Грехопадение?

Тишина в доме стала густой, липкой, как смола. Я остаюсь в ней одна, со своими мыслями и с моим Богом. Я мать. И я верю. Вера моя – не что-то отвлеченное, а крепкий посох, на который я опираюсь каждый день. Десять заповедей – это инструкция к моей жизни, проверенная временем. «Не укради», «не прелюбодействуй», «почитай отца и мать»… Все просто и понятно. Но я – живой человек. И моя душа – не гладкий камень, а кусок шершавой, неровной глины. Я нарушаю. Чаще всего – впадая в гнев, когда мир кажется несправедливым, или в уныние, когда силы на исходе. Я каюсь в этом. Я прошу прощения за свою слабость.

Но сейчас есть одна заповедь, которая стоит в моем сердце черной, непроницаемой глыбой. «Не убий».

Эти два слова теперь живут со мной в этой тишине. Они звучат в такт тиканью часов на кухне, в гуле пролетающего за окном самолета. Мой сын… Мой мальчик, который в десять лет боялся темноты и просил посидеть с ним, пока он не уснет, сейчас там, на фронте. Он отстаивает само существование нашей земли, нашего языка, нашего воздуха. Того, что я называю своим государством. Того, что я передала ему по праву рождения, как самую ценную реликвию.

Я молюсь. Я прошу Бога уберечь его. Сохранить. Но что я прошу сохранить? Только ли его тело? А его душу? Ту самую, чистую, что я когда-то, крестя, доверила Господу?

Как «не убий» отразится на нем? Этот вопрос жжет меня изнутри. Ведь то, что для нас, здесь, в тылу, – абстрактное понятие, для него там – ежесекундная реальность. Это не он нарушает заповедь. Это война, эта чудовищная мясорубка, навязывает ему свой закон. Закон выживания. Закон защиты. Закон, по которому чужой прицел – это твоя смерть, а твой прицел – твоя жизнь.

Но что остается в душе после этого выбора? Даже если он вернется – а я верю, что вернется, целый и невредимый, – что он принесет с собой? Я боюсь увидеть в его глазах, некогда таких ясных, эту новую, незнакомую тень. Тень того, что ему пришлось сделать. Тень, которая, возможно, легла на всю нашу родословную.

Мы – род. Мы – звенья одной цепи. Грех одного, пусть и вынужденный, пусть и оправданный необходимостью, разве не ложится пятном на всех нас? Разве не искажает он что-то в самой ткани нашего бытия? Я думаю об его отце, о его деде, мирных тружениках, которые строили, пахали, растили хлеб. И мне страшно, что эта светлая нить прервется, запачкается кровью.

А потом, в самые темные минуты, во мне просыпается мать-волчица. И я думаю: а что, если эта заповедь сейчас – не о нем? Что, если тот, кто посягнул на его жизнь, на мой дом, на мой народ, – тот и есть настоящий нарушитель? И мой сын – не убийца, а защитник. Щит. Праведный меч. И гнев мой, который я так усердно в себе подавляла, вдруг кажется мне не грехом, а священным огнем. Огнем, который греет мою веру, искажая ее, но делая сильнее.

Во мне борются две правды. Одна – небесная, чистая, данная в заповедях. Другая – земная, горькая, выстраданная. И я не знаю, какая из них победит. Знаю только, что я буду ждать. Каждый день. Стоять на коленях перед иконой и молиться не только о его жизни, но и о его душе. О том, чтобы он, пройдя через этот ад, смог снова увидеть солнце не как прицельную метку, а как Божье творение. Чтобы он смог снова улыбаться, не вспоминая о смерти.

Я мать. И я верю в Бога. Но сейчас моя вера – это не тихая гавань, а поле битвы, где сражаются моя любовь, мой страх и моя надежда. И я молюсь о том, чтобы в день его возвращения мне хватило мудрости и любви принять всего его. И героя, и солдата, и того испуганного мальчика, который до сих пор живет где-то глубоко в его глазах. И чтобы Господь, читающий в сердцах, увидел в его сердце не вину, а тяжелую, страшную необходимость, и даровал ему прощение, которого я, его мать, дать тоже должна.Путь воина, защищающего свой род, свой дом -богоугодное дело, вспоминаю Я, на том и покончу с сомнениями и чужими догмами.Это не грехопадение, а греховознесение, хоть и нет такого слова...