мы с Машуней женихались, я ей об этом сказал, но она ответила, что любит меня и не за кого другого замуж не пойдет. Потом мы поженились, а у меня еще теплилась надежда, что у нас будет малыш. Но со временем надежда ушла. Машуня мне по этому поводу ничего не говорила, но я видел, какими глазами она смотрела на чужих ребятишек, как радовалась, когда к нам на кордон приезжали ее подруги с маленькими детьми. И однажды я ей сказал, чтобы она бросила меня и вышла замуж за мужика, который сможет ей подарить ребенка… Машуня тогда страшно рассердилась и даже отхлестала меня полотенцем, а потом расплакалась и заявила, что полюбила меня на всю свою жизнь и никогда от меня не уйдет…
А потом ее пригласили в Москву на всероссийскую выставку прикладного искусства. Она вернулась повеселевшая и рассказала мне, что по совету нашей с Егором мамы решила обратиться в одну частную клинику, которая специализируется на лечении бесплодия. Там оказалась очень хорошая врачиха, к которой мы должны с ней съездить. Ну, мы съездили, врачиха выписала мне какие-то таблетки и через три месяца Машуня забеременела, и такой счастливой я ее не видел со времен нашего медового месяца. Я, как ты понимаешь, тоже был на седьмом небе от счастья и позвонил своему доктору, с которым мы подружились еще в госпитале, чтобы сообщить ему радостную весть. Но тот ответил мне, что не мог ошибиться. И тогда я, втихую от Маши, поехал в Москву, пообщался вежливо с той самой врачихой, и она мне все рассказала, и кто был донором спермы тоже. Я сначала, по дури, очень переживал, что Машуня все это провернула без моего ведома, но потом подумал: мы любим друг друга, она мне не изменяла, а у нашего ребенка будут гены моего брата, значит, и мои. Так чего дурью маяться? А то, что мой сын будет мне биологическим племянником, так это неважно. Главное, чтобы я был для него хорошим отцом. Так что, как ты видишь убивать Марину у меня причины не было… Даже если бы она растрезвонила эту новость, ничего бы не изменилось в моем отношении ни к жене, ни к брату. Я за них всегда, как говорится, пасть порву любому…
Степан встал из-за стола, потянулся, размял плечи и направился к двери:
– Пойду посмотрю, как там Машуня...
Когда Степан вышел, я еще минут пять посидела на кухне, прихлебывая кофе и переваривая полученную мною информацию, а потом отправилась в подвал, где в игровой комнате застала Стива Юргенса, гоняющего в одиночестве шары по бильярдному столу…
Увидев меня, он распрямил спину и, опершись на кий, спросил:
– Ну, какие новости? Когда господа полицейские соизволят приехать?
– Степан сказал, к вечеру.
Стив театрально закатил глаза горе и испустил тяжелый вздох.
– Нет, я этого не выдержу…
– Чего не выдержите?
– Всего! Поддался на уговоры своей клиентки, поехал развлечься на день рождения ее бывшего хахаля, и нате вам: мою клиентку находят мертвой в джакузи, меня бьет по морде какой-то тупой шоферюга, а теперь я еще должен сидеть и ждать, когда приедет полиция!
– Стив, можно задать вам личный вопрос?
Имиджмейкер сменил интонацию и внимательно посмотрел на меня:
– Смотря какой…
– Почему вы прикидываетесь гомосексуалистом?
Стив усмехнулся и продолжил прицеливаться к биллиардным шарам.
– Вы наблюдательны, мадам… Все дело в том, что моя основная клиентура – это жены, любовницы и прочие сродственницы нынешних нуворишей и олигархов. И дабы не вызывать у этих господ ненужные эмоции, мне пришлось создать себе имидж такого вот педика, которому на баб абсолютно плевать… Конечно, это унижает мое мужское достоинство, но оно того стоит, потому что за этот перфоманс я получаю очень нехилое бабло и могу позволить себе жить так, как я хочу…
И точным ударом он послал шар в лузу.
– Понятно, но есть нюанс.
– Какой?
– Вы уже в том статусе, когда можете выбирать себе клиентов. Почему тогда вы работали с Мариной Красновской, ведь она вас сильно раздражала.
Стив поставил кий на место, сел напротив меня и спросил:
– Это было заметно?
– Если приглядеться, то да…
И тут я напрягла все свои душевные силы на то, чтобы мой собеседник почувствовал, что мне можно доверять, что я именно тот человек, которому нужно все рассказать, чтобы снять тяжесть с души.
Стилист помолчал, потом посмотрел мне прямо в глаза.
– Я расскажу вам одну историю, только вы меня не перебивайте, хорошо?
Я пообещала, что буду нема как рыба.
– Ну так вот…Жил когда-то в Москве мальчик. Жил он с мамой в хорошей трехкомнатной квартире, которая осталась им от его отца, доктора наук, химика, умершего от рака и от тоски, что его лабораторию, где велись очень важные для страны разработки в сфере топлива для космических ракет, новая власть закрыла. Мальчик хорошо учился в школе, очень любил рисовать и рассматривать картинки в художественных альбомах, которые когда-то, еще до рождения мальчика, собирал его дед по отцу. Рисовал он, как правило, не природу, а людей, детей и взрослых в одежде разных эпох. Когда мальчику было восемь лет и он учился во втором классе, к ним приехала из-под Серпухова, папина племянница, чьи родители погибли в автокатастрофе, а тетка по материнской линии выгнала из своего дома, как лишний рот. Мама мальчика, которая работала в одной технической библиотеке, прописала юную шестнадцатилетнюю девушку в их московскую квартиру, помогла поступить в историко-архивный, и устроила к себе на работу. А когда через два года мама мальчика умерла от сердечного приступа, папина племянница быстренько отдала двоюродного братишку в детский дом, а квартиру его родителей сначала переписала на себя, а затем продала и купила себе однушку. В детском доме к мальчику относились хорошо, особенно девчонки и воспитательницы, которым мальчик давал полезные советы по поводу того, как стать красивее и привлекательные. После школы мальчик поступил в ГИТИС на вечернее отделение факультета сценографии, а днем работал учеником у визажистов, парикмахеров и стилистов. А когда учился на четвертом курсе, открыл свой маленький салон «Самая красивая», который быстро начал пользоваться большой популярностью у жен новой буржуазии. Мало по малу клиентура росла и марка «Стив Юрген» стала популярной у толстосумов. И вот однажды в салон зашла двоюродная сестра мальчика, ставшая к тому времени супругой одного компьютерного магната, и заявила, что отныне будет пользоваться услугами только этого салона. Мальчика она не узнала.
– Это ты Марину задушил?
Стив помолчал, потом посмотрел мне прямо в глаза.
– Пытался, но не смог. Когда я накинул ей на шею пояс от её кимоно и стал затягивать, она открыла глаза и прохрипела: «Саня, прости за все». Я снял с ее шеи пояс и ушел. Но когда уходил, она была ещё жива.
Мы помолчали. Потом я спросила:
– Почему ты положил пояс в карман Егора?
Стив пожал плечами:
– Не знаю, как-то спонтанно получилось. Ночью практически не спал. Потом утром услышал крики. Понял, что-то случилось. Когда вошел в большой дом, вспомнил, что пояс у меня, и сунул его в чей-то карман… Ну а потом, струхнул… И начал нести какую-то околесицу…
Мы помолчали…
– И что будет? – осторожно спросил Стив.
– Не знаю, приедет полиция. Увезут тело. Сделают вскрытие. Скорее всего, причиной смерти окажется передозировка наркотиков.
– Ну а мне что делать?
– Как и всем. Ждать… Кстати, это ты распотрошил Маринину сумку?
– Я.
– Что искал?
Стив пожал плечами.
– Не знаю, наверное, что-нибудь, что заставило бы меня ее пожалеть…
– И нашел?
– Да. Там в кармашке лежал серебряный крестик, который ей моя мама перед смертью подарила…
Я поднялась с кресла и пошла к двери. Уходя, сказала: «Не мытарься тут один. Иди с мужиками снежок покидай, полегчает».
Когда я шла по коридору на кухню, чтобы взбодрить свой вымотанный допросом организм чашечкой кофе, затренькал мобильник и радостный голос Костика сообщил: «А что я тебе сейчас расскажу про Стива Юргенса…»
Я некультурно прервала его: «Ты мне расскажешь, друг мой, что Стива Юргинса на самом деле зовут Александр Чесноков и что он сменил фамилию, когда открыл свой салон.».
В трубке помолчали, вздохнули и мой расстроенный деверь сказал: «Ну вот, а я тебе хотел сюрприз сделать».
– Не расстраивайся, ты и так мне очень помог, когда раскопал историю дома Красновских.
– Ну а ты узнала, кто убил красавицу Марину?
– Узнала. Получается, что она сама себя убила…
– То есть утопилась в джакузи?! – фыркнул Костик.
– Что-то вроде того. Наглоталась таблеток и навсегда уснула в джакузи.
– Крутой замес, – сказал Костик.
– Да уж, – согласилась я и пошла в кухню. Выпила чашку кофе, схомячила пирожок с рыбой, чтобы не оголодать к обеду и вышла на веранду-гульбище.
На улице гуляла пурга, но наши сизифы продолжали стойко с ней бороться… Среди энтузиастов с лопатами я углядела Стива-Александра. А что? Нормальный парень, побитый жизнью, но талантливый, упорный, сумевший не только выжить, но и преуспеть.
И только я закурила сигарету, как из двери вышла Ульяна в накинутой на плече куртке.
– Это…, что я хотела тебе сказать…
– Что?
Ульяна тоже закурила и пыхнула дымом в сторону беседки.
– Когда я вчера вечером довела Марину до ее комнаты, она вдруг вцепилась мне в куртку, заплакала и сказала, что, дескать, много зла сотворила людям, которые ее любили, но самое большое зло принесла сама себе, когда приехала в Тверь на аборт. Короче, несчастная она была баба…
– Ну, что тут сказать, – ответила я, – жизнь не переиграешь.
И тут из глубины дома раздался громкий женский вскрик.
– Господи, да что еще случилось! – воскликнула Ульяна, торопливо загасила сигарету и рванулась к двери. Я – за ней…
Мужчины тоже услышали крик и, побросав лопаты, кинулись вслед за нами.
А случилось то, чего я боялась больше всего: у Машуни от стресса начались преждевременные роды.
– Мужики, санитарные вертолеты в пургу летают? – спросила я, когда, оставив около Маши Ульяну, погнала всех присутствующих в кухню.
– Не летают, да и нет их в нашем районе, – ответил мне Степан и голос его был совсем нехорошим.
– Лиза, что будем делать? – спросил Егор и все присутствующие посмотрели на меня.
Я набрала воздуха в грудь, выдохнула и сказала:
– Будем рожать посредством кесарева сечения. Операционная команда – я, Ульяна и та из девушек, что не боится крови.
Лина, Нина и Диля тут же подняли руки.
– Хорошо, – продолжила я, – Лина будет помогать Ульяне, а Нина и Диля займутся хозяйственной частью: нужны чистые проглаженные простыни и продезинфицированные клеёнки. Советую в этом деле задействовать тётю Раю… Оперировать Машу будем в гостиной, поэтому там срочно нужно вымыть пол с антисептиком. Мужчины решите, кто это будет делать…
– Я вымою, – сказал Стив. – Я в детском доме пол мыл лучше девчонок.
– Отлично. За освещение операционной отвечают Егор и Степан… А сейчас опустошаем все аптечки в машинах и сумках и складываем все это богатство на стол, сюда же ставим емкости с водкой и спиртом. Скальпели, иглы, шовный материал и лидокаин у меня есть.
Честно говоря, я понимала, что дико рискую, но иного выхода у меня не было. Если учесть, что районная полиция уже более трех часов преодолевает 55 километров до деревни Троица, то шансы довезти Машуню на машине до роддома живой равнялись нулю.
Дальнейшее я помню с трудом: как переодевалась в новую, старательно проглаженную горячим утюгом пижаму тети Раи, как мыла руки мылом, а потом протирала их водкой, как Ульяна, повязывая мне голову косынкой, нечаянно вырвала из нее клок волос… Но, когда я, прошептав «ну, с Богом», сделала скальпелем горизонтальный 15-сантиметровый разрез в нижней части Машуниного живота, время застопорилось и вернуло свой ход, лишь когда я услышала обиженный крик извлеченного на свет божий младенца, которого тут же поднесли к материнской груди и он, к моему великому облегчению, не кочевряжись, сразу же начал ее сосать..
Потом, когда работа была завершена, швы наложены и Машуня была перенесена со стола на удобную кровать, где оставалась с новорожденным сыном под надзором мужа, мы с Улей и Линой, пошли на кухню, сели за стол и выпили по рюмке водки за удачно проведенную операцию.
– Я засекла время, – сказала Ульяна. – Операция длилась 32 минуты – рекордное время при кесаревом. Честно, горжусь, что довелось тебе ассистировать.
– Ты – классный ассистент, Уля, и Лина – молодец. Отлично справилась. Короче, мы все – молодцы.
– Ага, если не считать того, что я сблевнула в миску с плацентой, – заметила Лина.
– Это пустяки. Были случаи, когда юноши-студенты при виде плаценты в обморок падали...
– Сейчас самое главное обойтись без осложнений, так ведь? – сказала Ульяна.
– Именно так. Но Машуня – девочка крепкая, выплывет с нашей помощью, – твердо сказала я, вспомнив свой предутренний сон…
К вечеру метель прекратилась. Приехала полиция, опросила присутствующих и, предупредив, что после судмедэкспертизы могут возникнуть вопросы, старательно переписала наши анкетные данные и уехала, забрав с собой тело Марины Красновской.
Рождественскую ночь я провела в кресле рядом с постелью Машуни и её новорожденного сына.
Я сидела и думала о том, как интересно иногда складываются человеческие судьбы. И как много в жизни зависит от случая или, быть может, правильнее сказать, провидения…
А утром, оставив Машуню на попечении мужа, Ульяны и привезенной Степаном тети Раи, мы с Антоном поехали домой, потому что позвонил Костик и сообщил мне, что везет Милочку в роддом. Когда, попрощавшись со всеми, мы сели в машину, ожидая Юрия, которому Диля что-то энергично втолковывала, Антон заявил мне: «Я вот тут подумал и решил, что мне нужен сын, поэтому прости, но твоя докторская на некоторое время откладывается».
Я набрала в грудь воздуха, чтобы достойно ответить любимому мужчине, но потом выдохнула и потерлась щекой о его плечо: «Как скажите, мой господин…».
Ко мне пришла Казя-Мазя...
© Copyright: Нора Симм, 2025
Свидетельство о публикации №225100301813
Свидетельство о публикации №225100301813
Рецензии