Наши люди

«И дождь уныло струился
Сквозь флаги и ночью и днем,
И чувствовал это – каждый,
Кто ночевал под дождем»
(Бертольд Брехт)


—Почему ты остался?
—А меня и не спрашивали. Хотел бы увидеть своих... внуков, дочку, но не знаю, как искать... да и где? Те места... не лучше этих.
—На той стороне?
Старик устало качнул головою. При тусклом свете жёлтой лампочки, единственной в этом сыром подвале, на его лице проступали глубокие морщины, отбрасывающие тени на измученное лицо.
—Да... туда попасть можно... – с усилием и натужной улыбкой начал собеседник, ещё совсем молодой (но уже с повязкой на плече) — быстрее всего верхом на пуле...
Старик этого не оценил:
—Уж поверь, она тебя в хорошие места не приведёт.
—Так и не мы начали. Наше дело - правое, не стоять же нам с поднятыми руками...
—А "там" говорят также... "они не виноваты".
—Врут, всегда врали и сейчас врут!
Старик опустил взгляд на потрескавшийся бетонный пол, засыпанный штукатуркой, и тихо заговорил себе под нос:
—А я? Посмотри на меня... Где моя семья? Она "там"... я здесь. В чем моя вина? Что я не могу попасть туда... кто виноват? Идти до “той” стороны... как до соседнего села, а не могу. Пристрелят или того хуже...
Молодой замялся, попытался найти что-то ободряющее, но ничего кроме "это все они!" на ум не приходило.
—Вы точно не виноваты в этом – неуверенно и тихо произнёс он.
—А они "там" виноваты, в том, что не могут попасть сюда? – продолжил тихо старик.
—Они... – ещё более неуверенно ответил молодой – тоже не виноваты.
—То-то... я простой человек, электрик... они... ничем не отличаются от меня. Что "там", что "тут", разве виноваты в этом простые электрики и их семьи?
Вдруг земля затряслась и подвал закачало. Со стены и потолка посыпалась мелкая крошка.
—Совсем близко – не отводя глаз с потолка заметил молодой.
Старик смотрел как последние куски штукатурки разбивались вдребезги об пол. Его лицо и взгляд были пусты. Он привык.
Снаружи стихло.
Молодой встал, отряхнулся, забрал свою сбрую и наклонился к старику:
—Пора мне, бывай – его глаза блестели каким-то необъяснимым нетерпением.
—Береги себя – не поднимая взгляда ответил старик.
На мгновение опустилась тишина, давящая своей неожиданностью.
Молодой прошел вдоль исцарапанной стены и встал перед проржавевшей дверью.
Его взгляд пробежал еще раз по стене – на ней были слегка нацарапанные рисунки.
Вновь тишина. Обманчивая и мертвая тишина.
Дверь жалобно заскрипела и впустила в подвал леденящий ноябрьский воздух, смешанный с запахом пороха, горелого дерева и… чего-то еще, чего-то более жуткого и неприятного.

Старик слышал, как неуверенные шаги медленно удалялись и растворялись во вновь нарастающем скрипе двери. Наконец, она захлопнулась.
И вновь в подвале лишь один жилец. Все по-старому.

Печка, стоящая прямо под небольшим окном, уже перестала греть. Ее маленький дымоход, собранный из старых труб, выходил через стенку в шахту мусоропровода.
Старик приподнялся и зашагал печке. Дров осталось немного.
Далекий треск и разрывы стали доноситься из разбитого окна, кое-как заделанного старыми тряпками и ветошью. Оттуда тянуло жгучим холодом, пробиравшим до костей.
Старик собрался с мыслями, взял с собой старую саперную лопатку и надел пару протертых перчаток. «А все-таки топор был бы сподручнее».
Дверь вновь заскрипела.

Иссеченная осколками лестница вела во внутренний дворик между тремя малоэтажками. Сейчас уже и не сказать, сколько этажей было у них – их вершины искалечены и разбиты, а крыши, в виде сотен кусочков бетона и шифера, валялись по всей округе. В центре дворика некогда был скверик с детской площадкой и киоском. Теперь же тут пустырь. Кое-где торчат из земли металлические столбики заборов, а на месте киоска остался лишь разодранный бетонный фундамент, да обгоревший остов стен.
Старик не без усилий поднялся по лестнице и кинул взгляд окрест:
Вот и новая воронка, совсем недалеко от…

Он тут же отвел глаза в сторону и застыл неподвижно. Прерывистое и тяжелое дыхание эхом отражалось у него в голове, а пар изо рта затуманил его взгляд. В глазах темнело. Старик поднял голову к небу. Бесконечное, холодное, тягуче, серое небо проносилось перед ним. Облака плыли так низко, что, казалось, они касаются самых верхушек разоренных домов.

Дыхание успокоилось, взгляд прояснился. Старик вновь опустил голову и уставился на вырытую недавним попаданием воронку, рядом с которой стоял дуб. Расколотый ударом, он лишился почти всех ветвей, стертых теперь в щепки.
Тяжелой поступью он побрел в сторону воронки. Где-то не очень далеко что-то прогремело, а далекий треск не прекращался ни на минуту.

Старик подошел к краю воронки, но он не смотрел в нее. Он боялся, боялся увидеть то, что он хотел бы забыть и оставить в прошлом. Каждый день в своем сыром подвале он начинал с мысли, что он не будет смотреть туда, в глубину этого скверика, на этот дуб. Это были воспоминания, которые он хотел бы придать забвению. Один вид этого сухого и старого дерева и мертвой травы у его корней… это было невыносимо для измученного старостью сознания.

Но было уже поздно. Старик заглянул в темнеющую пучину. Воронка была неглубокой, а в ней – только разорванная и растерзанная черная земля. Больше ничего.
Или он не хотел видеть ничего другого.

Старик уже забыл, что хотел раздобыть дрова. Он снова смотрел на небо. Лишь нарастающий отдаленный гул вырвал его из глубин тягостных размышлений. Что-то приближалось. Оно с жужжанием пролетело над руинами одной из многоэтажек. Новое оружие – лучше, «гуманнее», быстрее. Быстро развернувшись над руинами, оно понеслось вниз. Старику оставалось лишь смотреть на него и искать милосердия. Летающий снаряд качнулся и подлетел ближе. Отсюда было рассмотреть его в деталях… взглянуть ему «в глаза». Гул превратился в назойливый писк. Еще мгновение, и он рванул прямо к старику.

Он не успел даже попытаться отстоять свою жизнь. Остался навсегда под этим дубом, рядом с этой воронкой, на глубине которой он не увидел ничего: ни кусочков подпаленного дерева, ни части порванной подошвы старых маленьких сапожек…