Остров ужасов Карамзина и остров счастья Ламартина

«Остров ужасов» и «остров счастья» («Прогулки одинокого мечтателя» Руссо, «Остров Борнгольм» Карамзина, «Поэтические медитации» Ламартина).

Повесть Николая Карамзина «Остров Борнгольм» традиционно рассматривается как «закономерный этап» писателя и историка на пути эволюции от психолого-аналитического к историко-философскому типу мировидения, который найдет свое окончательное воплощение в исторической повести «Марфа-посадница» и в многотомной «Истории государства Российского». Написанная в 1793 и опубликованная в 1794 г., эта повесть изучалась литературоведами в жанровой парадигме «Писем русского путешественника» как своеобразный эпилог книги, хотя структура ее и содержание во многом тому противоречат.

Мода на книги о путешествиях была более выражена во Франции, чем в Германии или Англии, что обосновывается целями французской внешней и культурной политики, а также потребностями парижских издателей (См.: Thompson C. W. French Romantic Travel Writing: Chateaubriand to Nerval). Жанр «путешествий» (дневника, записок, писем, рассказов, воспоминаний) реализуется в творчестве Шатобриана, Сталь, Стендаля, Нодье, Гюго, Ламартина, Нерваля, Готье, Жорж Санд, де Кюстина, Кине, Мериме, Дюма и Тристана – все они написали один или несколько рассказов о путешествиях. Образцами шедеврального романтического исполнения «воспоминаний путешественника» собственно как литературного жанра называют записки Стендаля о Риме, Неаполе и Флоренции (1817 и 1826 гг.), сборник путевых заметок, писем и эссе В. Гюго «Рейн» («Le Rhin» (1842), «Путешествие на Восток» А. де Ламартина (1835) и Ж. де Нерваля (1851 г.). Это направление в литературе было многообещающим во Франции романтической эпохи, отличительной особенностью которой было увлечение «местным колоритом», экзотикой Востока, национальными особенностями народов, боровшихся против османского владычества.

Записки путешественника часто рассматриваются как автобиографическая литература, но это так лишь отчасти. Повесть «Остров Борнгольм» действительно включает в объективный пласт повествование о странствиях автора, но сохраняет структуру приключенческого жанра, в парадигме которого выдержана рамка «заметок путешественника», название повествования, хронотоп острова, затерянного в Северном море, тема плавания, морской болезни, знакомства с островной природой и пр. Однако в остальном повествование значительно выделяется из общего ряда произведений подобного жанра и направления.

В книге Thompson'а исследуются причины отличия поэтической Франции от Англии и Германии, которое обосновывается целями французской внешней и внутренней политики, революцией и войнами, а также состоянием культуры, эдитационного дела и потребностями парижских издателей, прислушивающихся к голосу читателей. Если принять во внимание точку зрения Томпсона, то и «Остров Борнгольм» можно рассматривать как записки путешественника, тем более на этом настаивает и сам рассказчик, говорящий от имени автора. В приключенческой части повествования рассказчик сосредоточивается на размышлениях о нравах народов-чужестранцев, на инородном нарративе и горемычной судьбе юноши, поющего тоскливую любовную песню о разлуке, с чего, впрочем, начинается полноценное развитие сюжета рассказа. Против определения повести Карамзина как «заметок путешественника» выступает ее главное содержание.

Повествование Карамзина складывается из последовательных фрагментов, вступление структурно повторяет в общих чертах необычную островную историю или морской роман в духе «Робинзона Крузо». Однако, начатая традиционно, эта островная история  развивается в другом направлении и в другом стиле. В пользу определения повести «Остров Борнгольм» как «писем путешественника» говорит свернутый сюжет, в котором само событие занимает немного места, но много места занимает история чувств в стиле «Юлии, или Новой Элоизы» Жан Жака Руссо и история разгадывания тайны молодых людей, которая захватывает рассказчика и вызывает у него сильные переживания, волнения и страхи.

О том, что предшествовало посещению Гревзенла и северного острова, говорится бегло. Почти скороговоркой путешественник сообщает о пребывании во Франции, подробно он рассказывает о морском путешествии и остановке на английском побережье. Он пребывает то в разомкнутом пространстве открытого моря, то в границах безлюдного островного пространства, нагнетающего страхи и ужасы. Устами рассказчика Карамзин повествует  о стоянке у берегов Гревзенда, портовом городке Англии, где путешественник встречает печального юношу, поющего о разлуке с любимой и глядящего в сторону Борнгольма – дикого северного острова, где случается мрачное приключение. Затем рассказывается об отплытии из Англии, плавании в бурных северных водах и морской болезни. В болезненном забытьи рассказчик преодолевает долгий морской путь и оказывается у берегов Борнгольма, где корабль бросает якорь. Постепенно рассказ путешественника приобретает черты истории ужаса, достойной готического романа. В центре рассказа находится образ неизвестной островитянки - пленницы  мрачного старика.

Записки путешественника эпохи романтизма часто рассматривались как автобиографическая литература. Мода на книги о путешествиях была более выражена во Франции, чем в Германии или Англии (См.: Thompson C. W. French Romantic Travel Writing: Chateaubriand to Nerval). Во Франции Шатобриан, Сталь, Стендаль, Нодье, Гюго, Ламартин, Нерваль, Готье, Санд, Кюстин, Кине, Мериме, Дюма и Тристан – все написали один или несколько рассказов о путешествиях, продолжая линию «Сентиментального путешествия» Лоуренса Стерна, естествознания и этнографии, наследия Монтескье и политической науки Токвиля, а также немецкой натурфилософии.

Среди факторов, способствовавших формированию жанров сентиментального и  романтического путешествия, исследователи ХХ в. отмечали несправедливо проигнорированную просветительскую традицию [Les ecrivain romantiques et Voltaire. Essais sur Voltaire et le romantisme en France (1795–1830). T. 2. Lille, 1974. P. 895]. Действительно, уже своим вниманием к средневековым феноменам культуры, философии, религии и литературы Востока романтизм во многом был обязан именно XVIII в. В то время как одни представители Просвещения демонстративно опускали из виду идеи христианского Средневековья, подчеркнуто презрительно относились к средневековым культам, сатирически высмеивали «темное» Средневековье, пародировали чувствительность, другие его представители обратились к поэтизации чувства и интуиции (Руссо), исследованию парадоксов человека («Парадокс об актере» Дидро), к сентиментальным и элегическим изыскам (А. Шенье). Поэтов волновали загадочные виды – моря после бури, лунного света, девушек-купальщиц, вздымающих тонкие руки посреди ревущих пенистых волн, облака и туманы, скрывающие горы, вздыбленные над бурлящим потоком под свист северного ветра, под рокот талого снега, падающего в лощины. В этом видели влияние шотландского барда Оссиана. Ламартин вспоминал: «Оссиан стал Гомером моей юности; ему я обязан своей меланхолией. Это печаль Океана. Я не часто ему подражал; но против моей воли я ассимилировал оссиановскую зыбкость, мечтательность, погружение в созерцание, останавливая взгляд на отдаленных предметах».

Среди французских записок путешествий упоминались общепризнанные шедевры – «Путешествие по Америке» Шатобриана (1827), в котором проявился интерес  к  экзотической стороне, призванный обогатить понимание нового мира читателями из области романтического естествознания, географии и этнографии (См.: Thompson C. W. French Romantic Travel Writing: Chateaubriand to Nerval). По мнению Томсона, германский эксперимент Кине в исторической географии «De la Grece Moderne et de ses rapports avec l'antiquity;» (1830) и «апокалиптическая диатриба» Кюстина «Русская страна в 1839» (1843) имеют недостатки, в том числе, «расовые предрассудки» Кюстина, потакающего своим прихотям.
 
В том же духе воспринимается «Путешествие на Восток» Альфонса де Ламартина(«Souvenirs, impressions, pensеes et paysages pendant un voyage en Orient», 1835), в которых писатель записал впечатления и размышления о своих путешествиях 1832–1833 гн. на Балканах, Ближнем Востоке и Иерусалиме.   Иное впечатление от поэтических сборников Ламартина, выросшее из того же романтического стержня, но представленное в форме «поэтических медитаций», описаний состояний души – своей собственной и своих современников с помощью двойного параллелизма: первая параллель связана с земными константами, вторая – с околоземным, воздушным, пространством. Воздушное пространство, вбирая звуки, чувства и ощущения, связывает ритмы человеческой жизни с ритмами природы, вселенной и принуждает грезу сотрудничать как с водной стихией, в лирической манере Руссо, так и с «колдовской силой» цветущей земли, ее поэтическим очарованием, магической взволнованностью, мягкой текучестью и напевностью в духе Шатобриана. Ламартин опирался на пережитый опыт «сердца и мечты» («une expеrience vеcue», «l’expеrience des cоеurs et des rеves») (Ф. ван Тигем), но его «поэтические медитации» также располагали к анализу души (аme) в ее трансцендентных состояниях и связях с духом (gеnie). Этим ламартиновский эгоцентризм отличается от руссоистского и шатобриановского кардиоцентризма. В кадре «уединенной» природы находится либо возвышающаяся над мирскими проблемами душа влюбленного поэта-эгоцентрика, как в знаменитом «Одиночестве» («L’Isolement», 1818), либо чужая и одинокая в мире людей душа индивидуалиста, как в не менее знаменитом стихотворении «Озеро» («Le Lac», 1817).

Вопреки руссоистской островной идиллии, которая в дальнейшем получит развитие в творчестве Ламартина, Карамзин выстраивает любовный сюжет и островной материал в трагической тональности истории ужасов. Ужас нарастает во время сна в эпизоде ночевки в полуразрушенном старинном замке, принадлежащем одинокому старожилу славянских корней. Постепенно разворачивается готический контекст, хотя повествование начиналось традиционно, как и многие другие развлекательные истории, в центре которых стоит необычное приключение или занимательное событие. В литературной традиции рассказчик приглашает послушать в кругу близких и друзей сказку или быль, страшную историю или легенду. Отличительной чертой историй такого рода является указание на время и место повествования:  глубокой темной осенью или в зимнее вечернее время в уютном доме у камелька.

Карамзин начинает свой рассказ приблизительно в этом стиле:

«Друзья! прошло красное лето, златая осень побледнела, зелень увяла, дерева стоят без плодов и без листьев, туманное небо волнуется, как мрачное море, зимний пух сыплется на хладную землю – простимся с природою до радостного весеннего свидания, укроемся от вьюг и метелей – укроемся в тихом кабинете своем! Время не должно тяготить нас: мы знаем лекарство от скуки. Друзья! Дуб и береза пылают в камине нашем –  пусть свирепствует ветер и засыпает окна белом снегом! Сядем вокруг алого огня и будем рассказывать друг другу сказки, и повести, и всякие были!»

Традиционны и заверения рассказчика в том, что предлагаемая слушателям история является подлинной, ибо в ее основе лежит «истина, не выдумка». Речь действительно пойдет о происшествии, случившемся с ним во время странствий в чужих землях, по возвращении из Англии в Россию, когда корабль «Британия» остановился у датского острова Борнгольм. Кульминационным моментом повествования является не знакомство путешественника с хозяином старого замка, не бредовое видение во сне, вынудившее героя совершить ночную прогулку среди зарослей, а обнаружение заброшенной пещеры, в которой была заточена молодая узница. Это страшное открытие вызвало у путника тяжелые душевные переживания, которые и являются в повести главным предметом описания. Нагнетанию ужаса и росту эмоционального напряжения предшествовали смены исторических и пейзажных картин, сопровождаемых буйством стихий и человеческих страстей, от политических, происходящих во Франции, до интимных, любовных, свидетелем которых стал путешественник. Описанию страстей на фоне природы и пейзажа в повести уделяется немало внимания. Человеческим страстям соответствуют перемены погоды, от ясной и солнечной до бурной и неистовой. Напряженная рефлексия и мрачная неприкаянность зеркально отражаются в пейзажных зарисовках: от живописания заходящего солнца на море до воссоздания образа суровой природы на затерянном скалистом побережье.

Событийным стержнем повествования о «потрясающих грудь» внутренних движениях являются таинственные встречи путешественника с незнакомцами на его пути с чужбины на родину. Эти встречи нарушают внутренний покой путника, прерывая состояние «сладостного бездействия души, в котором все идеи и все чувства останавливаются и цепенеют». Сначала в Гревзенде, реальном местечке, расположенном на западе графства Кент в Юго-Восточной Англии, на южном берегу Темзы. Здесь «Британия» бросила якорь и сошедший на берег повествователь встретил «убитого роком» несчастного юношу болезненного вида, который пел странную меланхолическую песню:

Законы осуждают
Предмет моей любви;
Но кто, о сердце! может
Противиться тебе?

Какой закон святее
Твоих врожденных чувств?
Какая власть сильнее
Любви и красоты?

Люблю – любить ввек буду.
Кляните страсть мою,
Безжалостные души,
Жестокие сердца!

Священная природа!
Твой нежный друг и сын
Невинен пред тобою.
Ты сердце мне дала;

Твои дары благие
Украсили ее –
Природа! Ты хотела,
Чтоб Лилу я любил!

Твой гром гремел над нами,
Но нас не поражал,
Когда мы наслаждались
В объятиях любви. –

О Борнгольм, милый Борнгольм!
К тебе душа моя
Стремится беспрестанно;
Но тщетно слезы лью,

Томлюся и вздыхаю!
Навек я удален
Родительскою клятвой
От берегов твоих!

Еще ли ты, о Лила!
Живешь в тоске своей?
Или в волнах шумящих
Скончала злую жизнь?

Явися мне, явися,
Любезнейшая тень!
Я сам в волнах шумящих
С тобою погребусь.

Из этой песни-плача путешественник узнает о страданиях влюбленного, разлученного с любимой девушкой с милозвучным именем Лила и о существовании некой страшной тайны, связывающей молодых людей с островом Борнгольм. Деталей повествователь не сообщает читателю. Когда с корабля стали видны очертания земли, капитан сообщил о  приближении к «датскому острову Борнгольм, месту опасному для кораблей», где «мели и камни таятся на дне морском». Но не только скалы и мели окружали эту землю, в сознании путника остались мысли о тайне, связанной с образом «молодого гревзендского незнакомца», вздыхающего по возлюбленной.
 
«Остров Борнгольм, остров Борнгольм!» – повторил я в мыслях, и образ молодого гревзендского незнакомца оживился в душе моей. Печальные звуки и слова песни его отозвались в моем слухе. «Они заключают в себе тайну сердца его, – думал я, – но кто он? Какие законы осуждают любовь несчастного? Какая клятва удалила его от берегов Борнгольма, столь ему милого? Узнаю ли когда-нибудь его историю?»
Между тем сильный ветер нес нас прямо к острову. Уже открылись грозные скалы его, откуда с шумом и пеною свергались кипящие ручьи во глубину морскую. Он казался со всех сторон неприступным, со всех сторон огражденным рукою величественной натуры; ничего, кроме страшного, не представлялось на седых утесах. С ужасом видел я там образ хладной, безмолвной вечности, образ неумолимой смерти и того неописанного творческого могущества, перед которым все смертное трепетать должно. Солнце погрузилось в волны – и мы бросили якорь». 

Мрачный, полуразрушенный дом, возвышавшийся на скалистом острове – необходимый топос готического жанра в стиле Хораса Уолпола, его романа «Замок Отранто» (1764). Классический готический топос включает не только средневековые архитектурные сооружения, уединенный замок где-нибудь на задворках истории, с секретными переходами в подземелье, с анфиладой сводчатых залов и темных комнат, лабиринтами, тайными башнями, мрачными подвалами и потаенными дверями, за которыми происходят страшные события, но и картину измененных состояний психики, бреда, сновидения, полусна, сумасшествия.

Карамзин так описывает внешнее и внутреннее состояние замка на острове Борнгольм: 
«Ворота хлопнули за ними, мост загремел и поднялся. Через обширный двор, заросший кустарником, крапивою и полынью, пришли мы к огромному дому, в котором светился огонь. Высокий перистиль в древнем вкусе вел к железному крыльцу, которого ступени звучали под ногами нашими. Везде было мрачно и пусто. В первой зале, окруженной внутри готическою колоннадою, висела лампада и едва-едва изливала бледный свет на ряды позлащенных столпов, которые от древности начинали разрушаться; в одном месте лежали части карниза, в другом отломки пиластров, в третьем целые упавшие колонны». Постепенное сужение пространства, от морской шири до низких сводов подземелья, к которому путника приводит тропинка, отзеркаливает перемены его эмоционального состояния.

В замке путешественнику приходят жуткие сновидения, прерывающие ночной покой:

«…рыцари приближались ко мне с обнаженными мечами и с гневным лицом говорили: «Несчастный! Как дерзнул ты пристать к нашему острову? Разве не бледнеют плаватели при виде гранитных берегов его? Как дерзнул ты войти в страшное святилище замка? Разве ужас его не гремит во всех окрестностях? Разве странник не удаляется от грозных его башен? Дерзкий! Умри за сие пагубное любопытство!»  – Мечи застучали надо мною, удары сыпались на грудь мою, –  но вдруг все скрылось, –  я пробудился и через минуту опять заснул. Тут новая мечта возмутила дух мой. Мне казалось, что страшный гром раздавался в замке, железные двери стучали, окна тряслися, пол колебался, и ужасное крылатое чудовище, которое описать не умею, с ревом и свистом летело к моей постели».

Как говорилось выше, интрига рассказа о молодой пленнице состоит в последовательном раскрытии ее тайны, так до конца и не раскрытой. Эта тайна,  связывающая обитателей замка с узницей и горемыкой из Гревзенда, приводит к неуклонному нагнетанию эмоционального аффекта по мере запутывания, а не распутывания интриги, что не вполне в традиции готического романа, ведущего к окончательному раскрытию тайны. Карамзин вставил в художественное повествование о путешествии загадочную историю пленницы, но вместо того, чтобы объяснить ее, еще более затемнил событие, завуалировал сведения таинственными намеками и наложил на     на уста персонажей, заточенной в пещере молодой женщины и сурового старца, владетеля замка, печать роковой тайны. «Узнав, что я россиянин, сказал он: «Мы происходим от одного народа с вашим. Древние жители островов Рюгена и Борнгольма были славяне. Но вы прежде нас озарились светом христианства. Уже великолепные храмы, единому богу посвященные, возносились к облакам в странах ваших, но мы, во мраке идолопоклонства, приносили кровавые жертвы бесчувственным истуканам. Уже в торжественных гимнах славили вы великого творца вселенной, но мы, ослепленные заблуждением, хвалили в нестройных песнях идолов баснословия». – Старик говорил со мною об истории северных народов, о происшествиях древности и новых времен, говорил так, что я должен был удивляться уму его, знаниям и даже красноречию».

Внутреннее напряжение, усиливающееся от эпизода к эпизоду с той же последовательностью, с какой картины внешнего мира сменяют одна другую, доведено до своего пика в конце рассказа, который внезапно обрывается. И хотя рассказчик обещает продолжение, история продолжения не имеет. Пожалуй, в таком  решении содержится главный смысл исторического движения, как его понимал Карамзин: как непрерывной смены картин внешнего мира, вызывающей сильные внутренние движения, сравнимые автором с электрическим ударом, потрясающим грудь.

На острове Борнгольм путешественник обнаруживает пещеру, а в ней молодую белокурую женщину, заточенную отцом за какое-то прегрешение. То, что речь идет об отце, говорят строки из песни юноши из Гревзенда: «Навек я удален /Родительскою клятвой / От берегов твоих!». Заканчивается повесть решением старика раскрыть семейную тайну, но в этот самый момент повествование обрывается. Центр тяжести сюжета сдвинут с раскрытия тайны на достижение ее эмоционального переживания. Как предполагают исследователи, делая вывод по скупым намекам, рассеянным в тексте повести, «страшная тайна» заключена в инцесте. По нашему мнению, причина разлучения молодых людей может быть в родовых распрях, как в «Ромео и Джульетте» (вернемся к песенному мотиву «родительской клятвы»), либо из-за различий в религиозной вере, как позднее в «Атала» Шатобриана. Вся поэтика повести, восходящая к традиции европейского готического жанра, подчинена одной цели: сгустить атмосферу страшной тайны до предела эмоциональной переносимости. Повествователь намеренно не уточняет обстоятельств судьбы двух разлученных влюбленных, предлагая читателю развить воображение самостоятельно и дорисовать картину.
 
Чрезвычайно внимательный к внутреннему диалогу, Карамзин совместил просветительскую тягу к внешнему знанию с познанием душевного мира, интерес к отвергнутой корифеями Просвещения средневековой теме тоски по утраченному райскому счастью с меланхолической темой утраченной земной любви. Искательство Рая – идея не новая. На протяжении всей истории человек не прекращал искать рай, но называл его по-разному, вспоминая золотой век своего бытия, вздыхая о Небесном Иерусалиме, Небесном доме, создавая в своем воображении «рай на земле», «райский сад», остров счастья, страну Утопию. В эпоху Просвещения, воплощением материализации идейного содержания рая становится волшебная страна Эльдорадо. 

Этот парадокс лег в основу романтического понимания человеческой драмы, трагического существования человека на земле – концепции, имевшей библейские корни, но освоенной романтиками не без помощи «чувствительных» просветителей, прежде всего Дидро и Руссо, в России – Николая Карамзина.

В комментариях к стихотворению «Озеро» Ламартин писал: «La rеalitе est toujours plus poеtique que la fiction; car le grand poеte, c’est la nature» [с. 117]. В других «медитациях» в центре внимания поэта оказываются «райские уголки» – озеро Леман, расположенное в Швейцарии, и залив Байя. Воспоминания о «райском уголке» на озере Бурже наполняют стихотворение «Уединение». К этому стихотворению Ламартин оставил пространный комментарий, в котором рассказал об одном ночном приключении. Однажды поэта, плывущего в лодке с друзьями по озеру, настигла гроза и буря вынудила их сойти на берег маленького острова, находящегося в 3-х или 4-х лье от места, где они собирались высадиться. Друзья отправились к возвышающемуся на холме старому замку, окруженному садами. Хозяин замка – старый савойский дворянин радушно принял молодых людей и несколько дней они провели среди книг и цветов в приятном обществе «деревенского Горация из дикого Тибура» (Tibur sauvage). Старый отшельник (ermite) поведал им о своей счастливой жизни (son bonheur) в уединении на острове, читал изящные стихи, «дышащие безмятежностью успокоенной души» (la sеrеnitе d’une аme calmеe), какая появляется с наступлением «вечера жизни» (le soir de la vie)» [c.113 – 114]. Через несколько дней после отъезда автор отправил своему «новому другу», в качестве визитной карточки, стихотворение «Уединение»,  посвященное их необыкновенной встрече, освященной гармонией и счастьем.

В период сентиментализма постепенно осуществлялся переход от состояния «заблудшести» и забытья к осознанию утраты небесной обители, что мыслилось как родовая травма человечества, «мировая скорбь», которую нашли уже у Гомера. Однако в романтизме идет процесс вырождения «мировой скорби» в физическую и душевную «болезнь»; нереализованная душевная переполненность перетекает во внутреннюю неудовлетворенность  и  духовный разлад , а изредка в мрачную меланхолию и безысходную тоску, которые обнаруживают до романтизма,  уже у Карамзина. У него находим глубокий интерес к внутренней диалогичности человеческой натуры, к которой было приковано его внимание. Русские романтики продолжают аналитические изыски в исследовании человека, психологические эксперименты, усиливая внимание к патологическим случаям, что было уже в повести «Остров Борнгольм». Речь еще не шла о патологии с медицинской точки зрения, но это был интерес к непонятным, загадочным  состояниям души и ума –противоречиях личности , граничащих с безумием и самоубийством. В романтизме в центре внимания оказывается противоречивость мыслей, чувств и поступков, которые рассматривали как противоестественное состояние человека в новых, «невротических» условиях большого города.

Литература

1. Карамзин Н. М. Остров Борнгольм // Избранные сочинения: в 2-х т. М.; Л.: Художественная литература, 1964. Т. 1.
2. Жужгина-Аллахвердян, Т. Н. Французский романтизм 1820-х гг.: структура мифопоэтического текста. Монография. Дн-вськ: вид-во НГУ, 2008. 280 с.
3. Жужгина-Аллахвердян, Т. Н. Парадигма поэтического воображения в раннем творчестве А. де Ламартина (анализ творческой концепции в традиции Г. Башляра) // Культура народов Причерноморья. Науч. журнал. № 187. Декабрь. 2010. С. 247 – 252.
4.Bornecque, P. Les R;veries // Rousseau. Les r;veries du promeneur solitaire / Profil d'une oeuvre. P.: Hatier, 1988. 79 p.
5. Lagarde, A., Michard, L. XIX si;cle. Les grands auteurs francais. P.: Bordas, 1969. P. 55 – 100.
6.Lamartine A. de. M;ditations po;tiques / Ebooks libres et gratuits / par Jean-Marie, Coolmicro et Fred. D;cembre 2006. 386 р. [Электронный ресурс] 7. Rousseau. L'autobiographie. Chateaubriand, N. Sarraute, F. Dolto. P.: Hatier, janvier 1992. 128 p.
8. Вацуро В.Э. Готический роман в России / В. Вацуро, Т. Селезнева. М.: Новое литературное обозрение, 2002.
9. Зеленко Т.В. О понятии "готический" в английской культуре XVIII века // Вопросы филологии. № 7. 1978.
10. Карамзин Н.М. Остров Борнгольм / Карамзин Н.М. Повести. М.: «Художественная литература», 1987.
11. Лотман Ю. Эволюция мировоззрения Карамзина. Уч. зап. Тартуского ун-та. Вып. 51. Тр. историко-филологич. ф-та. Тарту, 1957.
12. Les ecrivain romantiques et Voltaire. Essais sur Voltaire et le romantisme en France (1795–1830). T. 2. Lille, 1974.