Овражник

Про Овражника я слышал ещё от своей бабки, дескать, живёт эта нежить в овраге, что за Слободкой. Питается кровью, аких людишек обращает в нетопырей и забирает к себе на вечное служение. Какой он из себя, никто не ведает, потому как ежели его встретишь — сгинешь или нетопырём станешь. Ещё бабка сказывала, что в стародавние времена пастух один погнал в сильный дождь стадо через овраг. Повязали коровушки в густой грязи, а после и вовсе утопли. Обозлился люд деревенский на пастуха, забили его до бессознания, а чтобы злое дело своё сокрыть, утопили его в грязи оврага.
Как дождь сильный, грязь цементную размочит, вот и выходит Овражник со нетопырями своими обидчикам отомстить.
У бабки всюду нечисть водилась: в колодце — шишок, в реке — мявки.
Так бабка хотела отвадить нас, совсем ещё желторотых, от опасных мест. С возрастом понимаешь, что страшнее человека нет обитателя в мире этом. Так-то оно вроде так, только вот история, которая произошла со мной в один из августовских дней, говорит об обратном.
Бабка моя давно ушла в мир иной, и, как многие её, а значит, и мои родственники, покоилась на Сухаревском кладбище.
Я частенько выбирался из города, подальше от городской суеты, чтобы проехаться на своём стареньком велосипеде по местам моего детства. Поправить могилки у родных, да и просто подышать воздухом деревни.
В это лето сухих, ясных дней можно было, как говорится, на пальцах сосчитать. Дождь лил и лил не переставая, будто кто-то наверху разобиделся на нашу грешную землю и хотел её сделать морем. Несмотря на грязь, я решил проехаться вдоль деревни Сухоревка по «большаку», не заезжая в этот раз на кладбище. Большаком у нас называют большую отсыпную дорогу, которая возвышается над полями и практически не заливается водой.
Путь мой был, как я уже сказал, без заездов куда-либо, поэтому я укатил далеко за Сухоревку, мимо Слободки. Как-то незаметно подкрался вечер, и солнце коснулось верхушек растущих на холмах деревьев. Нужно было возвращаться. «Так, засветло не успею. А если напрямки через овраг?» — подумал я и стал набирать скорость, чтобы проскочить и не увязнуть в грязи. Где-то в середине пути, наскочив на огромную сломленную ветку, перелетел через руль и разбил в кровь колено. Благо аптечка первой помощи была всегда под рукой, и я стал перебинтовывать рану. Закончив с повязкой, я поймал себя на мысли, что не слышу никаких звуков. Ни щебетания птиц, ни стрёкот кузнечиков, ни шороха листьев в конце концов. Полутьму оврага кое-как освещали последние лучи уходящего солнца, стояла гробовая тишина, и я спиной почувствовал чей-то тяжёлый, пристальный взгляд. Лёгкий холодок пробежал по телу, и я, схватив велосипед, принялся выбираться из мрачного места. Выбравшись из оврага и подойдя к ближайшему от него дому, я увидел деда, который сидел на крылечке под окном покосившейся избы. Так как солнце уже зашло, решил попроситься на ночлег. «Здравствуйте!» — начал разговор я. «И тебе не хворать», — прокашлял дед. «Можно ли переночевать у вас?» — «Я могу и в сарае, иль в хлеву, если можно. Засветло я до города не доберусь, да и колено шибко ноет». Дед смерил меня взглядом и чуть слышно выругался: «Черти тебя мне притащили!» Потом громко сказал: «Заходи, раз пришел, проходи в хату, ты не овца какая в сарае ночевать! Только уговор: из избы ночью ни ногой». «А ежели в туалет приспичит?» — спросил по-деловому я. «Ежели в туалет, то в сенях ведро, хотя и в сени выходить не следует. Я его перед сном в избу занесу». Захотелось спросить, чего дед так опасается, но он, опередив мой вопрос, тихо произнёс: «Весь овраг залило! Как бы Овражник не вылез!» Я тут же вспомнил бабкины страшилки и невольно усмехнулся. «Хочешь верь, а хочешь нет, только уговор: из избы ночью ни-ни!» Дед отворил дверь. За окном совсем стемнело, над полем взошла луна. Мы, попив чайку, стали укладываться. Дед застелил диван, задёрнул занавески на окнах и стал забивать печь дровами. «Чай, не замёрзнем, август на дворе!» — с улыбкой произнёс я. Немного помолчав, дед произнёс: «Тут в августе замёрзнуть досмерти можно! Из избы ни шагу, да и свет вечером до самого рассвета отключат. Да и он мне ни к чему. Спи!» Я проснулся оттого, что сильно ныла коленка, да и после чая захотелось в туалет. Ходить в ведро? Да я, взрослый мужик, буду бояться бабкиных сказок? Нащупав тяжёлый засов, открыл дверь и вышел на двор. Ярко светила луна, но овраг был укутан такой тьмой, что казалось, эту темноту можно проткнуть ножом.
Оправившись, решил поправить повязку на коленке. В хате было темно, а под луной это можно было сделать ловчее. С трудом оторвал присохший бинт, обработал рану, пролив на траву несколько капель крови. Вдруг из глубины окутанного мраком оврага послышался еле слышный вздох: «Пить!» Я не поверил своим ушам и наспех забинтовав колено, забежал в избу, закрыв засов. Минуту я размышлял, что это было, как то же протяжное: «Пииить!» прозвучало где-то рядом.
Тихонько подойдя к окну, я медленно отодвинул занавеску. На залитом луною дворе, поджав колени, сидел мальчик и слизывал с травы кровь, накапавшую из моей раны.
Невольный крик вырвался у меня из груди, мальчик поднял голову, наклонил её на бок. «Пиииить!» — вырвалось из его широко раскрытого рта. Я отшатнулся от окна, задёрнув занавеску. От моего крика проснулся дед и стал зажигать свечу. «Черти тебя принесли! Ты выходил на улицу!» Со всех сторон послышалось: «Пить!» Дед почти закричал: «Разводи печь! Эти твари через трубу к нам полезут!» «Может, им воды вынести?» — трясясь от ужаса, промямлил я. «Да не воду утопыри просят!» Дед затопил печь. В сарае раздался визг поросёнка и закудахтали куры. Дед чертыхнулся: «Ну началось». Снял со стены икону и вытащил из-под дивана ружьё. «Сиди тихо, впустишь только меня, да и то если буду с иконой в руках, а иначе молись!» Закрыв на засов за дедом дверь, я стал лупить себя по щекам, пытаясь проснуться, как вдруг за избой раздался душераздирающий крик, затем выстрелы. Затем тишина опустилась такая, что я слышал, как в моих чреслах бежит и пульсирует кровь. Напряжение было столь сильным, что я готов был разорваться на мелкие кусочки. Так продолжалось минут 5. Вдруг сквозь тишину я услышал тихий стук в окно. Дед, подумал я и, выдохнув, отодвинул на окне занавеску.
За окном стоял дед, но в руках он держал не икону, на руках у него сидел всё тот же мальчик и, припав к шее, жадно лакал кровь. Дед пустыми глазами смотрел сквозь меня. Челюсть его широко открылась, и он полушёпотом произнёс: «Пииить!» Тут же я услышал шорох на крыше, и дрова в печи зашипели, словно кто-то вылил в трубу ведро воды. Не в силах больше терпеть ужас этой ночи, я распахнул дверь и бросился наугад в темноту. Бежал я долго, не разбирая дороги, пока усталость не повалила меня ничком в свежескошенную траву. Светало, я потихоньку приходил в себя, пульс замедлялся, и сердцебиение больше не разрывало грудь.
Вдруг я почувствовал холодное прикосновение к своей ноге, и тихий гортанный голос произнёс: «Пиииить!»