Краткая автобиография

                1.

Это было ещё советское время – последние прощальные вздохи беззаботной жизни лета 1991 года.
Где-то, в других республиках, в их столицах, шли непонятные кровавые разборки, а в провинциальных городах основная масса народа жила своими заботами: где бы чего достать пожрать?

Потому что в магазинах были пустые полки, за исключением каких-то подозрительных банок с рыбными консервами, да вместо мяса – рога да копыта. А мужики курили вместо табака сушёный в труху навоз.

Спасали восточные базары. Пусть уже по новым меркам рыночных отношений, но там было всё, чего душа желает. И пока ещё сносно платили заработную плату, а потом пошло и поехало!

Бартер, мать его за ногу! Предприятия рассчитывались с рабочими той продукцией, которую имели в наличии: швейные фабрики – отрезами материала или готовой продукцией – пелёнками, распашонками и так далее.

Мельницы – мукой; пекарни – хлебобулочными изделиями; заводы – продукцией, которую выпускали; автозаводы – редко макаронами, а в большинстве – запасными частями к автомобилям.

И только автобусные и таксопарки, а с ними трамвайные и троллейбусные депо зарплату получали деньгами – теми обесценившимися советскими деньгами, причём мешками.

И вот идёт такой мужик домой, а за плечами у него рюкзак или мешок, полный денег. Сам нёс, потому что шестьсот или восемьсот рублей в месяц заработанных по рублю и трёшкам по карманам не рассуёшь.

Принесёшь такой мешочек домой, бац его на стол – радости полные штаны! А более ничего, потому что полки в магазинах пусты. И плетётся хозяйка на базар за товаром втридорога – спасибо Горбачёву за перестройку! А Ельцину – за Московскую Русь.

И посыпалась безработица, как горох. Мужики спивались палёной водкой или техническим спиртом и дохли, как мухи на липучке.

Женщины сгорбились и постарели от отчаяния с малыми детьми на руках.
Семьи распадались, дети сиротели, превращаясь в обездоленную шпану. Молодые красавицы шли на панель, даже будучи студентками или школьницами старших классов, остальные – на трассу. Широка страна моя родная!

И потекли людские реки, как слёзы, в разные концы бывшего Союза, где их никто не ждал.

А что произошло с людскими сбережениями?
Народ и здесь наказали. Не знаю, как происходило в других республиках Союза, но у нас в Казахстане это – смех и слёзы!

Был сам свидетелем происходящего. Когда республики Союза стали самостоятельными государствами со своей валютой и новые власти, воспользовавшись сбережениями народа из личных банковских накоплений и провернув не раз эти сбережения в свою пользу, наконец решили рассчитаться с народом – но как?
Кто истерично хохотал, а кто и плакал.

Государство оповестило своих жителей:

Все частные лица, имеющие сбережения на сберкнижках, должны явиться в государственные банки и получить свои сбережения, что народ с радостью и исполнил.

Пришёл и я за своим скудным сбережением в две тысячи и получил, только не рубли по ценам бывшего Союза, а республиканской валютой – тенге: две тысячи тенге.
Ну ладно, две тысячи рублей на две тысячи тенге (в двести раз меньше) – как-то не очень больно, но обидно.

А вот после меня получал свои сбережения казах, и, по-видимому, бывший чабан, теперь уже аксакал – 25 тысяч тенге, вместо советских 25 тысяч рублей, представляете?

Он потерял свои сбережения, равные пяти советским «Волгам» М-21, по стоимости в пять тысяч рублей каждая, а получил среднюю месячную заработную плату не рабочего, а нынешнего среднего специалиста, по меркам советского рубля – в сто двадцать рублей.

Вот вам и развитая горбачёво-ельцинская демократия – ешьте, сколько можете проглотить!
– Ура!!!

                2.

Казахстан – единственная республика Союза, которая содержала в себе все пятнадцать республик СССР и даже больше.

Здесь пишу только о Казахстане, потому что родился там, учился, работал и жил почти до глубокой старости. Поэтому знаю эту страну не понаслышке, а воочию. Всё происходило на моих глазах.

Даже родной город Акмола (Акмолинск) вырос вместе со мной, превратившись в новую столицу Казахстана – Астану.

Каким город был до освоения целинных и залежных земель? Провинциальным, как и все города Казахской Советской Социалистической Республики – саманным, с плоскими крышами домов, на крышах которых вялилось мясо и сушился курт.

И только в центре стояли двухэтажные комбинированные дома купцов и зажиточных людей, оставшиеся из прошлой жизни.
Первые этажи кирпичные с фигурной кладкой, вторые – деревянные, рубленые.
Были и цельно-кирпичные, в два этажа, и деревянные-рубленые.

Самое высокое здание, в три этажа, уже советской постройки, было управление железной дороги, которое можно было видеть с любого конца города, взобравшись на плоскую крышу саманного дома, и железнодорожная ветка, тянувшаяся от управления железной дороги до депо, на расстояние в пять километров.
Пять туда и пять назад – вот тебе и десять.

Асфальта в городе не было, правда, в центре были дощатые тротуары.

Транспорт – в основном на конной тяге, причём такси тоже.

Кинотеатров было два – «Заря», летний кинотеатр «Родина» и один Дворец железнодорожников, а также драмтеатр; остальные клубы – почти в каждом районе города.
Имелись два стадиона – «Динамо» и «Локомотив».

Автомобильный транспорт до целины отсутствовал. Если и увидишь автомобиль раз в день, а то и того меньше – для мальчишек моего поколения это был праздник!

Бань было две – одна центральная, с огромными очередями по выходным, и одна на Тридцатке, городском районе железнодорожников.

Школ была одна казахская, остальные – на русском языке.

Был центральный колхозный рынок – базар, и маленький базарчик на Тридцатке, а также торговые зелёные ряды, оставшиеся от купца Кубрина.

Казахские жилые постройки резко отличались от построек русскоязычного населения.
Казахские дома строились с постоялым двором под крышей, где содержался домашний скот, причём без какой-либо ограды.

У русских, украинцев, белорусов, немцев дома были, как правило, с чердачными крышами, обнесены заборами и обсажены деревьями, имелись при доме сады и огороды.

Самые чистенькие и ухоженные дома и участки были у немцев.

Город тянулся вдоль реки Ишим, по-казахски – Есиль, с востока на запад и с юга на север, в сторону железной дороги Москва – Алма-Ата.

До целины Акмолинск не превышал ста тысяч населения, но имел статус областного центра, а в период целины вырос до трёхсот тысяч с переименованием в Целинград и статусом краевого центра.

Появились пяти- и девятиэтажные дома, на улицах асфальт и тротуары, новые кинотеатры, дворцы, бани; по улицам и проспектам побежали троллейбусы, по ночам центр и центральные улицы засверкали электрическими фонарями, как и крупные магазины под стеклом. Появились фонтаны.

Медленно, но упорно рос город Целиноград, столица целинного края.
Мне впервые пришлось надолго расстаться с родным городом, на целых три года. Нас, девятнадцатилетних пацанов, надев погоны, призвали в Монголию.

Мы долго не страдали, попав из одной степи в другую. Тяжелее было в карантине: вокруг горы и леса забайкальской тайги, – по крайней мере мне, рождённому в степи. Но потихоньку и здесь всё срослось.

И запылил по монгольским степям да по сопкам Валерка Скотников, подминая под колёса своего автомобиля уйму полевых дорог.

Служба шла умеренно, без тревог: та же степь и монголы, так похожие на своих казахов, в хамхулах (хамхул – халат со стоячим воротником). Обилие съестного мяса, кумыса и масса юрт вокруг города Чойбалсан.

Рядом с войсковой частью, через дорогу, – река Керулен, рыбы в которой немерено!
А дичи – зажмурься охотник – темно!

Станция Баин-Тумен и железная дорога от Чойбалсана в Союз, по которой и прибыл по демобилизации в СССР на станцию Соловьёвск.

Следующая – город Борзя, и далее Чита, и девочки, русские девочки, с которыми куролесили всю ночь от трёхгодичного армейского голода... А наутро самолёт – в Казахстан.
И я снова дома – ну здравствуй, Целиноград, обдуваемый всеми ветрами!

                3.

Встречала мама, к вечеру с работы пришёл отец, застолье; пришёл дед Самарский, друг моего покойного родного деда, сосед дядя Вася, старшина милиции, с женой тёткой Марией.

И никого из друзей детства и юности: кто ещё служил, кто после учёбы по распределению подался в другие города, кто женился и переехал в другой район города, а кто и вообще по юношеской дури, как говорит зека, ласты склеил...

Сидели, пили и говорили. Больше я, отвечая на вопросы о Монголии, о службе, об армейских товарищах, с которыми встретился буквально через день – и понеслось, держись душа, потоп пошёл!

На первом месте, конечно же, вино и женщины, практически ежевечерний шабаш. Все с голодухи, а я вдобавок – от обиды за предательство гражданской жены.

И встретил же её в городском парке с очередным мужиком, хохотавшую в удовольствие, и испуганно оборвавшую свой счастливый смех, увидев меня в форме, ещё не сменившего её на гражданский костюм.

Не было ещё новой гражданской одежды, а доармейская стала мала.

Разошлись молча, а я остановился, дурно стало. Парни, глядя на меня, в один голос произнесли:
– Ты чего, Валерка?! Плохо? Белый как стена!

А я стою, зажмурился, тошнота с изжогой в груди. Вот, видать, когда меня первый микроинфаркт стукнул. Открыл глаза и через силу выдавил:

– Мессалину встретил.
– Кого-кого? – с удивлением переспросили парни.

– Жену гражданскую, бывшую, – ответил я и закурил.
– Ну ты чего? Нашёл из-за чего так, до дури, переживать. Их здесь в воскресный день по рублю мешок!

Другой спросил:
– Имя странное, Мессалина. Первый раз слышу.

Я, затягиваясь сигаретным дымом, гася взволнованность, ответил:
– Была такая женщина в Древнем Риме, жена императора Августа, не то консула Рима, не помню, оставившая в истории свой след красотой и распутством.

– Тю! – воскликнул третий. – Хиба ж це жинка?! У тэбе будэ тих жинок кажный божий дэнь! Водна гарна пэршей. Гражданьська, тю! На плюваты и растоптаты.
– Точно, – отозвался первый. – Пошли, орёл, лучше по пивку да под водочку...
А кто-то съязвил:
– А за тем и буй под лодочку, ха-ха-ха!
И, обнявшись, гурьбой зашагали к пивному киоску, на запах жареного с дымком шашлыка.
Так началась моя послеармейская жизнь на гражданке.

                4.

И потекла эта жизнь – на колёсах, по степным аулам, совхозам и районным центрам. Ездил и поражался её прекрасным просторам, тружениками целины не только на полях, но и в животноводстве.

Любил свою профессию, гордился ею, той шофёрской свободой, в которой сам себе был предоставлен – в любое время года, днём и ночью, обслуживая начальство, пассажиров или перевозя многотонный неодушевлённый груз.

Любил людей, гостеприимных казахов, аулы с дымным запахом кизяка, лечебный кумыс и мясо, а главное – ароматный ветер степи!

Между днями работы в поездках и короткими часами отдыха споткнулся о порог девицы. И чем она меня заворожила, завлекла, подрезала крылья – до сих пор не пойму. И не летаю...

Она, меня, лентяя, заставила учиться: закончить среднее образование в вечерней школе и поступить – уговаривала – в институт.

– Да не надо мне никакого образования! – упорно сопротивлялся я. – Моя десятилетка уже выше крыши, шофёр я! И не хочу никакой другой профессии.

О, эту женщину надо было знать! А я кроме стройных ног и сладких губ ничего не видел, и ездила она на мне верхом, зараза (в хорошем смысле этого слова), пока не добивалась своего. А я вёз, с профессиональным радикулитом, этот вес, чертыхаясь, и продолжал учиться.

Не знали мы тогда, что с нами будет дальше, куда повернёт сама жизнь? Сколько будет детей, внуков и доживём ли до правнуков? Где и как будем жить? Не знали.

А дожили до золотой и потянули дальше.

А город рос, расширялся, особенно с началом целины.
Шли годы, менялась власть, и даже как-то неожиданно Целиноград превратился в новую столицу Казахстана – Астану, перескочив промежутки: Акмола, Нурсултан и снова Астана.

Город сказочно расцвёл – высотки-небоскрёбы, причём с разной архитектурной композицией, новые скверы, красивые мосты через Ишим, площади, детские площадки, фонтаны, строящееся открытое монорельсовое метро, берега реки заковали в бетон, и по ней поплыли прогулочные катера.
Вдоль тротуаров через каждые сто метров – скамейки для отдыха, клумбы цветов.

Ночной город весь в подсветках электричества, телевизионные экраны, брусчатка и асфальт, и всюду зелень, зелень и зелень – деревья от берёз, клёнов и тополей до сосен и елей, и чистота первозданная!
Трёхсоттысячный Целиноград растворился в полуторамиллионной Астане.

                5.

Конец сентября 1969 года, поздний вечер. От центра по тротуару идут два молодых парня. Один то и дело периодически останавливается, озираясь.

Другой поджидает отстающего и, не выдерживая частых задержек, спрашивает:
– Валерка, ты чего постоянно тормозишь?

– Радиатор закипает, туалет ищу.
– Ну ты даёшь! Здесь туалетов нет, они в квартирах. Надо к частному сектору двигаться, там есть.

– Я не дойду, пробку вышибет... Здесь искать надо.

– Говорил тебе: не пей последнюю кружку, а ты? Добро пропадает, добро. Вот результат.
– Томаз, не дави на пузырь, и так тошно! Туалет ищи.

Оба сосредоточенно огляделись. Томаз произнёс:
– Вот! Сюда пошли, за дощатый забор двухэтажек.

– Так здесь же дома?!
– Забор высокий, да и на улице темно. Пошли быстрей! Через тебя и мне захотелось.

Оба быстро зашли за забор и через время, обнявшись, смеясь, вышли из-за забора, счастливые зашагали по тротуару.

Конец апреля 1970 года. Томаз вернулся с практики, рассказывал о райцентре, о людях, о своей практике. А затем поинтересовался успехами Валерки на производстве:

– Рассказывай теперь ты. Как, так и мотаешься по командировкам?
– Нет, командировки начнутся летом, сейчас постоянно дома. Слушай, хочешь, поведаю тебе анекдот с твоим участием?

– Хм, это что-то новое...
– Старое это. Помнишь последний прошлогодний, по осени, поход в ресторан?..
– Что-то припоминаю. А что?

– Ну, это мы, когда ещё с тобой туалет искали, помнишь?
– Помнишь – не помнишь, чего ради заладил? Рассказывай свой анекдот!

– Так вот, я тогда ещё на деревянный балкон первого этажа помочился, а ты на забор, помнишь?
– Помню. Дальше давай, – отозвался Томаз.

– И ты тогда сказал, что по вашему, грузинскому, поверью: если мужчина помочится на угол чужого дома, то он возьмёт себе невесту из того дома в жёны. Мы ещё посмеялись над этим, на ходу застёгивая ширинки, помнишь?..

– Ну, помню. И что?
– Что-что! Дружкой будешь?

                Конец.