Ты не одна

Маринин день рождения мы отметили хорошо. Я бы даже сказала, лучше, чем планировали. Именинницу мы благополучно доставили в общагу, а затем расползлись по своим комнатам. Хоть я и устала смертельно, всё же решила смыть макияж – ни лицо, ни наволочка на подушке пострадать не должны. Я проплыла по коридору к умывальникам и, не включая свет, открыла кран с водой. Но тут же его закрыла. То ли мне кажется, то ли я на самом деле слышу всхлипы. Я оставила гель для умывания на раковине, затем, стараясь идти потише, повернула по коридору к душевым. Та, чьи всхлипы я слышала, замолчала. На подоконнике с окном, заклеенным витражной плёнкой, я увидела сидящую фигуру в чёрном спортивном костюме. Она подняла на меня глаза. От неожиданности я вздрогнула.

– Ксеня? Ксеня, что случилось!? – воскликнула я и подошла ближе.

Это была девушка с моего факультета, учившаяся на курс младше. Мы познакомились здесь же, когда я случайно уронила на неё всю свою мыльную парфюмерию, которую поставила на верх перегородки между душевыми. При обустройстве никто не предусмотрел ни одной полочки, а прицепить свои нам не разрешила комендантша. Ксеня тогда на меня совсем не рассердилась: «Я чертыхалась, что шампунь забыла, а тут на меня такое счастье свалилось!».

Мне стало не по себе от того, что всегда весёлый и хохочущий человек сидит и рыдает ночью, надеясь, что его никто не услышит. Я понимаю, что всем людям бывает плохо, но всё равно мне стало не по себе.

Ксеня ничего не ответила и громко всхлипнула, закрыв глаза ладонью. Я тоже промолчала и обняла её. Значит, не стоит расспрашивать, пока она не успокоится и не захочет говорить сама.

– Видеть его не могу… – прохрипела Ксеня.

Я шумно выдохнула. Чёрт, неужели она из-за парня не спит ночью и плачет?

– Что он натворил? – я приготовилась выслушать какую-нибудь мерзкую историю.
– Мой нос.

Я чуть отстранилась от Ксени и посмотрела на неё, не понимая, о чём она говорит.

– Мой нос, – повторила она, – видеть его не могу.
– Что с ним не так? – осторожно спросила я.
– А ты посмотри! – Ксеня нервным резким движением откинула волосы с лица и развернулась ко мне в профиль. Она провела пальцами по горбинке, на которую я бы не обратила внимания, если бы Ксеня об этом не сказала.
– Он меня уродует! – Ксеня снова растёрла слёзы по лицу.
– Ксень, тебе это кто-то сказал?
– Нет, я сама вижу.
– Ты, конечно, можешь мне не верить, но твой нос тебя ничуть не портит.

Ксеня посмотрела на меня так, что я поняла точно: она мне не верит.

– Посмотри на мой нос, – я тоже повернулась к ней в профиль, чтобы Ксеня рассмотрела мой неровный нос.
– Он нормальный, – пожала Ксеня плечами, – он тебе идёт.
– Ну конечно, твой «отприродный» тебе не идёт, а мой перебитый мне идёт!
– Ты его перебила?
– Да. Причём весьма банально. Упала с горки, когда была маленькой, и прямо о бортик носом приложилась.
– Обалдеть. А так и не скажешь. Он не выглядит плохо.
– Твой тоже не выглядит плохо.

Ксеня оперлась подбородком на руку. Она перестала плакать. А я думала о том, как её слова отозвались во мне.

– Я когда-то хотела сделать пластическую операцию.

Ксеня посмотрела на меня так, будто у меня семь глаз.

– Ты?
– Я.
– Да ладно?
– Ой, вот надо мне сидеть и врать среди ночи в душевой!

Ксеня слабо рассмеялась и откашлялась.

– Никогда бы не подумала, что человек, который, можно сказать, не красится, хотел сделать пластическую операцию. Мне кажется, ты вообще мало беспокоишься из-за внешности.
– Сейчас – да. А в детстве я тоже не могла смотреть на свой нос и думала, что стану постарше и сделаю операцию. Когда я училась в десятом классе, мне пришлось удалить родинку с крыла носа, потому что она могла стать опасной. Удалили её лазером, проще говоря, выжгли, так что на месте родинки осталась жуткого вида чёрная корка. Ждать, пока она сойдёт, нужно было несколько недель. Как раз приближались новогодние каникулы. Праздник я отметила дома с семьёй, а потом собиралась встретиться с подругами. В день, когда они пришли в гости, я замотала нижнюю часть лица платком, чтобы они не увидели этого кошмара. Я усадила их за стол, стала предлагать всякие вкусности, а они сказали, чтобы я перестала заниматься ерундой, сняла тряпку с лица и села пить чай вместе с ними. И я сняла. И ничего страшного не случилось. Мои девчули похвалили решение удалить родинку, потому что теперь я могла ходить летом без бейсболки, гонять по аттракционам в аквапарке, не бояться, что травмирую родинку и заработаю себе какое-нибудь кожное онкологическое заболевание. А знаешь, что самое интересное? После этого я перестала считать некрасивым свой нос. Моим близким было всё равно, как я выгляжу, даже если у меня на носу большая чёрная корка, оставшаяся после лазера и заметная за версту, и тем более, нос неизящной формы. Они меня любят и ценят просто потому, что я – это я.

– Обладеть, какая трансформация, – Ксеня ещё раз оглядела мой нос, – а шрама-то не видно совсем.
– Вот именно! Пока не скажешь, никто и не заметит.
– Меня тоже переубеждали, что со мной всё нормально. Но это выглядит, знаешь… Типа: «Да чё ты фигнёй страдаешь, у кого-то вместо носа вообще подъёмный кран, челюсть, как экскаватор», или моё любимое: «А у кого-то вообще ног нет!».
– Оооо… – до некоторых пор я думала, что такая дичь встречается только в анекдотах.
– Ну, это родственники, в основном.
– А ты поговори не с родственниками. Они хоть и родные люди, но это ещё не значит,что всегда тебя поддержат.
– Это точно.
– Слушай, кто вообще сказал, что красивые носы должны выглядеть каким-то определённым образом? И почему они вообще должны быть красивыми? Мне кажется, лучшего носа, чем твой, у тебя быть не может. В любом случае, каким бы ни был твой нос, он тебя как человека хуже не делает. Так что топала бы ты спать, а то завтра будешь грустить из-за того, что похожа на панду, – я провела пальцем по нижнему веку, намекая на тёмные круги под глазами.

Ксеня улыбнулась и снова прослезилась.

– Ну ты чего? – я легонько сжала её плечо.
– Спасибо тебе. Мне никто этого раньше не говорил. Я так устала.

Я обняла её крепко-крепко. Я думала о том, что теперь всегда буду хорошо говорить о носах, ушах, глазах других людей, потому что очень обидно тратить минуты, часы и годы на то, чтобы мучиться и изводить себя из-за того, как ты выглядишь. Потому что это слишком больно.