Холодный счёт

Вселенной 13 800 000 000 лет. Её сердце остановится через 1 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 лет. Плюс-минус - не важно.

Мне — тридцать два. Следующее сердцебиение может стать последним. Аппендицит. Аневризма. Психик с ножом в переулке. Статистика неумолима: вероятность моей смерти в любую минуту пусть и ничтожна, но строго больше нуля.

Между этими двумя числами — моя жизнь. Сто лет, если очень-очень повезёт. Пять миллиардов двести миллионов минут. И каждая из них — ставка в игре, правила которой мне не показали.

Правила, которые я начал подозревать.

Вселенная — это не храм и не мастерская. Это — сверхпроводник равнодушия. Её законы — не инструкция по сборке смысла, а регламент содержания зоопарка. Триллионы галактик, в каждой — миллиарды звёзд, у большинства — планеты. Однотипные, как капли воды на стекле после дождя. Информационная ценность этого изобилия — ноль. Это не творчество. Это — производственный брак, который не стали утилизировать.

И в этом браке — я. Существо, которому встроили модуль «Почему?». И дали сто лет, чтобы найти ответ.

Сначала я играл в их игру. Я думал, что главная ловушка — это смерть Солнца через 5 миллиардов лет. Великий вызов, требующий полёта к звёздам! Какая благородная цель для цивилизации!

Потом я понял. Ловушка — не в смерти звезды. Ловушка — в самом «вызове». Это — приманка. Сизифу дали не камень, а звездолёт и сказали: «Веди человечество к новым мирам!». А когда он, ценой невероятных усилий, долетит до следующей звезды, там окажется тот же камень, та же гора, тот же спуск. И так — до конца.

До того самого конца, который известен заранее. Холодная смерть. Тепловая. Энтропийная. Как бы ни назвали — суть одна: тишина. Вечная, полная, совершенная. Ни мыслей, ни света, ни времени.

И всё, что мы делаем — строим ли города, пишем ли симфонии, летим ли к Альфе Центавра — это просто шум. Шум на пути к тишине. Пыль, поднятая ветром, который давно утих.

Квантовый мир дразнит нас запутанностью, намёком на тайную связь вещей. Но это — Кафка в масштабе планковской длины. Мы стучим в дверь, а она исчезает, едва мы прикасаемся к ручке. Реальность не просто безразлична. Она — насмешлива.

И вот я сижу здесь. В мои тридцать два. С пятью миллиардами минут в запасе, каждая из которых может быть последней. И с знанием, что все эти минуты — лишь микроскопический всплеск на фоне гигантских, бессмысленных чисел вселенского бытия.

Что мне делать с этой минутой? С этой одной-единственной?

Можно поддаться ловушке. Броситься «спасать человечество». Стать винтиком в машине по производству звездолётов. Потратить свои пять миллиардов минут на решение задачи, ответ на которую — ноль.

Можно опустить руки. Принять подавление. Прожить свои сто лет в тихом отчаянии, зная, что твой страх, твоя радость, твоя любовь — ничто для гигантской машины, которая медленно, но верно идёт к своему холоду.

А можно сделать единственное, что остаётся. Не поддаваться. Не принимать их правил. Не играть в их игру с призами в виде «смысла» и «прогресса».

Можно использовать свои минуты, чтобы смотреть. Не для того, чтобы найти ответ — его нет. А для того, чтобы увидеть саму клетку. Увидеть её стены, сделанные из однотипных галактик. Увидеть её решётку, сплетённую из квантовой непостижимости. Увидеть надзирателя — безликую стрелу времени, ведущую к расстрельной яме холодной смерти.

И в этом акте чистого, безъязыкого наблюдения, без цели и надежды, — возможно, и заключена единственная форма свободы, доступная нам в этой тюрьме.

Не побег. Не бунт. А понимание того, что ты в тюрьме.

И тогда, возможно, в одну из этих пяти миллиардов минут, глядя в ночное небо, усеянное однотипными точками однотипных галактик, ты не почувствуешь ни страха, ни тоски.

Ты почувствуешь странное, леденящее спокойствие.

Потому что игра окончена. Ты проиграл, осознав, что это не игра, а приговор.