Остров ужасов Карамзина и остров счастья Ламартина

«Остров ужасов» и «остров счастья» («Прогулки одинокого мечтателя» Руссо, «Остров Борнгольм» Карамзина, «Поэтические медитации» Ламартина).

Написанная в 1793 и опубликованная в 1794 г. повесть Николая Карамзина «Остров Борнгольм» рассматривается литературоведами в парадигме «Писем русского путешественника» как своеобразный эпилог книги, посвященной путешествиям, хотя структура этой повести во многом тому противоречит. Хотя сюжет «Острова Борнгольм» включает в объективный пласт заметки о странствиях и в целом сохраняет структуру приключенческого жанра, повесть выделяется из общего ряда дневников путешествий. В «Острове Борнгольме» видят «закономерный этап» писателя и историка на пути эволюции от психолого-аналитического к историко-философскому типу мировидения, который найдет свое окончательное воплощение в исторической повести «Марфа-посадница» и в многотомной «Истории государства Российского».

Повествование Карамзина складывается из последовательных фрагментов, вступление структурно повторяет в общих чертах необычную островную историю или морской роман в духе «Робинзона Крузо». Однако традиционно начатая история развивается в другом направлении и в другом стиле. К тому же «Остров Борнгольм» имеет свернутый сюжет: в нем больше места занимает не само трагическое событие, а история его разгадыванияю тайны молодых людей и охватывающие рассказчика переживания, страхи и события, происходящие в его душе. О том, что предшествовало  посещению Гревзенла и северного острова, говорится бегло. Почти скороговоркой путешественник сообщает о пребывании во Франции, подробно он рассказывает о морском путешествии и остановке на английском побережье. Он пребывает то в разомкнутом пространстве открытого моря, то в границах безлюдного островного пространства, нагнетающего страхи и ужасы. Устами рассказчика Карамзин повествует  о стоянке у берегов Гревзенда, портовом городке Англии, где путешественник встречает печального юношу, поющего о разлуке с любимой и глядящего в сторону Борнгольма – дикого северного острова, где случается мрачное приключение. Затем рассказывается об отплытии из Англии, плавании по бурных северных водах и морской болезни. В болезненном забытьи рассказчик преодолевает долгий морской путь и оказывается у берегов Борнгольма, где корабль бросает якорь. Постепенно рассказ путешественника приобретает черты истории ужаса, достойной готического романа. В центре рассказа находится образ неизвестной островитянки - пленницы  мрачного старика.

Записки путешественника эпохи романтизма часто рассматривались как автобиографическая литература. Мода на книги о путешествиях была более выражена во Франции, чем в Германии или Англии (См.: Thompson C. W. French Romantic Travel Writing: Chateaubriand to Nerval). Во Франции Шатобриан, Сталь, Стендаль, Нодье, Гюго, Ламартин, Нерваль, Готье, Санд, Кюстин, Кине, Мериме, Дюма и Тристан – все написали один или несколько рассказов о путешествиях, продолжая линию «Сентиментального путешествия» Лоуренса Стерна, естествознания и этнографии, наследия Монтескье и политической науки Токвиля, а также немецкой натурфилософии.

Среди факторов, способствовавших формированию жанров сентиментального и  романтического путешествия, исследователи ХХ в. отмечали несправедливо проигнорированную просветительскую традицию [Les ecrivain romantiques et Voltaire. Essais sur Voltaire et le romantisme en France (1795–1830). T. 2. Lille, 1974. P. 895]. Действительно, уже своим вниманием к средневековым феноменам культуры, философии, религии и литературы Востока романтизм во многом был обязан именно XVIII в. В то время как одни представители Просвещения демонстративно опускали из виду идеи христианского Средневековья, подчеркнуто презрительно относились к средневековым культам, сатирически высмеивали «темное» Средневековье, пародировали чувствительность, другие его представители обратились к поэтизации чувства и интуиции (Руссо), исследованию парадоксов человека («Парадокс об актере» Дидро), к сентиментальным и элегическим изыскам (А. Шенье). Поэтов волновали загадочные виды – моря после бури, лунного света, девушек-купальщиц, вздымающих тонкие руки посреди ревущих пенистых волн, облака и туманы, скрывающие горы, вздыбленные над бурлящим потоком под свист северного ветра, под рокот талого снега, падающего в лощины. В этом видели влияние шотландского барда Оссиана. Ламартин вспоминал: «Оссиан стал Гомером моей юности; ему я обязан своей меланхолией. Это печаль Океана. Я не часто ему подражал; но против моей воли я ассимилировал оссиановскую зыбкость, мечтательность, погружение в созерцание, останавливая взгляд на отдаленных предметах».

Среди французских записок путешествий были общепризнанные шедевры – «Путешествие по Америке» Шатобриана (1827), «Путешествие на Восток» Альфонса де Ламартина(«Souvenirs, impressions, pensеes et paysages pendant un voyage en Orient», 1835), в которых писатель записал  впечатления и размышления своих путешествий 1832–1833 гн. на Балканах, Ближнем Востоке и Иерусалиме; «Путешествие на Восток» Жерваля де Нерваля (1851 г.) и записки Стендаля о Риме, Неаполе и Флоренции (1817 и 1826 гг.). По мнению автора книги, опус Шатобриана, «германский эксперимент» Кине в исторической географии «De la Grece Moderne et de ses rapports avec l'antiquit;» (1830) и «апокалиптическая диатриба» де Кюстина «Россия в 1839» (1843) отличаются существенными «недостатками», например, «расовыми предрассудками» у де Кюстина.

Иное впечатление у Ламартина, выросшее из того стержня, который сформировался в «поэтических медитациях», выразивших состояние души свое собственное и своих современников с помощью двойного параллелизма: первая параллель связана с земными константами, вторая – с околоземным, воздушным, пространством. Воздушное пространство, вбирая звуки, чувства и ощущения, связывает ритмы человеческой жизни с ритмами природы, вселенной и принуждает грезу сотрудничать как с водной стихией, в лирической манере Руссо, так и с «колдовской силой» цветущей земли, ее поэтическим очарованием, магической взволнованностью, мягкой текучестью и напевностью в духе Шатобриана. Ламартин опирался на пережитый опыт «сердца и мечты» («une expеrience vеcue», «l’expеrience des cоеurs et des rеves») (Ф. ван Тигем), но его «поэтические медитации» также располагали к анализу души (аme) в ее трансцендентных состояниях и связях с духом (gеnie). Этим ламартиновский эгоцентризм отличается от руссоистского и шатобриановского кардиоцентризма. В кадре «уединенной» природы находится либо возвышающаяся над мирскими проблемами душа влюбленного поэта-эгоцентрика, как в знаменитом «Одиночестве» («L’Isolement», 1818), либо чужая и одинокая в мире людей душа индивидуалиста, как в не менее знаменитом стихотворении «Озеро» («Le Lac», 1817).

В книге Thompson'а исследуются причины отличия поэтической Франции от Англии и Германии и его обоснование состоянием и целями французской внешней и культурной политики, а также потребностями парижских издателей, прислушивающихся к голосу читателей. Если принять во внимание точку зрения Томсона, то и «Остров Борнгольм» можно рассматривать как записки путешественника, поскольку на этом настаивает рассказчик, говорящий от имени автора, сосредоточившего внимание на размышлениях о нравах и впечатлениях, на инородном нарративе и тексте любовной песни горемычного юноши, в том виде, в котором они автором были опубликованы, а не в том, в каком были представлены издателем на основании найденных рукописных материалов, восстановленных, собранных и опубликованных посмертно.

Вопреки руссоистской островной идиллии, которая в дальнейшем получит развитие в творчестве Ламартина, Карамзин выстраивает любовный сюжет и островной материал в трагической тональности истории ужасов. Ужас нарастает во время сна в эпизоде ночевки в полуразрушенном старинном замке, принадлежащем одинокому старожилу славянских корней. Постепенно разворачивается готический контекст, хотя повествование начиналось традиционно, как и многие другие развлекательные истории, в центре которых стоит необычное приключение или занимательное событие. В литературной традиции рассказчик приглашает послушать в кругу близких и друзей сказку или быль, страшную историю или легенду. Отличительной чертой историй такого рода является указание на время и место повествования:  глубокой темной осенью или в зимнее вечернее время в уютном доме у камелька.

Карамзин начинает свой рассказ приблизительно в этом стиле:

«Друзья! прошло красное лето, златая осень побледнела, зелень увяла, дерева стоят без плодов и без листьев, туманное небо волнуется, как мрачное море, зимний пух сыплется на хладную землю – простимся с природою до радостного весеннего свидания, укроемся от вьюг и метелей – укроемся в тихом кабинете своем! Время не должно тяготить нас: мы знаем лекарство от скуки. Друзья! Дуб и береза пылают в камине нашем –  пусть свирепствует ветер и засыпает окна белом снегом! Сядем вокруг алого огня и будем рассказывать друг другу сказки, и повести, и всякие были!»

Традиционны и заверения рассказчика в том, что предлагаемая слушателям история является подлинной, ибо в ее основе лежит «истина, не выдумка». Речь действительно пойдет о происшествии, случившемся с ним во время странствий в чужих землях, по возвращении из Англии в Россию, когда корабль «Британия» остановился у датского острова Борнгольм. Кульминационным моментом повествования является не знакомство путешественника с хозяином старого замка, не бредовое видение во сне, вынудившее героя совершить ночную прогулку среди зарослей, а обнаружение заброшенной пещеры, в которой была заточена молодая узница. Это страшное открытие вызвало у путника тяжелые душевные переживания, которые и являются в повести главным предметом описания. Нагнетанию ужаса и росту эмоционального напряжения предшествовали смены исторических и пейзажных картин, сопровождаемых буйством стихий и человеческих страстей, от политических, происходящих во Франции, до интимных, любовных, свидетелем которых стал путешественник. Описанию страстей на фоне природы и пейзажа в повести уделяется немало внимания. Человеческим страстям соответствуют перемены погоды, от ясной и солнечной до бурной и неистовой. Напряженная рефлексия и мрачная неприкаянность зеркально отражаются в пейзажных зарисовках: от живописания заходящего солнца на море до воссоздания образа суровой природы на затерянном скалистом побережье.

Событийным стержнем повествования о «потрясающих грудь» внутренних движениях являются таинственные встречи путешественника с незнакомцами на его пути с чужбины на родину. Эти встречи нарушают внутренний покой путника, прерывая состояние «сладостного бездействия души, в котором все идеи и все чувства останавливаются и цепенеют». Сначала в Гревзенде, реальном местечке, расположенном на западе графства Кент в Юго-Восточной Англии, на южном берегу Темзы. Здесь «Британия» бросила якорь и сошедший на берег повествователь встретил «убитого роком» несчастного юношу болезненного вида, который пел странную меланхолическую песню:

Законы осуждают
Предмет моей любви;
Но кто, о сердце! может
Противиться тебе?

Какой закон святее
Твоих врожденных чувств?
Какая власть сильнее
Любви и красоты?

Люблю – любить ввек буду.
Кляните страсть мою,
Безжалостные души,
Жестокие сердца!

Священная природа!
Твой нежный друг и сын
Невинен пред тобою.
Ты сердце мне дала;

Твои дары благие
Украсили ее –
Природа! Ты хотела,
Чтоб Лилу я любил!

Твой гром гремел над нами,
Но нас не поражал,
Когда мы наслаждались
В объятиях любви. –

О Борнгольм, милый Борнгольм!
К тебе душа моя
Стремится беспрестанно;
Но тщетно слезы лью,

Томлюся и вздыхаю!
Навек я удален
Родительскою клятвой
От берегов твоих!

Еще ли ты, о Лила!
Живешь в тоске своей?
Или в волнах шумящих
Скончала злую жизнь?

Явися мне, явися,
Любезнейшая тень!
Я сам в волнах шумящих
С тобою погребусь.

Из этой песни-плача путешественник узнает о страданиях влюбленного, разлученного с любимой девушкой с милозвучным именем Лила и о существовании некой страшной тайны, связывающей молодых людей с островом Борнгольм. Деталей повествователь не сообщает читателю. Когда с корабля стали видны очертания земли, капитан сообщил о  приближении к «датскому острову Борнгольм, месту опасному для кораблей», где «мели и камни таятся на дне морском». Но не только скалы и мели окружали эту землю, в сознании путника остались мысли о тайне, связанной с образом «молодого гревзендского незнакомца», вздыхающего по возлюбленной.
 
«Остров Борнгольм, остров Борнгольм!» – повторил я в мыслях, и образ молодого гревзендского незнакомца оживился в душе моей. Печальные звуки и слова песни его отозвались в моем слухе. «Они заключают в себе тайну сердца его, – думал я, – но кто он? Какие законы осуждают любовь несчастного? Какая клятва удалила его от берегов Борнгольма, столь ему милого? Узнаю ли когда-нибудь его историю?»
Между тем сильный ветер нес нас прямо к острову. Уже открылись грозные скалы его, откуда с шумом и пеною свергались кипящие ручьи во глубину морскую. Он казался со всех сторон неприступным, со всех сторон огражденным рукою величественной натуры; ничего, кроме страшного, не представлялось на седых утесах. С ужасом видел я там образ хладной, безмолвной вечности, образ неумолимой смерти и того неописанного творческого могущества, перед которым все смертное трепетать должно. Солнце погрузилось в волны – и мы бросили якорь». 

Мрачный, полуразрушенный дом, возвышавшийся на скалистом острове – необходимый топос готического жанра в стиле Хораса Уолпола, его романа «Замок Отранто» (1764). Классический готический топос включает не только средневековые архитектурные сооружения, уединенный замок где-нибудь на задворках истории, с секретными переходами в подземелье, с анфиладой сводчатых залов и темных комнат, лабиринтами, тайными башнями, мрачными подвалами и потаенными дверями, за которыми происходят страшные события, но и картину измененных состояний психики, бреда, сновидения, полусна, сумасшествия.

Карамзин так описывает внешнее и внутреннее состояние замка на острове Борнгольм: 
«Ворота хлопнули за ними, мост загремел и поднялся. Через обширный двор, заросший кустарником, крапивою и полынью, пришли мы к огромному дому, в котором светился огонь. Высокий перистиль в древнем вкусе вел к железному крыльцу, которого ступени звучали под ногами нашими. Везде было мрачно и пусто. В первой зале, окруженной внутри готическою колоннадою, висела лампада и едва-едва изливала бледный свет на ряды позлащенных столпов, которые от древности начинали разрушаться; в одном месте лежали части карниза, в другом отломки пиластров, в третьем целые упавшие колонны». Постепенное сужение пространства, от морской шири до низких сводов подземелья, к которому путника приводит тропинка, отзеркаливает перемены его эмоционального состояния.

В замке путешественнику приходят жуткие сновидения, прерывающие ночной покой:

«…рыцари приближались ко мне с обнаженными мечами и с гневным лицом говорили: «Несчастный! Как дерзнул ты пристать к нашему острову? Разве не бледнеют плаватели при виде гранитных берегов его? Как дерзнул ты войти в страшное святилище замка? Разве ужас его не гремит во всех окрестностях? Разве странник не удаляется от грозных его башен? Дерзкий! Умри за сие пагубное любопытство!»  – Мечи застучали надо мною, удары сыпались на грудь мою, –  но вдруг все скрылось, –  я пробудился и через минуту опять заснул. Тут новая мечта возмутила дух мой. Мне казалось, что страшный гром раздавался в замке, железные двери стучали, окна тряслися, пол колебался, и ужасное крылатое чудовище, которое описать не умею, с ревом и свистом летело к моей постели».

Как говорилось выше, интрига рассказа о молодой пленнице состоит в последовательном раскрытии ее тайны, так до конца и не раскрытой. Эта тайна,  связывающая обитателей замка с узницей и горемыкой из Гревзенда, приводит к неуклонному нагнетанию эмоционального аффекта по мере запутывания, а не распутывания интриги, что не вполне в традиции готического романа, ведущего к окончательному раскрытию тайны. Карамзин вставил в художественное повествование о путешествии загадочную историю пленницы, но вместо того, чтобы объяснить ее, еще более затемнил событие, завуалировал сведения таинственными намеками и наложил на     на уста персонажей, заточенной в пещере молодой женщины и сурового старца, владетеля замка, печать роковой тайны. «Узнав, что я россиянин, сказал он: «Мы происходим от одного народа с вашим. Древние жители островов Рюгена и Борнгольма были славяне. Но вы прежде нас озарились светом христианства. Уже великолепные храмы, единому богу посвященные, возносились к облакам в странах ваших, но мы, во мраке идолопоклонства, приносили кровавые жертвы бесчувственным истуканам. Уже в торжественных гимнах славили вы великого творца вселенной, но мы, ослепленные заблуждением, хвалили в нестройных песнях идолов баснословия». – Старик говорил со мною об истории северных народов, о происшествиях древности и новых времен, говорил так, что я должен был удивляться уму его, знаниям и даже красноречию».

Внутреннее напряжение, усиливающееся от эпизода к эпизоду с той же последовательностью, с какой картины внешнего мира сменяют одна другую, доведено до своего пика в конце рассказа, который внезапно обрывается. И хотя рассказчик обещает продолжение, история продолжения не имеет. Пожалуй, в таком  решении содержится главный смысл исторического движения, как его понимал Карамзин: как непрерывной смены картин внешнего мира, вызывающей сильные внутренние движения, сравнимые автором с электрическим ударом, потрясающим грудь.

На острове Борнгольм путешественник обнаруживает пещеру, а в ней молодую белокурую женщину, заточенную отцом за какое-то прегрешение. То, что речь идет об отце, говорят строки из песни юноши из Гревзенда: «Навек я удален /Родительскою клятвой / От берегов твоих!». Заканчивается повесть решением старика раскрыть семейную тайну, но в этот самый момент повествование обрывается. Центр тяжести сюжета сдвинут с раскрытия тайны на достижение ее эмоционального переживания. Как предполагают исследователи, делая вывод по скупым намекам, рассеянным в тексте повести, «страшная тайна» заключена в инцесте. По нашему мнению, причина разлучения молодых людей может быть в родовых распрях, как в «Ромео и Джульетте» (вернемся к песенному мотиву «родительской клятвы»), либо из-за различий в религиозной вере, как позднее в «Атала» Шатобриана. Вся поэтика повести, восходящая к традиции европейского готического жанра, подчинена одной цели: сгустить атмосферу страшной тайны до предела эмоциональной переносимости. Повествователь намеренно не уточняет обстоятельств  судьбы двух разлученных влюбленных, предлагая читателю развить воображение самостоятельно и дорисовать картину.
 
Чрезвычайно внимательный к внутреннему диалогу, Карамзин совместил просветительскую тягу к внешнему знанию с познанием душевного мира, интерес к отвергнутой корифеями Просвещения средневековой теме тоски по утраченному райскому счастью с меланхолической темой утраченной земной любви. Этот парадокс лег в основу романтического понимания человеческой драмы, трагического существования человека на земле – концепции, имевшей библейские корни, но освоенной романтиками не без помощи «чувствительных» просветителей, прежде всего Дидро и Руссо, в России – Николая Карамзина.



В комментариях к стихотворению «Озеро» Ламартин писал: «La rеalitе est toujours plus poеtique que la fiction; car le grand poеte, c’est la nature» [с. 117]. В других «медитациях» в центре внимания поэта оказываются «райские уголки» – озеро Леман, расположенное в Швейцарии, и залив Байя. Воспоминания о «райском уголке» на озере Бурже наполняют стихотворение «Уединение». К этому стихотворению Ламартин оставил пространный комментарий, в котором рассказал об одном ночном приключении. Однажды поэта, плывущего в лодке с друзьями по озеру, настигла гроза и буря вынудила их сойти на берег маленького острова, находящегося в 3-х или 4-х лье от места, где они собирались высадиться. Друзья отправились к возвышающемуся на холме старому замку, окруженному садами. Хозяин замка – старый савойский дворянин радушно принял молодых людей и несколько дней они провели среди книг и цветов в приятном обществе «деревенского Горация из дикого Тибура» (Tibur sauvage). Старый отшельник (ermite) поведал им о своей счастливой жизни (son bonheur) в уединении на острове, читал изящные стихи, «дышащие безмятежностью успокоенной души» (la sеrеnitе d’une аme calmеe), какая появляется с наступлением «вечера жизни» (le soir de la vie)» [c.113 – 114]. Через несколько дней после отъезда автор отправил своему «новому другу», в качестве визитной карточки, стихотворение «Уединение»,  посвященное их необыкновенной встрече, освященной гармонией и счастьем.

В период сентиментализма постепенно осуществлялся переход от состояния «заблудшести» и забытья к осознанию утраты небесной обители, что мыслилось как родовая травма человечества, «мировая скорбь», которую нашли уже у Гомера. Однако в романтизме идет процесс вырождения «мировой скорби» в физическую и душевную «болезнь»; нереализованная душевная переполненность перетекает во внутреннюю неудовлетворенность  и  духовный разлад , а изредка в мрачную меланхолию и безысходную тоску, которые обнаруживают до романтизма,  уже у Карамзина. У него находим глубокий интерес к внутренней диалогичности человеческой натуры, к которой было приковано его внимание. Русские романтики продолжают аналитические изыски в исследовании человека, психологические эксперименты, усиливая внимание к патологическим случаям, что было уже в повести «Остров Борнгольм». Речь еще не шла о патологии с медицинской точки зрения, но это был интерес к непонятным, загадочным  состояниям души и ума –противоречиях личности , граничащих с безумием и самоубийством. В романтизме в центре внимания оказывается противоречивость мыслей, чувств и поступков, которые рассматривали как противоестественное состояние человека в новых, «невротических» условиях большого города.

Литература

1. Карамзин Н. М. Остров Борнгольм // Избранные сочинения: в 2-х т. М.; Л.: Художественная литература, 1964. Т. 1.
2. Жужгина-Аллахвердян, Т. Н. Французский романтизм 1820-х гг.: структура мифопоэтического текста. Монография. Дн-вськ: вид-во НГУ, 2008. 280 с.
3. Жужгина-Аллахвердян, Т. Н. Парадигма поэтического воображения в раннем творчестве А. де Ламартина (анализ творческой концепции в традиции Г. Башляра) // Культура народов Причерноморья. Науч. журнал. № 187. Декабрь. 2010. С. 247 – 252.
4.Bornecque, P. Les R;veries // Rousseau. Les r;veries du promeneur solitaire / Profil d'une oeuvre. P.: Hatier, 1988. 79 p.
5. Lagarde, A., Michard, L. XIX si;cle. Les grands auteurs francais. P.: Bordas, 1969. P. 55 – 100.
6.Lamartine A. de. M;ditations po;tiques / Ebooks libres et gratuits / par Jean-Marie, Coolmicro et Fred. D;cembre 2006. 386 р. [Электронный ресурс] 7. Rousseau. L'autobiographie. Chateaubriand, N. Sarraute, F. Dolto. P.: Hatier, janvier 1992. 128 p.
8. Вацуро В.Э. Готический роман в России / В. Вацуро, Т. Селезнева. М.: Новое литературное обозрение, 2002.
9. Зеленко Т.В. О понятии "готический" в английской культуре XVIII века // Вопросы филологии. № 7. 1978.
10. Карамзин Н.М. Остров Борнгольм / Карамзин Н.М. Повести. М.: «Художественная литература», 1987.
11. Лотман Ю. Эволюция мировоззрения Карамзина. Уч. зап. Тартуского ун-та. Вып. 51. Тр. историко-филологич. ф-та. Тарту, 1957.
12. Les ecrivain romantiques et Voltaire. Essais sur Voltaire et le romantisme en France (1795–1830). T. 2. Lille, 1974.