Открытая дверь

 1 часть.

* * *
«Отчего человек так часто одинок, так много одинок? Не всякий человек, нет, а именно этот, который так близок мне, которого встречаю я бродящего, ищущего себя. Он словно стремится вырваться за пределы плоти, разума, за пределы разрывающей его тоски и любви. И так сиротски  заглядывает мне в глаза, а я закрываюсь, боясь познания, боясь потерять свое одиночество и стремление избавиться от него. Это тянет нас друг к другу и увеличивает пропасть, что гарантирует сохранность нашей духовной связи. Сократись пропасть и все рухнет, так как познаем друг друга и возникнет долг и нездоровая привязанность (имеющая нормальный облик лишь между мужем и женой). Одиночество мнимо исчезнет, зато появится непреодолимое желание освободиться – оттого так недолговечна дружба. Оттого я теперь одинока и никого не тяну за собой. Мало людей будут способствовать в случае болезни моему выздоровлению, но зато и я меньше людей заставлю страдать.
Человек не может самостоятельно оценить, какое, действительно,  чувство его связывает с другим, так как часто оно результат ума. Полюбить можно кого и не знаешь вовсе, но веришь в него и чувствуешь…  Лишь после смерти того или иного открывается правда: оказывается, кого ты считал близким, с кем встречался с педантичной постоянностью, так как думал, что это необходимо, и выполнял различного рода обязательства перед ним, - совершенно чужой тебе.  В результате похороны такого «близкого» становятся формальностью, а память продолжает хранить его, как ненужные в доме вещи, которые все некогда или жалко выбросить.
Другой – заикается, кроток и встречались вы не более семи раз и не говорили толком, но что-то несвязное, сумбурное прошло между вами, наполняя жизнь божественным смыслом. И вот уже смерть его отзывается  в тебе болью, и ты продолжаешь разговор с ним, так как незаметно (при земном существовании вас обоих) где-то образовалась связь, и вы стали звеньями друг друга. Оставив тебе часть себя, он унес и твою часть, остановив процесс обмена, который успел стать важной потребностью твоего подсознания. И потому необъяснимое страдание еще долгое время терзает тебя. Но именно  это чувство и многие другие наполняют самым необходимым - счастьем.
Непостоянность счастья бросает тебя от звенящей эйфории до тягучего кофейного бреда. И ты летишь, летишь навстречу смерти, и он, менестрель, летит рядом и поет свою песню: «Я вечность тащу, как пожитки калека»… Вечность он тащит или талант? Хотя настоящий талант всегда становится необъятной вечностью, но и нет большей радости, чем талант, большего счастья. Лишь он способен полностью поглотить человека, заставить забыться и отвлечь от повседневности, душащей своей предсказуемостью и неотвратимостью.
Ничего нового здесь сказать  не могу и не хочу, так как мысль крайне далека от истины. И еще дальше язык. Я говорю о том, о чем много уже было сказано. Так же как и все художники продолжают веками рисовать дерево или обнаженную натуру. Но важно не содержание, а то, что подспудно, необъяснимо и всегда неповторимо (ибо неповторим каждый человек) –  индивидуальная связь человека с иной реальностью, но не через мысль, а через эмоцию, так как именно она ближе всего к истине, и эта эмоция наковыривает слова из скупого  мозга, требующего утоления. Но как не можем мы судить о сущности земли по выкопанным из нее червям, так и об эмоции, а значит, об истине, мы не можем судить по скудным словам».
    


* * *
- А что вы такое пишите? — бесцеремонно усаживаясь за мой стол, спросил рыжий человек, лицо которого было покрыто покраснениями от угревой сыпи, и крупная с виноград родинка на левой щеке обещала когда-нибудь посоревноваться с носом в своем размере. Все остальное было рыжим: волосы, борода, шея и уши, и руки, покрытые веснушками. Сам человек был квадратообразен и источал запах корвалола, словно использовал его в качестве одеколона. Вызывая отвращение, одновременно, он внушал чувство тревоги и уважения к своей уверенности и неуловимой внутренней силе, что придавало его взгляду и жестам благородный смысл.
- Вы, должно быть, студентка. Знаете, я ведь когда-то тоже здесь учился,- задумчиво продолжил рыжий человек, расковыривая комки риса и несвежий салат. Когда он жевал, двигались не только губы, но и лоб, брови – вся голова, – кормят здесь отвратительно, в наше время кормили лучше и дешево, надо заметить. Хотя, нет, в наше время, признаюсь, здесь вообще не кормили. А я хожу сюда каждый день, – и он вдруг выплюнул что-то в тарелку. Плюнул еще раз, но промахнулся и попал на край стола. Меня затошнило.
Заведения общественного питания с их несъедобным запахом,  чужие жующие рты, липкая пища – все это никак не сочеталось с наслаждением вкушения плодов земли и утоления голода, а странный случайный мой сосед окончательно разрушал с таким трудом установленную интимность, да и вообще любой подобный процесс делал просто невозможным.
Я с целью отвлечься повернулась в сторону выхода. Зашли две девушки и, подойдя к меню, стали решать сложные математические задачи. Должно быть первокурсницы. Остальные давно знали, что запись в меню также соответствует пище, имеющейся в наличии столовой, как наши представления о загробной жизни – истинной ее сути.
Что это? Я так увлеклась созерцанием, что снова просуществовала за пределами времени, а когда вернулась, то обнаружила, что мне давно пора на работу. Вернее, минутами раньше было «пора», а теперь уже не избежать опоздания.
В маленьком темном маршрутном такси, словно в ожидании конца света, сидели мрачные лица.
Водитель на середине пути, нарушив все правила дирижера, вдруг повернулся в «зрительный зал» и грубо закричал:
- Эй, ты! Собираешься платить за проезд?
- Кто? Я? – визгливо вскрикнул человек интеллигентной наружности.
- Ты, ты, мужик. Кто еще?
- Я вам заплатил. Я вот передал, все видели,  - беспомощно защищал свою честь, тот, кому так не подходило это определение «мужик».
Но никто не видел. Каждый знал только за себя «я заплатил» и был тому рад.
На остановке «Землячки» (как отлично рифмуется Землячка – маньячка. Жестокая. Кровожадная) зашла молодая женщина с пятилетним мальчиком. Бабулька, сидевшая напротив, моментально изобразила слащавое умиление. А по лицу ребенка было видно, что он утомлен бессмысленными для него передвижениями, восторженными взглядами больших людей, тем, что они гладили ладонями по его голове, щипали за щечки, свисали, надвигались, сокращали его собственное пространство и дивились ему, как экзотическому животному, хотя он был такой же человек, но на раннем этапе жизни. Пока смутно и неясно, но уже он догадывался, что в будущем это примет форму еще большего насилия и подавления…      
    
* * *
Мама моей ученицы, как всегда без упрека и с улыбкой, пригласила пройти. Я пролетела, сбрасывая верхнюю одежду, по дорогому  полу мимо дешевых картин в машину комнату. Началось занятие.  Я и худенькая шестилетняя девочка тонули в нем, как в густом киселе. Маша закатывалась под стол, оттуда что-то невнятно мне отвечала, мотала головой и тянула: «о-о-ой».  Я видела, что надо прекратить заниматься, что она устала, и что бывают такие дни, когда урок может пойти во вред. Но я должна отрабатывать деньги, должна учить ее преодолевать… Зачем? Почему?


* * *
Мама Маши любезно предложила подвести меня на такси до центра, ей срочно нужно было по магазинам. До Нового года осталось две недели, а она «только опомнилась, нужно столько купить подарков, столько аксессуаров. Ведь сейчас все сметут». Словно если она не успеет что-то купить, Новый год не только не состоится, но даже и не наступит. Затем полился монолог о работе, о машине, о том, как вести себя с мужем, чтобы «держать его в узде».
Слушая ее, я становилась все более и более несчастной. Так сильно подавляла серость, заполняла собой весь мир и душила беспробудностью, что я и впрямь начинала ощущать жизнь как череду мелких бытовых, материальных забот и как вечное соревнование с соседями, знакомыми по степени благополучия.  Мои стремления и вера превращались лишь в тщетные усилия и насмешкой жгли мое существо. Мир покрывался густой пеленой, наполнялся гулом чуждых голосов, среди которых то и дело различались фразы: «А по чем килограмм говядины?», «Я свою мать не сдала в дом престарелых!..»,  «Поверьте мне, дети всегда измеряют любовь количеством купленных игрушек. Вот когда у вас будут собственные дети…», «А вы не пробовали добавлять Мистер-люкс? Прекрасно помогает! »…
В этом мире мне не было места. Все рушилось…
В таком состоянии заходила я к Бахтину Андрею, моему давнишнему другу. Он разбудил меня утром своим звонком, сказал, что уже не спит три дня и три ночи и что если я еще помешкаю, то увижу его только один раз и нигде иначе, как в гробу. А если я совсем так низко пала, на самое дно этого затхлого города, то и в гробу не увижу его, так как не осталось для меня ничего святого… Я обещала.
Вступая в царство вонючего подъезда, а этот подъезд именно вонял (застоявшейся мочой, меткой котов, поразительным по своей силе воздействия запахом бомжей со стажем и чем-то еще, и еще…) и являл собой испытание для тех, кто преодолевал расстояние от входной двери до спасительной двери нужной квартиры, я чувствовала легкое напряжение и беспокойство за свое душевное равновесие, установленное с таким трудом…
- Ой, Катенька, Катенька, а Андрюшенька спит. Спит мой мальчик. Ждал тебя, ждал. Даже сегодня  умылся. Но не выдержал, уснул, бедненький. А ты проходи, проходи.
- Может быть, я зайду в другой раз?
- Что ты? Что ты? – испуганно залепетала Людмила Николаевна. - Я тебя никуда не отпущу, - по ее щеке, пытаясь быть незамеченной, сбежала быстрая слеза.- Мы сейчас чайку попьем. Мне поговорить с тобой надо.
Старость (с ее выпуклыми морщинами, образующими сложный рельефный рисунок, каждая черточка которого скрывает за собой тайны страдания и радости и лишь с памятью имеет тесную любовную связь), старость человека, набирающего опыт и мудрость с годами, возвышает и окружает ореолом благоговения.
Облик Людмилы Николаевны, напротив, вызывал жалость и выступал наглядным примером, как неумолимо может поедать время тех, кто не сберег внутренний свет – главный источник энергии, а по лености безропотно отдал свою душу и тело его стихии. 
На холодной кухне тихо закипал чайник. Я с пола подтянула ноги в кресло, предвкушая материнскую боль.
На какое-то мгновение мне показалось, что никакой «Андрюшенька» не спит в соседней комнате, а все действие происходит только на этой кухне, обстановка которой тщательно подбиралась незнакомым художником для воссоздания ушедшей эпохи: темно-коричневая плитка «Россиянка», покрытая слоем жира с остатками пищи, треснутый пожелтевший плафон, красный чайник в крупный белый горох (жалкое подражание мухомору), живописный рисунок в углу, оставленный сыростью, на столе некогда яркая клеенка с ножевыми порезами и Людмила Николаевна в полинявшем халате, над лицом которой мастерски поработали руки умелого гримера: глубокие морщины, бледный цвет, потускневшие глаза – идеальный образ измученного человека.   
- Что с ним? Ты не замечала? Он изменился: не ищет больше работу, не выходит из дома. И эта Птаха! Почему её так зовут, словно имени у неё нет? Птаха сводит его с ума. С нее все и началось. До знакомства с ней он был совсем другим, он был такой веселый. А она истязает его. Сама безумная и его таким хочет сделать. Ох, сколько  я понаслушалась за это время. Как она кричит. Прямо на пол падает и кричит, точно ее режут. А как она сквернословит. Я и не знала, что такое возможно.
- Людмила Николаевна, она талантлива.
- Да что ж талантливая? Где ее таланты? Кто их видит? Кому они нужны? Я скажу  тебе: боюсь я ее. Столько прожила, и всякое было, и ничего. А ее боюсь страшно. Придет эта Птаха, а я у себя дома не могу из комнаты выйти, сижу, как парализованная, и все прислушиваюсь, что там у них происходит. Бывает, они бегают, смеются, а потом Андрюша сделает что-нибудь не так или скажет  не то, и все. Она ведь и вещи в него бросает: телефон, книги. Я боюсь, компьютер разобьет, квартиру подожжет.
Правда недели три уж не появлялась.
И что ей нужно? Ведь все есть: и мать, и институт. Живет, как на ветру свеча горит, страсти в одно с рассудком слиты.
        А вот смотри, дневник его нашла. Что ж он пишет? Не знаю, как все это понимать. Я невольно взяла тетрадь и открыла на случайной странице.

* * *
«2 октября.
Не мог долго уснуть. Выпил феназепам. Ночью вставал, шел на кухню, поднимался в воздух и бился головой в каждый угол под потолок. Странные ощущения.
3 октября.
Пытаюсь встать и падаю. У меня t-39 С. Весь день мечусь по постели. Птаха не звонит. Не могу больше терпеть эту муку. Лучше умереть.
4 октября.
Вчера не мог уснуть. Все думал, думал. Дозвонился до ее матери. Она плакала и сказала, что Леры нет дома уже несколько дней и никто не знает, где она. Я догадываюсь, где она может быть.
На ночь навожу димедрол и колю себе в вену, чтобы уснуть, но кажется, пробиваю ее.
Просыпаюсь с дикой болью, рука отваливается. Весь день пью анальгин и плачу. Лерка, вернись ко мне. Лерка, вернись.
Минутами кажется, что если она не появится еще какое-то время, я  сойду с ума. Страх, что это все, конец, я потерял ее… Этот оглушающий страх доводит меня до состояния паники.
Как я мог потерять ее? Не удержать? Как? Это я во всем виноват. Она поразительная, уникальная, она мне всегда интересна. А ее истерики? Так она не виновата. Это наследственность. Она сама ужасно страдает. Как мне жалко ее.
Я ничтожество перед ней. Какое имею право судить? Я должен во всем подчиняться… Лерочка, моя маленькая, Лерочка, где ты? Позвони. Я больше никогда… Я обещаю, теперь все будет по-другому. Только приди ко мне! Неужели ты больше мне не веришь? Я так люблю тебя.
       5 октября.
Снился сон, что я и Лера на вокзале собираемся ехать. Я несу чемодан, который еще ребенком видел на чердаке у дяди. В этот же поезд садится моя школьная учительница биологии Анна Николаевна в огромной соломенной шляпе. Проходя мимо меня, она хитро подмигивает. Под руку ее ведет абсолютно рыжий человек. Видно, что им хорошо вместе. Он постоянно прижимает ее к себе, на что Анна Николаевна неестественно громко смеется. Через какое-то время я понимаю, что рыжий человек – это мой отец (хотя мой отец давно умер и рыжим никогда не был).
Вдруг Анна Николаевна берет меня за руку и строго произносит: «Ты должен ответить мне, что такое ген? Отвечай! Это участок чего? И не своими словами, а именно определение. Определение из учебника. За десять лет, проведенных в школе, ты не запомнил ничего, кроме этого. Не ответишь, я накажу твоего отца. Я поставлю ему двойку. Отец Андрея, подойдите сюда». Отец очень расстроен, он хнычет. Я силюсь вспомнить, но не могу, и это угнетает меня. А в это время поезд уже отходит, и я понимаю, что Лера уезжает в нем одна. Я начинаю бежать очень быстро, но почти не двигаюсь с места. И все-таки догоняю нужный вагон, Лера сидит у окна, с кем-то беседует, улыбается, а я кричу, задыхаюсь, кричу, но звук не исходит из меня. Я возвращаюсь на вокзал, он наполовину разрушен, как после войны. Везде нищие, лежат на полу, стонут. Уже ночь. У разбитого окна сидит Лера в одной ночной рубашке и держит ноги в воде в алюминиевом тазу. Я сажусь на пол, начинаю мыть ее ступни хозяйственным мылом и, хотя  знаю, что это она, моя Птаха, тело у нее нашей соседки, толстой Наташки, а голос спившейся тети Вали из второго подъезда. Она нежно трогает мои волосы и сипит:
- Поезд этот уехал так быстро, потому что в нем человек умер в седьмом вагоне.
- Кто же умер?
- А кому там еще умирать? Девушка в синем пальто. Еще на перроне скончалась.  Ее ведь и сажать не хотели, знали, что умрет. Теперь все, отмучилась.
- И что ничего сделать нельзя? – почему-то спрашиваю я, чувствуя, как холодный ужас  покрывает тело и выходит за границы сна.
- Все-все, родненький, умерла. Зачем же что-то делать? Ты же сам этого хотел!
- Я хотел? Я хотел? – кричу и одновременно бью эту Наташку кулаками, она размякла вся, свалилась на кафель, кровью обливается.
Я гляжу, а это Лера. И я ее убил. Я!
У меня слезы льются, что горе на меня навалилось, которому края нет. И я рыдаю, рыдаю.
Так и проснулся, сидя на кровати, весь мокрый.
Мама, испуганная, в дверях стоит.  Ушла кофе мне варить. А я еще лежал и успокоиться не мог, и осознать все не мог, что это лишь сон – настолько он был явственен.
7 октября.
Сегодня проснулся в первом часу дня. Уже 16.01. Весь день бестолково лежу в постели. Вокруг бардак. Мама хотела убрать, но я попросил не беспокоиться. Занимаюсь очень важным делом – жду. Ожидание мое активно, я постоянно думаю о наших отношениях, словно по-новому открываю для себя Леру. Понимаю, что подобных ей людей не встречал и не встречу. Желаю только одного, чтобы она появилась.
Вчера ездил в Академию, там сказали, что она уже неделю не ходит на занятия. Обзвонил ее друзей – никто и ничего. Мне страшно…
Моя любовь сейчас так сильна, что абсолютно не понятны моменты, когда хотелось расстаться. Это совершенно невозможно – без нее я превращаюсь в боль. Все кажется мелочью по сравнению с тем, как она нужна мне. Особенно сейчас. В эту секунду.
Поссорились мы неделю назад, на даче. Из-за чего? Не понимаю, не совсем понимаю… Было тепло, солнечно. Мы набрали с собой много еды, ее любимые конфеты.
К вечеру у реки на огне готовили мясо, пили вино. Лера стала просить, чтобы я сказал что-нибудь… важное, или значительное, или нежное – .
Неужели мы не могли избежать очередного скандала? Зачем я не нашел силы и слова, чтобы ее сразу успокоить? Не постарался сделать так, как она просила?
Я молчал… Хотелось просто смотреть на отражение в воде, а требования Леры, банальные, как мне казалось, стали вызывать раздражение. Я не мог перешагнуть через себя.
А она все говорила, что ей это необходимо, говорила о моем равнодушии, эгоцентризме, начала плакать, но я не чувствовал жалости. 
Напротив, зачем-то сказал, что не так у нас все и хорошо, оттого и не имею желания произносить «торжественную» речь. 
Ведь я так не думал! Но меня разозлило то, что Лера всегда принуждает к чему-то, мешает мне просто быть, держит в постоянном напряжении, заставляет угадывать ее желания и затем исполнять их. С моей стороны это было ошибкой, так как самое главное, не попасть под влияние ее эмоционального речитатива, который включает в себя и печаль, и мольбу, и ненависть, и пошлость, и любовь. Главное, вовремя начать жалеть и тогда еще есть надежда остановить… Но я не успел, хотя знал, знал эту ее болезненную увлеченность крайностью конфликта, где стирается личность, где собственный ее крик становится сильнейшим возбудителем, в котором она находит все оттенки страдания  и добирается до грани безумия. 
А Лера становится безумна: «Зачем ты со мной, если все плохо? Если ты не можешь найти слов, когда это необходимо, когда мне это так нужно? Разве я так много от тебя хочу? Тварь! Я не терплю тебя! Ты просто тварь! Ты постоянно делаешь мне больно! Зачем мне быть с тем, кто меня не любит? Зачем ты так мучаешь меня?»
Все, пожаренное мною, мясо полетело в воду, после чего Лера побежала в дом, где на нервном пределе стала собирать вещи.
Я пытался что-то говорить, объяснять, но, как обычно в такие минуты, каждое мое слово вызывало все больше и больше ненависти. Она кричала: «Я ухожу от тебя навсегда. Навсегда! Запомни! Я тебя ненавижу, потому что ты мразь, и не приближайся ко мне».
Пока длился ритуал сбора вещей, я вдруг увидел, что на этот раз она действительно уйдет, и неотвратимость этого поразила меня. Я кинулся к ней, попытался удержать силой, но было поздно, в нее уже вселилась неведомая сущность: Лера дралась, кричала, закидывала голову, сползала на пол. Я стал умолять, плакать. Она сама плакала, глядя на меня, жалея меня, но мотала головой: «Нет, нет. Теперь все». С того дня продолжается эта мука».


* * *
Я почувствовала слабость. Почувствовала, что окончательно замерзла. Чай из санаторного детства остыл. Людмила Николаевна, сидя у окна, курила, будто для того, чтобы завернуть свое тело в волокна дыма и согреться:
- Ну что ты думаешь?
- Я думаю, что  все проходит. Не следует так волноваться.
- Ты все дочитала? До конца?
- Не знаю, понравится ли Андрею, что мы читаем его дневник?
- Ох, ну а как же не читать? Я же мать, он ничего мне не рассказывает. Я ведь беспокоюсь. А про тебя он так и говорит: «Катя – мой последний друг».
Летящий пронзительный подчерк – острые и гибкие линии расплывались и фокусировались в отдельные слова. Этот  несложный рисунок оказывался вдруг живым организмом, требовал внимания, напряжения и даже соития. Я была вынуждена подчиняться.

* * *
«30 ноября.
Кажется, я умер. Лежу на полу и не могу пошевелиться. Время плавится и растекается. Полное равнодушие. Читаю свои старые записи и не понимаю, о чем писал. Все глупо и бесполезно. Весь мир приобрел другой цвет. Ничто не радует и не огорчает. Воспринимаю свою жизнь как издевательство кого-то или чего-то. Все мое сознание протестует и требует объяснений. Кто я? Управляет мной или нет? Должен ли я убить себя или продолжать жить? Продолжать терпеть эту скуку. Знаю, думать об этом бессмысленно, но не думать уже не могу. Я отравлен. Никого не хочу видеть. Все вокруг также – люди, деревья, а я умираю. Что-то давит, давит. Необъяснимое. Уговариваю себя терпеть, раз уж я здесь, но это чувство живет отдельно и гнетет, и разлагает. Лишь теперь понимаю, как я был счастлив со всеми проблемами. Я бы все отдал, чтобы вернуть прежнее. Имя моей болезни - опустошение. Самое ужасное, что нет выхода. Я даже не могу убить себя, потому что это требует усилий воли, эмоционального труда, а я не вижу в этом смысла, мне невыносимо что-либо делать. Я не могу себя заставить. Остается быть, как растение, чем я, собственно, и стал.
К Лере, кроме онемелого безразличия, ничего не испытываю. Даже смешно, как я страдал. Во мне будто жил вирус, и я успешно уничтожил его. 
 

* * *
После ссоры на даче прошло два месяца, в течение которых мы еще много раз мирились и ссорились вновь. В дни одного из ее уходов я сильно пил. Часы выпадали из памяти. Бывало, я просыпался и обнаруживал у себя незнакомых людей. Сознание мое включалось и отключалось хаотично. Образ Леры преследовал меня. Я стал понимать, что все рушится и, видимо, мозг, защищаясь, опускался в глубокое беспамятство. Приходя в себя, я всякий раз желал забыться,  чтобы не думать о настоящем.
В один из таких моментов – просветления рассудка – откуда-то из неизведанного вновь просочилась мысль и обрела объем: я увидел свою комнату в отражении большого овального зеркала палисандрового шкафа. Все предметы  были покрыты слоем пыли или само зеркало так давно не протиралось, что все отражаемое в нем виделось  через густую дымку, через серый прозрачный креп. На полу валялись книги и одежда, а на кровати… На кровати я увидел обнаженных мужчину и женщину.  Мужчина испуганно смотрел на меня, и я с недоумением узнал в нем себя. Женщина была мне неизвестна. Я, как завороженный, не мог оторваться от зеркала, боялся повернуть голову, еще надеялся, что это всего лишь мой безумный бред, хотя уже физически ощущал близость чужой незнакомой плоти. Когда я заставил себя отвернуться от шкафа и стал напряженно всматриваться ей в лицо, она, сидя сверху на мне, продолжала извиваться и стонать, будто я и не участвовал в происходящем. Я случайно дотронулся до нее, и моя рука заскользила, потонула в потоках пота. Омерзение подкатило к горлу, но я сумел отвлечься мыслью: спит ли мать? Слышит ли она звуки, исходившие из этого крупного женского существа, неведомо как попавшего в мою комнату.
Лера! Ее мягкие волосы! Ее почти неуловимый прохладный запах…»


* * *

Прочтя это, я сразу вспомнила один пьяный звонок Андрея.
- Алло?
- Привет. Не спишь? 
- Нет. Как  твои дела?
- Я предал ее.
- Кого?
- Леру. Я изменил ей.
- С кем?
- С той, что бездной заведует. Знаешь ее?
- Ну таких много. А зачем ты это сделал?
- Зачем? Ад стонет, рыдает, грешных к себе призывает. Вот зачем.
- Андрей, зачем ты пьешь?
- Я решил покинуть этот бессвязный мир. Он для меня слишком обременителен. Ко всему я попрал собственные идеалы. Ты веришь, что у меня были идеалы? Мной взлелеянные, обласканные, так бережно хранимые. У каждого было свое имя. А я взял и уничтожил их. И теперь за это придумал достойную смерть: задушу себя шнурками. Вот один нашел, но этого мало. Не подвезешь мне еще парочку, а лучше тройку. Как думаешь, это надежный способ?
Он засмеялся.
- Андрей, зачем ты пьешь?
- У тебя что, заело? Ничего сказать больше не можешь? Ты что-нибудь понимаешь? Повторяешь одно и то же. Всегда такая отстраненная. Живешь, словно в вакууме. Я не чувствую тебя.
- Ты плачешь?
- Да. Я плачу. А тебе, бесстрастной, что за дело? Признайся, боишься, что кто-нибудь нарушит твое спокойствие?  Уверен, тебе сейчас некогда со мной разговаривать! Зачем ты мне позвонила?
- Ты мне позвонил.
- Я тебе не звонил.
И он бросил трубку.

* * *         
«Я был очень подавлен. С того дня больше не пил. Поехал к Лере домой и, если раньше на все мои просьбы вернуться она отвечала категорическим отказом, то на этот раз, я видел, она ждала моего приезда.
Она будто почувствовала, что что-то отбросило нас друг от друга. И мы в таком порыве снова соединились, что наш порыв получил сияющее, небесное вознаграждение. Не до, а тем более после, я не испытывал ничего подобного. Это была любовь в самом чистом своем проявлении. Я любил не столько Леру, сколько полноту всех ощущений, которые мне доставляли ожидание (например, того, что она вышла на кухню и сейчас снова войдет в дверь комнаты), осознание, что я любим и владею объектом своей любви, воссоздание в памяти только что прошедших, счастливых минут и переживание их снова и снова.
Наивысшим блаженством было лежать с ней рядом и держать за руку.  Я обнимал ее, и от восторга иногда хотелось сжать с такой силой, от которой ей могло стать больно. Я тосковал даже, когда она выходила в магазин, и потому старался не отпускать ее одну. Я испытывал нетерпение, если ей приходилось с кем-либо говорить, так как желал, чтобы все внимание уделялось только мне.
Ирреальное существование наше вытесняло сон. О еде мы вспоминали только тогда, когда испытывали уже сильнейший голод. Я и не предполагал, что такое возможно.
Все противоречия исчезли, потому что мы жили в ином пространстве, где не существовал быт и раздражение. Это было пространство впечатлений, возникающих от близости. Мы постоянно пребывали под их воздействием, тем самым, отделившись от остального мира.
Я был так поглощен нахлынувшим счастьем, что не подготовил защиту, не разработал тактику удержания, сохранения и его укрепления. Я и не заботился об этом.  Я ни о чем не заботился.

* * *
Все рухнуло в один вечер, в одно мгновение вернулись наши прежние отношения, терпеть которые я больше не имел сил.
В тот день Лера с утра была весела, мы беспричинно смеялись и к вечеру отправились гулять по городу. Я захотел в туалет, Лера с радостью добытчика привела меня в фонотеку, где обнаружилось, что работает только женская кабина, идти в которую я, естественно, отказался. Но то, что было естественно для меня, оказалось противоестественно для нее. Она с удивительной настойчивостью стала требовать, чтобы я все-таки сходил в женский туалет. Стала говорить, что я стереотипный человек, живу по схеме, не могу выйти за общепринятые рамки, а это первый признак отсутствия какой-либо одаренности. Сначала я пытался шутить, сказал, что она хочет подогнать меня под собственные стереотипы, заковать в ей принадлежащие рамки и сломать мою волю. Но когда я увидел, что злость ее неподдельна, я пришел почти в ярость. Все перевернулось моментально. Я понял, что ничто и никогда не сможет ее исправить, что безмятежная любовь, длившаяся две недели, оказалась случайным затишьем.  Я представил, как черное полотно из ее неожиданных вспышек гнева будет все больше и плотнее, и в один прекрасный день я задохнусь в нем. Я так устал, столько страдал из-за нее и продолжать страдать с ней… Тогда я и решил окончательно…
А Лера кричала, и я кричал. Люди с недоумением оглядывались на нас.
- Мы сейчас же едем к тебе домой, и я собираю свои вещи.
- Я буду только рад. И надеюсь вообще тебя больше не видеть.
- Зачем ты доставал меня, уговаривал вернуться? Ничтожество! Я тебя презираю! Я потратила свое время.
- О, как я жалею об этом! Как жалею!


* * *
У меня в квартире Лера ходила из угла в угол, сбрасывала свои диски,  книги и платья в центр комнаты и повторяла: «Все опять из-за тебя. Всегда борешься со мной. В таких мелочах не можешь уступить, а все потому, что не любишь меня. А мне теперь как?»
Много других параллельных мыслей она не произносила вслух, но я слышал их через потоки слез, в которых утопало ее лицо, пока она, потерянная, пыталась сосредоточиться (что ей почти не удавалось), чтобы ничего не забыть.
Я молчал, я был холоден. Я стойко охранял свое разочарование.
- Думаешь, я уйду так просто? Так легко от меня избавишься, после того, как я любила тебя? Не молчи! Не смей молчать. Тебе все равно? Ты готов все перечеркнуть из-за одной ссоры? Что тогда стоят твои слова? Ты же еще вчера обнимал и клялся, что не можешь без меня жить, что я для тебя все! Ты лгал?  Зачем?
Как я мог объяснить, что передо мной  огромной стеной встали все наши скандалы. И даже мельчайшие проблески света не могли преодолеть эту холодную преграду.
- Вчера я думал так – сегодня по-другому. Все изменилось. Ты должна понять, что все кончено. Я не хочу больше тебя видеть,  не могу слышать твой голос. Уходи!
-  Ты не должен так! Со мной так нельзя! - закричала Лера.
И вдруг словно успокоилась, медленно опустившись на корточки. Но в одну долю секунды я уловил не спокойствие в ее взгляде и позе, а безумие, на этот раз самое настоящее, животное, никогда невидимое мною раньше. В дебрях головы моей замаячил горячий страх и расплылся по телу. Лера уже была в прыжке, уже вцепилась в меня. Я испытал острую боль, хлынула кровь: она прокусила мне ухо.
Одним ударом я отбросил ее в другой конец комнаты. Но буквально через мгновение, забившись в угол, Лера вновь преобразилась: ее глаза и тело выражали такую покорность, страх  и кротость, что меня охватила непроизвольная жалость, но я сумел быстро отогнать ее.
- Уходи.
- Прости меня. Тебе больно?
- Уходи, - цедил я сквозь зубы.
- Что это у тебя? Кровь? Откуда? Это я? Умоляю, позволь мне остаться. Я сейчас все сделаю, я найду вату. Я все сделаю.
- Уходи.
- Неет, - Лера опустилась к моим ногам и обхватила их руками. -  Оставь меня. Не выгоняй. Прости меня. Я все поняла. Я буду себя сдерживать. Я не знаю, что на меня находит, но теперь ты меня не узнаешь. Я так люблю тебя, -рыдания мешали ей говорить. -  Если ты меня выгонишь, я не выживу. Мне ничего больше не надо, только прости меня.
Передо мной был другой человек – дикий, сумасшедший – я боялся и не хотел его.

* * *
       На кухню мелькнула тень матери:
- Катя, Андрей проснулся. Иди скорее к нему. Поговори с ним, он будет рад тебя видеть, - быстро произнесла Людмила Николаевна, забирая у меня дневник.
* * *
- А, это ты? Заходи, – сказал сквозь меня Андрей, жестом приглашая к поиску удобного места.
Найти место было довольно трудно: туда, где не были навалены различные вещи и книги, аккуратно и ровно оседала пыль – все места были заняты до моего прихода. В дверях, спеша мне на помощь, вновь показалась Людмила Николаевна со стулом в руках. Больше даже был заметен приближающийся стул, а Людмила Николаевна лишь предполагалась, обладая удивительной способностью появляться и исчезать совершенно бесформенно, словно ее и не было.
- Ты нашла возможность навестить старого больного человека? Похвально.
- Если бы я знала, что ты старый и больной, то, не сомневайся, навестила бы тебя раньше.
- Конечно, откуда ты можешь знать? Такое знание дается редко.
- Какое знание?
- Ну, не знание, а умение видеть.
- И что же я не вижу, по-твоему?
- Ничего ты не видишь.
Я боялась, что стану раздражаться. Такое случалось, когда мои действия вдруг отделялись от хода времени и я начинала существовать параллельно ему, тем самым подавляя свою важнейшую потребность в полноценном и интересном проживании.
- Не понимаю, что  с тобой происходит.
- А что тут непонятного? Я не хочу жить. Не могу так больше.
- Как?
- Так, как сейчас. Зачем я живу, ответь мне? Все должно иметь свою цель, а если действие бесцельно, то оно и бессмысленно, и совершать его может только дурак.
- Что из этого вытекает? Ты потерял смысл жизни? Такое случается, но это проходит. Со  временем забывается необходимость его искать.
И только подумай, сколько людей задавали подобные вопросы и размышляли так, как ты. Мы должны жить. Зачем? Каждый сам для себя решает, но есть какой-то общий вселенский смысл  в нашем нахождении здесь.
- А если нет? Почему я должен кому-то верить, если сам так не чувствую.
- Что-то ты чувствуешь?
- Чувствую, что мы черви и что если пробуду здесь еще хотя бы день, даже лишний час, либо окончательно сойду с ума, либо все-таки убью себя. Все это невыносимо. Для меня сейчас только один смысл, и он в том, что смысла нет.
- У тебя просто депрессия. Это временное состояние. Оно пройдет.
- Депрессия? Что за пошлость? То, что я не обманываю себя, как все, не хожу на работу, не коплю деньги, не выбираю шмотки, не набиваю свой дом барахлом и не хвастаюсь им перед друзьями, то, что я не стремлюсь стать первым в какой-нибудь профессии, чем смогу возвыситься над остальными – а это главная цель большинства – все это теперь называется депрессия?
- Не все так живут!
- Все. Каждый стремится занять свою ячейку и крепко держится, вцепившись в нее, не осознавая, что он пыль и ячейка его только выдумка. Более того, он думает, что представляет собой что-то важное. Всячески пытается это продемонстрировать.
- Да я согласна, люди живут в мире условностей, но можно воспринимать это как игру. Стоит ли вдруг стремиться переделать…
- О, нет, я не хочу переделывать, я умираю от скуки. Я умираю. А то, что игра… так я, может, и поучаствовал бы в ней, не будь эти человеки так уверены в своей правоте. Они-то не знают, что это игра. Они затопчут тебя, решись ты нарушить их правила.
 Ты же сама в прошлый  раз говорила, как тебе удивительно наблюдать даже ваших преподавателей, а что говорить о разного рода начальниках: как они высокомерны, как им доставляет удовольствие подчеркнуть свое превосходство… Словно они появились на свет каким-то иным способом, словно они не были беззащитными младенцами, а сразу, абсолютно сразу стали самовлюбленными субъектами. И я знаю, почему так происходит, знаю, что движет ими, является главной силой – это страх унижения. Этот страх руководит, толкает, управляет большинством поступков. Человек готов быть, как все, лишь бы не посмеялись, не осудили, лишь бы не показаться нелепым. А если произошло унижение, то как оно гнетет, преследует, вырастает в комплекс и руководит всей его жизнью. А почему страх унижения так велик? Да потому, что человек мнит себя центром и не в состоянии подняться над самим собой. И вот он уже краснеет, надувается от возмущения, думает об этом и день, и ночь: отныне он жертва. Как так? Меня унизили! Посмели! Я никому не позволю так со мной обходиться! Я докажу! Все еще узнают, кто я такой! А кто ты такой? Кто?
Человек может невзлюбить другого только по одному подозрению, что у того было намерение унизить его. И чтобы защитить себя, люди стремятся занять крепкое социальное положение, а чтобы поддерживать его, «сильные» унижают «слабых», «слабые» страдают, и, дабы удовлетворить пострадавшее самолюбие, идут унижать еще более слабых.
- Сплошное унижение? А как же любовь, милосердие?
- Ты говоришь о редких частных проявлениях. Они не играют такой роли, как комплексы и страхи, порождающие в свою очередь амбиции.
- Без сомнения, то о чем ты говоришь, имеет место. Так устроено, что человек не может позволить себя унижать. Это наша природа, инстинкт выживания. Необходимо быть сильным.
- За эту силу все и борются. А почему надо быть сильным? Деньги, власть! И так во всем. В искусстве – надо добиться уважения, признания, иначе не сможешь продать. А церковная власть над людьми, их душами? Поистине дерзко, когда один человек может отпускать грехи другим. Батюшке целуют руку, хотя, кто он? Просто мужик.
- А ты мечтаешь о всеобщем равенстве? Андрей…
- Знаю, ты хочешь сказать, что это все банально, но зачастую самые банальные вещи и содержат в себе правду.
- Люди веками выстраивали социум так, чтобы всем было удобно и любой смог найти в нем себя. Каждый ищет свой способ в обретении счастья: кто-то стремится купить машину, кто-то пишет музыку. За что их осуждать? Это всего лишь люди. Ты должен радоваться за них. Другое дело, такая жизнь неприемлема для тебя. Так ищи свою жизнь.
- Опять ты! Почему я должен искать, если мне все отвратительно? Кому нужен этот обман? Люди веками выстраивали социум, который оказался величайшей ловушкой. Вечное бездумное движение по кругу. Я не могу найти свою жизнь, потому что ее здесь нет.
- Ты ничем не наполнен.
- Да, я опустошен, но не собираюсь наполнять себя искусственно. Хотя может ли сосуд сохраняться пустым? Во мне развиваются новые чувства: высокомерие, циничность и даже жестокость.
Людей с их скудоумными заботами я презираю. Но вот удивительно, презирая, я и завидую им. Завидую, что они сумели приспособиться, увлечься: кто работой, кто верой, кто рождением детей… Самые развитые из них, самые думающие верят, что живут неслучайно. Я тут почитал Достоевского «Братья Карамазовы». Как же он позабавил меня. Герои его страдают, ищут, возмущаются. Жизнь их переполняют эмоции. Глупцы. Ничего нет! Пустота! Но им это неведомо.
Если бы ты знала, как безразличие убивает: словно тебя живым закапывают в землю. И, если ты думаешь, что меня трогает то, о чем я говорю, ты глубоко ошибаешься. Я только физический организм, который еще не разучился думать, оттого и произносит слова.
- Нельзя, нельзя так размышлять. Можно зайти очень далеко, что приведет в еще больший тупик. Твое состояние – результат: ты что-то неправильно сделал, не так жил, что-то нарушил в себе. Например, твоя любовь к Лере. Разве не была смыслом?
- Ты говоришь о животной зависимости? Животным быть лучше, но мне дан разум. А Лера – это больной механизм. Она может только усугубить твое состояние. После наших скандалов я был всегда разбитый, подавленный, они разрушали меня.
- Но и сейчас ты продолжаешь разрушаться. Возможно, вина не Леры, а твоего отношения к ней. Если вы оба влюбились, значит, это обусловлено вашей природой. Ты любишь ее, но пытаешься убить свою любовь, что всегда наказуемо.
 - Зачем ты говоришь об этом? Лера со своей дикой непредсказуемостью в прошлом.
- Женщина не всегда над собой властна. Особенно, если чувствует, что ее не принимают. Видишь ли, отношения – это труд. Они не могут стать лучше или хуже сами по себе. В них обязательно есть перелом, который надо пережить, после чего происходит либо окончательный разрыв, либо – улучшение и понимание, а в дальнейшем желанное равновесие. Это как чужой орган, необходимый для спасения больного: отторгается или приживается, становясь частью человека.
- И этот мерзейший тип, -  произнес Андрей, глядя в одну точку и, по всей видимости, не слушая меня.
- Какой тип?
- Рыжий. Последнее время он везде. Иду сигареты купить и боюсь его встретить. Словно нарочно крутится около меня и болтает вздор несусветный.
Я говорила впустую. Состояние Андрея трудно было понять, не находясь в нем, и еще труднее изменить… А вот на меня оно действовало и не лучшим образом. Я постоянно повторяла: «Человек создан для счастья. Оно здесь, рядом». Мне даже показалось, что я сумела ухватить его, случайно натолкнувшись на лежавшую у окна книгу. Твердая обложка цвета натуральной умбры. Желтоватые печатные буквы. Хулио Кортасар. Рассказы. Я пролистала страницы, сладко пахнувшие высохшей сыростью. И … вот оно. 347. Лето: «Под вечер Флоренсио  с малышкой спустились к летнему домику по тропинке, сплошь покрытой рытвинами и усеянной камнями…»
Не успело тихое созвучие наполнить меня благотворным расслаблением, как вездесущий холод – ревностный смотритель необжитой квартиры – одним жестом падающей с потолка штукатурки в левом углу комнаты спугнул то, что я пыталась обрести.
Людмила Николаевна и Андрей как вечные гости не замечали запустения своей квартиры, и она, давно став единовластной хозяйкой, платила им тем же – высокомерным равнодушием и отстраненностью – и лишь из жалости позволяла проживать на своей территории.
- Ты не против? Мне пора уходить.
- Уходи, конечно.
- Надеюсь, в следующий раз найду тебя в другом настроении.
- Да, надейся… Я думаю, твой сосед - сумасшедший не более, чем все остальные!
- Какой сосед?
- Твой сосед. Ты рассказывала. Станислав, страстно увлеченный экскрементами. Все увлечения людей равны его увлечению – все говно, но он намного искреннее других. Он не скрывает своих истинных мыслей и желаний. Более того, тем самым он несет в себе разоблачение окружающих.
- Возможно.

* * *
  -Я ей нос переделал. Сделал более русским. Он у неё был вздернутым, - говорил (когда я зашла в маршрутку)  крупный в спортивной шапке «лыжня 2008» мужчина.
- Кого ты рисовал? - возмутилась его молодая спутница.
- Говорю же тебе, Джоконду. И не рисовал, а копировал.
- Когда?
- Ты что? Не знаешь, кто такая Джоконда?
- Да что я совсем тронутая, что ли?
- Я её рисовал еще у вас дома. Не помнишь?
- Не помню.
- У вас в семидесятом году.
- Да меня ещё тогда в живых не было.
Заплакал ребенок. Все рефлекторно повернулись к нему и оценили смущенную мамашу, пытавшуюся найти в своей сумке что-нибудь отвлекающее.
- Я помню, что я начинала плакать, когда уставала,- продолжила разговор та же  пара.
- А я не плакал. Я лицо говном мазал.
Причем тут говно? И что у него всегда под рукой было говно? - подумала я. - Жаль, нет Станислава. Он бы сумел оценить.
Маршрутка остановилась на перекрёстке перед светофором. Я посмотрела в окно и увидела, как вдоль желтого здания появился шагающий рыжий человек. Зад его был отклянчен, а руки и ноги не двигались, а скорее болтались в немыслимом порядке, как на шарнирах.
Он шел один и смеялся, пытаясь сдерживать свой смех, который то и дело прорывался в кратковременный хохот.
«Что? Что смешного?», - захотелось мне выбежать и закричать. Я почему-то остро ощутила, что смеется он именно надо мной   и меня это оскорбило, хотя он и  знать не мог, что я его вижу.      
      

* * *
Как только рыжий человек исчез за поворотом, образ газетного киоска           «Роспечать», стоявшего тут же на фоне облупившегося здания, молнией пронзил моё сознание, и еще большей зацепкой, гигантской ступенью в необъятное… -   оказалась оставленная в киоске записка черным маркером крупным шрифтом неведомому адресату: «Леша, забери газеты из дамской лавки».
И вот уже на заднем фоне замаячила дамская лавка со стилизованной вывеской, хозяйка киоска с бритыми ногами и крупным золотым ансамблем в ушах, на шее  и на пальце, Алексей, который вот-вот должен появиться и прочесть оставленное ему послание и множество связанных между собой картин выстраивались, вытесняя друг друга, отчего и требовали немедленного воплощения. Хронотопные пересечения чужой жизни оказывались столь увлекательными, что покинутая реальность не вызывала никакого сожаления.
Сюжет мог родиться из одной мысли, иногда даже просто удачного сочетания двух-трёх слов, и так они возбуждали, что очевидной необходимостью становилось создание им достойного обрамления.
Неизбежность подчинения была неоспорима, разрешение напряжения приносило расслабление и как результат заслуженное удовольствие, но прежде чем это могло произойти предстояло столько изведать, понять, переоценить…В данной ситуации почему-то особенно тяготили мысли о матери Алексея: виделось её детство, как она совсем малышка, едва научившись ходить, преодолевает кочки, шишки в солнечном сосновом лесу в погоне за легкой лимонной бабочкой, манящей своей недосягаемой доступностью. Тут же совсем другая картина: она седая непричесанная  старуха два года не встаёт с постели. Эти два года, длиннее её жизни, стали настоящим кошмаром для Алексея. Старый дом, запах лекарств и постоянно плачущая мать, что сын её не любит, ею брезгует. Алексей, мучаясь от осознания, что ожидает смерти матери, давно сделался её заложником.  Она стала его космосом, его смыслом, его единственным наполнением, что и давало ему силы подрабатывать в нескольких местах на лекарства, стричь ей на ногах затвердевшие ногти, вставать по ночам и выносить переполнившуюся утку.
Резкий звук, похожий на звонок в дверь, пробудил меня от мыслей. Я обнаружила себя за столом с ручкой в руках. В надежде, что мне показалось, я прошлась по комнате, отодвинула занавеску. За окном стоял черный  мокрый город, глубокую темноту которого подчеркивали ползущие шипящие фары машин и девятиэтажный дом напротив, на котором, как на шахматной доске, были разбросаны еще светящиеся окна. При всём своём движении и покачивании деревьев этот город не был живым. Моё сознание, не успевшее вернуться обратно, было настолько далеко от него, что более реальным казался мир, удобно расположившийся под настольной  лампой на круглом столе.


* * *
Звонок повторился. Станислав приходил в любое время суток, поздоровавшись, он сразу мог отправиться на кухню, сам поставить чайник на плиту, заглянуть в холодильник, где почти всегда что-нибудь находил и начинал жевать.
- Боже мой, Катюха! На кого ты похожа? Лоб в чернилах, волосы свисают на лицо. Милая моя, ты же женщина! Принимаешь в своём доме мужчину, в конце концов.
- Ну, милый мой, время первый час ночи, я не совсем, чтобы тебя ждала.
- Вот! А друзей надо ждать всегда!
- Друзей, а не мужчин. Как друг проходи, и какая разница, куда свисают мои волосы.
- Да. Ты другая крайность моей Лоле. Та с утра до ночи красится, одевается… Как это тяжело! Когда мы собираемся куда-нибудь два часа, я иногда готов навсегда прервать с ней всяческие отношения. А ты, наверное, и ногти никогда не красила.
- Только в исключительных случаях, а в целом, сомневаюсь, что я могу тратить время на такие занятия. Мне моё тело и так дорого обходится: его надо кормить, распределять для него нагрузку, купать… Всем этим оно держит меня в тисках, не дает развернуться, и я не собираюсь делать для него больше самого необходимого.
- Замечательно. Если бы Лоле хоть часть твоих мозгов.
- Это уже будет не Лола.
- Это точно. Кстати, ты читала мою последнюю надпись? (Станислав коллекционировал туалетные надписи. Он находил их в различных уборных и наиболее удачные воспроизводил в своей квартире на стенах туалета. Мне сразу вспомнилась одна из его подборки: «Господа, бомбите точнее, а в случае неудачи пользуйтесь ёршиком»).
- Ты какую имеешь в виду?
- Как? Ты что? Не читала? Я нашел её в доме актёра. Представь себе, огромными буквами: «Сри! Не жалей!».
- Поразительно! (Я давно почти смирилась с тем, что часть нашего разговора обязательно посвящалось туалетной тематике).
- Что поразительно?!? Только вдумайся, сколько порыва в этом призыве! Сколько жизнеутверждающей силы! Ведь действительно, чего  жалеть?
- Иногда мне кажется, что в туалет ты ходишь за вдохновением.
- Безусловно! За вдохновением и умиротворением! Ты знаешь, именно в туалете мне по-настоящему хорошо и спокойно. Во-первых, я там ото всех защищен, во-вторых, ты не замечала, что освобождая организм от лишнего, ты одновременно освобождаешь своё сознание от гнетущего - и сразу ничего ненужного не идет в голову, настолько занимателен процесс дефекации, настолько он главнее. Ты можешь сидеть, сколько вздумается, так как в этом деле бессмысленно торопиться, а одновременно почитать книгу, и никто, никто не обвинит тебя, что ты зря проводишь время.
      С другой стороны, со всем иначе обстоит дело с поездными туалетами. Душа моя томится от неминуемого, когда я вынужден наблюдать как Оно, смываемое водой, уходит на чужую землю, а я, уносимый неумолимым поездом, обрекаю Его на одиночество. Так и оставлено Оно, а вернее я, часть меня, то, что жило во мне, согретое моим теплом, покинутое навек. Это, видишь ли, как родить ребёнка и тут же потерять его. Что может быть страшнее?
- Сколько трепета, Станислав! Жаль, что не могу разделить с тобой все твои радости.
- Но ты хотя бы попытайся. Вдумайся, ведь я открываю тебе мир новых прекрасных ощущений.
- Что новых, это точно, а насчет прекрасных… Интересно, кончится когда-нибудь это сумасшествие?
- Да ты что! Издеваешься? Я не верю, что слышу от тебя такие речи. Какое еще сумасшествие? Да отношение к своим испражнениям - это важнейший признак одаренности, чтобы ты знала. Многие великие люди были страстно увлечены этой темой, а другие просто скрывали свой интерес, в отличии от детей, не испорченных цивилизацией, которые любят всё, что естественно, и с радостью начнут исследование своих какашек, если им позволить. Талантливый человек всегда любопытен и озабочен процессом освобождения.
       Что это? - думала я, глядя на Станислава, возбужденно ходившего по комнате. -  Признаки отклонения (хотя, что есть норма?), неизмеримая любовь к себе и ко всем своим проявлениям, действительно, показатель таланта, когда его обладатель испытывает эмоции в тех случаях, в которых большинство людей обыденно равнодушны.
- Да, но в мире так много вещей! Неужели больше нечего исследовать? – спросила я.
- Пожалуйста, исследуй, что хочешь, но я чувствую, что именно за экскрементами скрыта тайна нашего существования, может быть даже тайна бытия.
- Если этот продукт так прекрасен, то почему он обладает таким отталкивающим запахом?
- Вот это-то для меня и есть загадка. Заметь, что этот продукт, как ты изволила выразиться, у новорожденных имеет даже приятный запах. Чистота их проявляется во всём, но по мере взросления… - что у нас внутри, то из нас и выходит, во всех смыслах.
- То есть это связано с нашим питанием? Если бы мы, как козы, ели полевую траву…
- Да нет же, говорю тебе: это связано и с нашей душой. А с другой стороны, возможно, это постепенное умирание, подготовка человека к смерти, которая заключается уже в полном гниении. А что есть гниение? Наказание? Постоянное напоминание о том, кто мы или просто обозначение ничтожности телесной оболочки. «Всё тлен! Всё, чем бы жизнь тебя не наградила». Кажется, так говорит один из твоих поэтов.
       Однажды в транспорте я обратил внимание на одну женщину, а её нельзя было не заметить: она активно общалась с пассажирами на злободневные темы и при этом выказывала массу отрицательных эмоций. Находящиеся рядом шарахались от неё, как от чумы, и всё оттого, что она источала отвратительный запах. Вот тогда-то я и подумал, что душа её умерла, а тело ещё нет, что это мертвая душа разлагается, постепенно разрушая физическую составляющую. Своего рода, гниение заживо. А окружающие уклоняются от общения с ней, как с чем-то пугающим, запредельным, так как в норме живое всегда избегает мертвое, если, конечно, не ищет смерти.
 Я вижу, ты устала от моих разговоров.
- Нет, мне всегда с тобой интересно, но на самом деле, уже поздно.
- Ладно, я, собственно, по делу приходил: ты помнишь, что у нас завтра открытие выставки?
- Конечно.
- Приходи, я буду ждать.

***
Я вылезла из фонтана, нашла свободную лавку и стала выжимать волосы. В это время ко мне подсели двое пожилых мужчин в одинаковых клетчатых костюмах.
- Так кто же кого убил? Я совсем запутался, - спросил старик с длинными седыми волосами и бородой.
- А никто никого не убил, да и вообще не убивает, - произнёс его собеседник, напротив, совершенно без волос и  с очень строгим лицом. - Вернее, человек всегда убивает себя сам. Программа саморазрушения, нелюбовь к себе, заложенная в детстве, стремится реализоваться, и тогда человек начинает мстить себе (способ может быть какой угодно). А когда он полюбит свою природу, примет её, то и мир  покажется ему иным.
 Со стороны площади нарастал шум. Я с удивлением обнаружила, что мимо нас постоянно пробегают люди и тут же побежала вслед за ними.
Площадь оказалась переполнена, все толкались, мне неудобно было держать транспарант «Я поэтесса».
Какая-то женщина с огромным родимым пятном на пол-лица зашептала мне на ухо: «Я отпросилась с работы ради митинга. Как это глупо, как это глупо! Я актриса, снимаюсь в кино в главной роли. Из-за меня весь день пропал». Голос её потонул в общем шуме.
Неожиданно трое мужчин в строительной одежде подхватили меня и стали проталкивать вперёд: «Пропустите поэтессу, пропустите поэтессу». Я вдруг оказалась в центре площади на деревянном помосте. Толпа начала скандировать: «Чи-тай, чи-тай». Я подняла руку, на площади наступила тишина. Я выкрикнула название: «Хочу быть шлюхой рыжею»,- и начала читать.

Хочу быть шлюхой  рыжею

Я. Рыжею-прерыжею я

Шлюхой быть хочу.

Чтоб вслед кричали:

 - Рыжая!

Кричали все:

- Бесстыжая и в шлюхи норовит!

Ах, как же стать мне шлюхою

И непременно рыжею,

Рыжее урны мусорной

И всех мужских трусов?

Вскарабкаюсь на Ленина,

Что на Центральной Площади,

И крепкими ногами

Я шею обкручу.

И крикну в город суетный:

«Сограждане, любимые –

сопливые – чумазые,

Я шлюхой быть хочу!»

Но только ночь спускается,

В подушку носом тыкаюсь

И в глубине души

Рыдаю, как безумная,

Что на земле крутящейся

Мечты все не сбываются

И шлюхой мне не быть!!!!


       - Браво, браво, - кричали со всех сторон. Те же трое помогли мне спуститься. Я стала просачиваться обратно, многие люди пытались пожать мне сочувственно руки, многие говорили: «Держись», «Не теряй веру», «Всё получится». Одна худая, невзрачная женщина со слезами обнимала меня: «Как же я вас понимаю. Вы мой идеал. Я теперь не смогу без вас жить».
       Старик со строгим лицом в центре площади в рупор продолжал вещать свои истины: «…и захочет человек воплотить себя в чём-либо: в творчестве, в детях, в людях. И этот увлекательный процесс вынесет его на волне радости и удовлетворения. Радость эта будет так велика, что и окружающие ощутят её воздействие и полюбят, и захотят благодарить его…». Не успели последние слова эхом разнестись по площади, как старик порхнул вдруг на пьедестал к Ленину и с легкостью скинул Лукича с пятиметровой высоты. Толпа опять откликнулась: «Браво!» И никто уже не замечал, как в страхе, прижимаясь к земле бывший памятник, а теперь оживший Владимир Ильич, но в том же огромном размере, уползал, боясь возмездия, в сторону администрации.
-Уйдет! Уйдет ведь! - попыталась я крикнуть, но толпа загудела, навалилась, я повисла у кого-то на плечах. Пушки, стоявшие у театра Оперы и Балета, начали стрелять. Образовался ещё больший шум и грохот.

Я проснулась. Комнату озаряли вспышки от салюта, столь популярного в наше время способа в силу доступности отметить своё присутствие на земле.


* * *
Выйдя из университета, я подняла голову. Крупная снежинка закатилась мне в глаз и приняла его форму. Первый снег осыпал улицы. В воздухе царило успокоение и одновременно обновление с ощущением близости чего-то необычного. Оттого особенно резкими и нездешними показались крики людей на углу. Человек в милицейской форме развязано отвечал наседавшему на него: «Это ты спроси у своей матери, кто ее е... а мою маму не трогай. Моя мама умерла».
Неожиданная сентиментальность милиционера на самом деле имела глубинную вековую кодировку: «Моя мама умерла» - это тот шифр, тот знак, та высшая сакральная граница, нарушив которую, решившийся должен будет непременно поплатиться кровью.
Расстояние между нами увеличивалось,  голоса отдалялись, я торопилась на выставку, так и не узнав развязки. В доме на противоположной стороне от библиотеки имени Платонова, в которой и проходила выставка, из открытого окна, как скандал гремела главная партия сонаты Листа си-минор. Но падающий снег не поддавался её ритму. Напротив, соната, подчиняясь,  перетекла в лёгкий изящный ноктюрн, и наступила упоительная гармония. Снежинки, словно прислушиваясь, продолжали зависать и раскачиваться в невидимых колыбелях. Я поспешила отойти от окна, боясь возникновения разрушительных аккордов.

***
В холле библиотеки у раздевалки стояли двое мужчин:
- Как они смеют уже в который раз писать «Фотограф», будто я ремесленник какой-то, а ведь у меня такие задачи… Я специально заострил на этом внимание, я – фотохудожник. Журналисты, а неграмотные люди.
- Так поэтому они и журналисты. Про меня один раз такое написали, будто я не имею ни малейшего представления о фотографии, что я человек с улицы и могу заниматься только, по-ихнему, хозяйственными делами, а как же интересно я фотографирую? И председателем меня  как же выбрали? Да я даже представителем президента был. Представь себе, я еще добьюсь, чтобы мне дали заслуженного деятеля искусств. Вот тогда посмотрим.
- Эх, не кипятись, Богдан Иванович! Видимо, нам не стоит обращать на это внимание. Мы их хлеб, а они просто мошкара.
Богдан Иванович был председателем местного союза фотографов. Станислав не терпел его, утверждая, что он серость, бездарность, душит всё одаренное в своем окружении и обладает единственным талантом - подчинять себе толпу и внушать ей свою незаменимость и значимость.
 Станислав страдал, соприкасаясь с ним, страдал от своего бессилия что-либо изменить и необходимости соблюдать видимость уважительных отношений.
Была ли это выдумка или правда, но молва утверждала, что настоящая фамилия Богдана Ивановича - Сракин (а Бражкин – фамилия его матери). По мнению Станислава, фамилия Сракин – была тем редким уникальным совпадением наименования и сути предмета.
Открытие выставки началось вовремя. На одной интонации без каких- либо  эмоциональных оттенков ковыляла речь председателя: и узнали присутствующие о заслугах правления, о проделанной работе, о привлечении молодежи, об открытии нового фотокружка. Журналисты писали, операторы снимали, публика скучала…
- Катя, ты пришла? Я очень рад. Хоть один человек будет на этой выставке.
- Я, между прочим, здесь давно.
- Значит, ты уже видела работы? Теперь ты сама убедилась: здесь не на что смотреть.
- У тебя плохое настроение?
- У меня? Ужасное! Премию знаешь, кому присудили? Косте Доберману, он входит в правление. И за что? Нет, ты посмотри, он же пустое место. У него нет элементарного представления о композиции.
- Я слышала, но разве в премии дело?
- Да пусть они подавятся… свыше им от того не прибудет, а наоборот. Они это знают лучше меня, потому и пытаются урвать себе хоть что-то.
- Станислав, не обращай ни на что внимания, просто работай. Ты молодец, так занимайся своим делом, ни с кем не соревнуйся, только с самим с собой.
- Я так и делаю, но они мне мешают. Сегодня должен был прийти мой заказчик. Где он? Его нет до сих пор!  И я не удивлюсь, если кто-нибудь из них перетянул его...
Зазвучала музыка.
- А где Лола?
- Лола? Мы опять поссорились.
- ?
- Ерунда. Уже завтра будет меня разыскивать.
 Разговаривая со Станиславом, я почувствовала на себе объектив фотокамеры. Он будто случайно скользнул в мою сторону, заглотив новую картинку в череду кадров. Молчаливый фотограф снимал меня давно на всех подобных мероприятиях, всегда соблюдая неизменную дистанцию. Я никогда не видела этих снимков и меня пугала тайная жизнь моих изображений. Я чувствовала, что опосредованно  через них этот человек имеет надо мной власть. Смущала меня и другая догадка: изображения эти были ужасны. Я непременно обладала на них двойным подбородком, раздвоенным носом, а то и вовсе выходила дряхлой старухой. Полагаю, поражало это и самого фотографа, и он продолжал снимать меня, мучаясь необъяснимой загадкой. Конечно, всё это было всего лишь предположение, но определенным было одно: в момент съемки я странным образом успевала сделать  абсолютно бессмысленное выражение лица, что произошло и на этот раз.

* * *
- О, Станислав! Здравствуй, родной. Видели, видели. Оригинальный подход, нам  понравилось.
- Спасибо!
- А что за прекрасная дама?
- Знакомьтесь. Катя, это пианист, Николай Зайка – лучший импровизатор в городе.  Скрипач – Валера Тулин, тоже замечательный музыкант.
- Да, у нас дуэт. Правда, Валера? А вы, Катя, студентка?
- Да, Катя филолог, - ответил за меня Станислав.
- Отлично. Тогда вы поможете нам разобраться. Я вот считаю, что за успех, деньги и славу всегда надо платить страданиями и лучше, если они всему этому предшествуют, а не возникают потом, -  произнес пианист. –  А вот Валера полагает, что в страданиях нет надобности.
- Нет же, Коля, избежать страданий невозможно, но они не обязательны. Создавать прекрасное можно  и не страдая, а наоборот…
- Да где это видано! Хоть один пример? Через страдания человек и идет к творчеству, он растет, он глубже начинает понимать мир, людей. Он стремится эти страдания переработать. А ты говоришь… Каждый волен выбирать: спокойную, но бесславную жизнь, в которой он не будет терзать себя надеждой, неудовлетворенностью, поиском, а будет жить по инерции и довольствоваться тем, что проплывает мимо, либо он будет страдать и развиваться. И нет другого пути к вершине.
- Но, Коля, Коля, что значит «вершина»? – подхватил скрипач. - И почему к ней непременно надо идти. Да и какой из этих путей органичней для нашей природы? Ведь можно и потерять себя за этой страшной суетой, и не самолюбие ли движет человеком на пути к твоей вершине?
- Нет, не самолюбие, а желание познать себя и свои возможности. А если самолюбие, то это совсем другая дорога.
 - Как определить, какая эта дорога? Не ошибиться?
- Это уж от тебя зависит: от степени твоего таланта и качества души.
- Качество души. Это что еще за сочетание?
- И все равно страдания обогащают и дают почву для творчества.
Музыканты, пожалуй, про меня бы и не вспомнили, если бы не Григорий Лобков – человек, всегда с потным носом, мясными ушами, по неведомым для меня причинам решивший, что я его близкий друг. Он размахивал в нашу сторону руками и пробирался сквозь людей, неминуемо приближаясь.
- Ба, Катерина! Какие люди в Голливуде! Сколько лет, сколько зим! Забросила друга! Как не стыдно! – и Лобков стал давить меня в своих объятиях, при этом ловко изворачиваясь и целуя меня поочерёдно то в одну щеку, то в другую. Музыканты посторонились. Я с надеждой повернулась к Станиславу, но вместо него обнаружила большегрудую женщину с высокой прической и желтыми зубами. Она не снимала улыбку и с подобострастным вожделением поверх голов вся была устремлена в сторону председателя, дававшего интервью журналистам. Кажется, это была его секретарша.
- Я себе места не нахожу, – продолжал Григорий. – Разве так поступают с друзьями? Теперь не отвертишься. Я угощаю. В кафе, в кафе…
- Спасибо, Гриша, я ничего не хочу.
- К чему стеснение? Сама не пойдешь, я тебя силой отнесу на руках.
Мне ничего не оставалось, как спуститься с ним в кафе. Надо отдать Григорию должное: он отличался от других людей. Это был настоящий человек-штамп. Он нескончаемым потоком мог рассказывать анекдоты, у него на любой случай было готово расхожее выражение. Причем чем банальнее, пошлее и зауряднее было это выражение, тем чаще Григорий его употреблял. Был у него и любимый поэт «правдоруб» - кажется, Арсеньев или Бартеньев. И вот в который раз, сидя в кафе за чашкой чая, с трудом сдерживая раздражение, я слушала его стихи:
 
«Чтоб не прервалась жизни нить,
Чтоб не накрыться медным тазом,
Мы пили, пьем и будем пить,
Наперекор любым указам!»

Григорий загоготал. Это была еще одна его особенность: он всегда, независимо от реакции окружающих, смеялся над своими высказываниями и шутками, словно впервые их слышал.
- А вот еще, вот:
«Женщины носят чулки и колготки
И равнодушны к проблемам культуры,
20 % из них – идиотки,
30 % - набитые дуры,
40 % из них – психопатки,
Это нам в сумме дает 90.
10 % имеем в остатке,
Да и из этих-то выбрать непросто».

Григорий снова загоготал.
(Как бездарно, глупо, не по существу…) Спасало меня одно: я старалась смотреть на него отстраненно, как на литературного персонажа и в этом случае, напротив, важными были все детали, и нельзя было ничего упустить. Это оправдывало мое общение с Григорием, и сразу он виделся мне несчастным и одиноким. Причем, несчастье это и одиночество были иного порядка, не как временное состояние, а как некая постоянная величина, равная самому Григорию и обусловленная его внутренним уродством, и, как следствие, выпадение из окружающего мира. С другой стороны, его можно было расценивать и как собирательный гротескный образ, когда особого рода привычки, заменяющие внутренний мир разным людям, нашли свое воплощение в одном человеке. И, конечно, запах, уходивший далеко за пределы личного пространства Лобкова, насыщенный, тошнотворный запах, преданный своему хозяину. Сумел Григорий подобрать по достоинству и туалетную воду, запах которой, в свою очередь, неминуемо скрещивался с запахом тела – и они боролись в невидимой схватке, создавая такую гремучую смесь, что могла она посоревноваться  по силе воздействия с любым продуктом распада.
- Эх, Катерина, жизнь состоит из мгновений, картина из небольших штрихов. Что и говорить? Лизе нужны были только деньги (речь в который раз шла о непродолжительных отношениях с какой-то девушкой). Кто не умеет прощать любимому человеку его мелкие недостатки, тот никогда не сможет насладиться его великими достоинствами. Меня должны принимать таким, какой я есть. И точка. В этом случае я всегда привожу в пример медаль – с одной стороны блестит, а с другой – нет. Мне везет во всем, кроме общения с девушками, но у меня есть синица в руках – это моя работа. Жаль только не всегда удается колымить. Не сколымил – неудачный день. (Этим и будут в конце жизни определяться полноценно прожитые дни Григория. Вот он, смысл жизни, – как много сколымил). А с Лизой, что? С ней все просто: жопа об жопу -  и разбежались.
При каждой встрече слушала я один и тот же набор фраз, оттого образ и мой интерес к нему быстро исчерпывали себя. Общение превращалось в благотворительность, которая не могла быть нескончаемой. Я начинала по-настоящему томиться.
- Ну вот, идет твой Станислав. Мне кажется, он меня недолюбливает.
- Как ты мог подумать, Гриша, он всех любит.
- Катя, ты что? Я тебя везде ищу. Все уже уходят на банкет. Ты пойдешь с нами как моя моральная поддержка.
Мы попрощались с Лобковым и пошли в гардероб.
- Ты зачем меня пригласил?
- Как? Чтобы ты оценила мои работы.
- Где ты был? Почему я вынуждена общаться с этим…Лобковым?
- Извини, извини. Я снова весь твой. Ты не поверишь! Заказчик мой пришел – все в силе. А еще, я с такой девушкой познакомился…

* * *
Все, возбужденные, шумели, торопили друг друга, заходя в винные магазины, никак не могли решить по сколько сбрасываться, а затем по темным закоулкам пробирались на квартиру к одной из поклонниц, где и должен был свершиться долгожданный банкет.
Квартира оказалась просторной, новой планировки, с огромной столовой, и все было бы хорошо, не окажись среди гостей Зины – подруги хозяйки – женщины в юбке до пяток, блестящей кофте, с яркими ногтями и вечно открытым ртом, извергающим хохот и крики. На фоне общего шума ее визгливый голос звучал с особым давлением: «Спасибо за творчество, дорогие мои мужики, какие же вы все талантливые. Я обожаю творческих людей. Вы такие милые. Давайте выпьем. Кто нальет мне еще водки?» И вот она уже сидит у кого-то на коленях.
На полу, не обращая внимания на всеобщий шум, сосредоточенно занимаясь конструктором, расположился мальчик.
- Как тебя зовут? – спросила я его.
- Петя.
- Петя, ты чей?
- Мамин.
Действительно, что за глупый вопрос? Конечно, он мамин. Он же не мог мне ответить: «Я сын Любовь Ивановны, той, что в очках с длинными губами».
Порядком захмелевшая Зина вышла курить – в комнате затрепетал свежий воздух, лилии у зеркала откликнулись тонким, возбуждающим ароматом, но Зина скоро вернулась и начала петь псевдонародные песни, лишь иногда прерываясь на фразу: «Ой, скозлила. Ой, простите, опять скозлила».
Я засела в угол в ожидании Станислава и обратилась к единственному спасению: бумаге и ручке, которая все никак не поддавалась, отвыкнув от тепла человеческой руки. За окном что-то глухо, монотонно загудело. Этот звук уже не раз возникал когда-то в детстве. Обычно окружающие его не слышат, а различаешь только ты, словно случайно попав на его волну. Вот и на этот раз я спросила: «Вы слышите в воздухе странный гул, нескончаемый звук, словно ползущий по всей вселенной?» Но мне не ответили. Я провалилась в иное пространство, где никто не мог меня воспринять, хотя я продолжала видеть людей, но их смех и голоса звучали, как в глубоком колодце, только еще дальше и глуше. Мне заложило уши, и только огромный бражник, пролетая мимо моей головы с правой стороны, довольно внятно прошелестел крыльями и устремился к желтой лампе, о которую начал биться с разлета, словно желая пронзить ее в своем нескончаемом заколдованном поединке. Лампа не поддавалась. Он разочарованно отдыхал какое-то время, но затем вновь с завидной настойчивостью летел сразить своего врага. Хозяйка квартиры, заметив мое отсутствующее состояние, увела меня в другую комнату к компьютеру показать стихи своего друга – ди-джея. Читая стихи, отмечала я их спонтанность и подростковое томление. Зачастую, возникало ощущение, что многие из них появились без ведомых на то причин, но встречались и удачные места:
«И какая-то дикая кошка
Темным пятном.
Девочка моя,
Добеги до истины
И потом откажись от нее»…

От обращения «девочка моя» повеяло туманной любовью в какой-то сомнительной квартире, где часто встречаются опустившиеся интеллектуалы и пьяные музыканты. «Пудра серых облаков» перекликнулась с Набоковым
Я читала и писала! Его стихи поглощали мои...
        «И в такие дни, их много,
Как нарочно,
Как неудачи,
В которых я бы мог обвинить кого угодно,
Даже тебя.
Но...
Тебя нет,
Ни в крошечном сегодня,
Ни в огромном завтра...»
Я закончила писать. Мне стало легче. Тоска, печаль моя материализовалась, оторвалась от меня и зажила своей жизнью. О, будь благословенно творчество.
* * *
        - Ты чем здесь занимаешься? Опять стихи? Что ты там написала? Читай.
- Станислав, пойдем отсюда!
- Сначала читай, а потом пойдем!
- Это о любви.
- Я даже знаю о ком. Читай, я слушаю.
- Белый стих.
- Давай, давай...


Летом, томная от жары,
из сада заходила в дом.
Ты вдыхал меня, смородину,
свежесть простыни, и мы задыхались в истоме.
Синий виноград лез к нам в окна
и не давал любопытствовать солнцу.
А мы на полу, на столе разливали счастье, покой в нашем доме.
Я, не способная к злу, когда ты спал,
Тихо молилась. Видела
Бога, ангелов и осу,
                мешавшую диалогу с небом и
                лизать с пальцев мед.
                И мной сваренный компот
                пить тебе она тоже мешала.
 
Господи, если я грешна, накажи.
Но его сохрани.
Помоги ему во всем,
Сделай его грехи моими.
Пусть я одна…
Ты же сам видишь, какой он.
Я люблю тебя, но он, он… Господи!

А потом мы тонули в дожде, и лес
шумел, как безумный.
И в мокрой одежде сплетались,
и поцелуй наших душ был бесконечен.
Мы грелись в нашем теплом доме.
Ты читал стихи, а я тихо плакала в ладошки.
Ты, видя мои слезы, тоже плакал, но по-другому,
по-мужски: больше душой.
НО вдруг в какой-то момент
                все изменилось: появился резкий запах сигарет,
                глаза с иглами ненависти, хлопанье дверью и
чужое женское молчание в телефонной трубке.
Я тогда надолго заболела,
кажется, на полгода.
А плакать и вовсе не могла.
Сейчас здесь даже часы не идут.
Я пью вторую кружку чая из трав.
 В нем много лета, но больше моих слез.
В нем есть еще бессмертник,
Но это в чае, а в жизни бессмертия нет.

   Господи, если я грешна, накажи.
Но его сохрани.
Помоги ему во всем,
Сделай его грехи моими.
Пусть я одна…

 - Слушай. Это замечательно! 
 - Мне нравится тебе читать стихи.
         - Правда, правда. Может быть только «иглы ненависти» - как-то…можно еще поискать. Все остальное просто больше. В твоем белом стихе есть даже что-то восточное. Думаю, ты сама не осознаешь, что написала. И о ком? Кто бы мог подумать? Этот, извини меня,… не понимаю…неужели, так любишь?
- Станислав!..
- Мне кажется, он обреченный человек. Он – это твоя тяга к слабому, твое больное бессознательное, твои кошмары и комплексы, извращение, если хочешь. А ты извращенка, это однозначно, полюбить безумца, разрушителя.–
- Что он разрушает?
- Себя, в первую очередь, себя. Хотя, извращение тебе необходимо как подпитка для творческой энергии. Я знаю это по себе. Эта изысканность ума, или опять-таки извращение ума. Вот видишь, мы с тобой похожи, потому я и могу тебя оценить, а он не может. Он зациклен только на своем падении.
- Откуда ты знаешь?
- Такое всегда видно. Поверь мне, он долго не проживет. Забудь его.
- Я не могу его забыть.
- Когда-нибудь забудешь, встретишь другого.
- Я? Другого? Это невозможно. Никакого другого не будет.
Станислав засмеялся:
- Так уж не будет?
- Знаешь что? Принеси лучше выпить, - сказала я.

* * *
Станислав принес вино, сыр и шоколад. Мы пили и говорили. Невесомое чувство вневременья приносило мне радость и покой. Голоса из соседней комнаты, крики Зины становились все роднее и вызывали желание примкнуть к общему веселью, больше их узнать и всем все объяснить.
В столовой царил хаос: кто-то плакал - его утешали, другой затягивал песню, третий, озаботившись природой власти, стучал кулаком по столу. Зина публично целовалась с одним из «творцов», которого еще в начале вечера обозначила: «О, да это же мой типаж». Человек в костюме и галстуке, стоя у стола, требовал тишины:
- Господа, господа. Позвольте. Я хочу выпить за организатора выставки, досточтимого нашего председателя – Богдана Бражкина. Скажем спасибо Богдану Ивановичу, что он собирает нас вместе. Проводит такие вот замечательные акции…
- Да, - пытаясь встать, выкрикивал пьяный Станислав, - это вам, уважаемые фотохудожники, не в тапки срать. Тут некоторые появляются так вот…думают, мы позволим им пенку с говна снимать. Не тут-то было. Всех вас насквозь вижу…
Никто не понимал, на кого намекает Станислав, но все, кто откровенно, кто не выказывая, давно испытывали неприязнь к Станиславу за его пьяную невнятность, за его излюбленную неприятную тему, за его яркие работы. Преодолевая вязкий воздух, ко мне проникла мысль, что пора уходить.

* * *
- О, Катя, наконец-то, я снова встретил вас, – перехватил меня на пути к свободе фотограф Иван. -  Вы божественны! Вы мне нравитесь вся. Вся.
- Раз я вам нравлюсь, надо думать, что вся.
- Вы так красивы! Ваши жесты, ваш взгляд. Я просто поклоняюсь вам. О Божество! Кто создал вас такою?
- Я не отношусь к вашим словам всерьез, но не буду скрывать, мне приятны они. Женщина во мне побеждает.
- Вы еще и умна. Я знал! О, я не стою того, чтобы рядом с вами дышать одним воздухом.
- Что вы, Иван? Вы также талантливы, умны и обаятельны. Вы пьете вино без меры и склонны к речам высокопарным, но ведь это такая мелочь в сравнении со всем существованием человечества. Поговорим лучше об искусстве.
- Об искусстве в себе или о себе в искусстве?
- Конечно, о себе в искусстве, что нам Станиславский?
- Да, мы говорим с вами на одном языке.
- Язык наш несложен, чтоб им владеть.
- Я восхищен! Сегодня мне хочется говорить только о вас. Помните, год назад я на глазах у всего Союза стоял перед вами на коленях. Так вот, ничего не изменилось. Я опять у ваших ног.
- Почти как Мизгирь перед Снегуркой: «Я пред девчонкой на коленях».
- Ты образованна, я так и думал.
- Я помню ваши колени, но после весь этот год вы, встречая меня на улицах города, делали вид, что не знакомы со мной.
- О, да, это правда, но я был смущен, я думал, вы презираете меня…
- За что?
- Не знаю сам.
- Что вы теперь от меня хотите?
 - Хочу знать, что у меня есть шанс.
- Я дам вам шанс. Я полюблю вас, а потом вы вдруг исчезните, решив, что я презираю вас. Я не могу так рисковать.
- О, не будьте так жестоки. Дайте мне шанс.
- Не сегодня, Иван.
 - Когда же?
- Когда мы случайно встретимся вновь на улице города.

* * *
Мы долго обувались в прихожей. Вокруг нас толпились провожавшие и уходившие. Я со всеми обнималась на прощание и пробиралась на лестничную площадку, где один из куривших фотографов, обхватив меня за талию, потянул к себе:
- Екатерина, вы прекрасны, вы обворожительны! Будьте сегодня моей.
Все вертелось, я глупо засмеялась и, кажется, готова была даже остаться.
- У вас такой прекрасный ротик. Можно его поцеловать, – продолжал Александр.
- Но если совсем немного, - согласилась я.
Он успел прильнуть к моему рту, но Станислав, качаясь, хлопнул его по плечу и разъединил нас:
- Нет, дружище, в другой раз. Сегодня она уходит со мной.
- Станислав, будь осторожен, она колдунья, - ответил ему Александр.
Я оступилась, но не упала. Опять засмеялась. Меня подхватил другой фотограф:
- Может и мне попытать счастье? Могу и я вас поцеловать?
- Вы можете поцеловать меня только в лоб.
- Почему в лоб?
- Потому что вы похожи на священника.
Я в очередной раз засмеялась.
- Вы шутница, Катя!
- О, я такая шутница!
Произнося последнюю фразу, я случайно подняла голову и увидела на проходной лестничной площадке у окна моего молчаливого фотографа. Он смотрел на меня, не отрываясь, и курил, пребывая в грустной задумчивости. В одно мгновение я ощутила, как трезвею и как горячая волна стыда прошлась по моему телу и коснулась кончиков волос. От невозможности объяснить ему, что, то, как я вела себя, чуждо моей природе, я решила тут же выбежать из подъезда и спрятаться за телефонной будкой на другой стороне дороги.
Через какое-то время меня вышли искать, я услышала крики Станислава, Александра, кого-то еще…
Когда Станислав оказался поблизости, я стала шепотом звать его:
- Станислав, Станислав, я здесь. Никому не говори.
Все, что было после, я не помню. Помню только, как в своей квартире в коридоре прощаюсь со Станиславом, он хочет остаться, но я непреклонна. Ищу в темноте кровать, которая оказывается особенно мягкой. Никак не решаюсь надолго закрыть глаза, так как только я их закрываю, меня сразу начинает кружить на бешеной карусели в спиралеобразном пространстве, но после нескольких попыток сопротивления я сдаюсь и улетаю в сон.

* * *
«Алексей давно жил в постоянной борьбе со своим отвращением к старости матери. Запах. Неопрятность. Стремительное, но бесконечное движение к смерти. Это полуживое состояние. Этот неподвластный темпо-ритм. Несоответствие, несовпадение с окружающим. Раздражала любая мелочь: вот она срыгнула, выпустила воздух после еды с огромным характерным звуком, а вот она пьет чай, как бы хлебая, низко наклоняясь над кружкой, зачерпывает ложкой и ссасывает с нее жидкость. Смешанный запах несвежих продуктов и немытого тела еще долгое время оставался везде, с чем она соприкасалась: полежала ли на подушке, посидела ли в кресле…
Она могла часами сидеть и раскачиваться, глядя в одну точку, и эта поза, выражение лица раздражали. Особенно раздражало стремление во всем участвовать:
- Алеша, Алеша, мне не нравится твоя шапка. Алеша, слышишь? Тебе в ней холодно, – кричала она из спальни, растягивая слова. – Кто к тебе заходил? Я слышала голоса. Никого не пускай. Кто это был? Алеша, сейчас очень опасно…
Разговор о шапке или о неизвестном пришельце мог затянуться на несколько дней. Это словно была уже не его мать, словно произошла чудовищная подмена. Он стыдился своего неблагородного отношения к старости, стыдился, что не справляется со своей то и дело подкатывающей неприязнью. Взывал к своему чувству благодарности, но оно молчало. Физическая и умственная слабость его матери все больше приводили к  изменениям в ней, к обострению инстинктов, вытеснявших мелкие бытовые мысли и заполнявших ее мир растущим страхом за свою жизнь  и имущество. Постоянно пропадали деньги, постоянно кто-то заглядывал в окно, стучал в дверь, когда не было Алексея, открывал эту дверь своим ключом и ходил по комнатам. Тогда Мария Федоровна начинала кричать: «Кто? Кто там? Чего вы хотите?» Она по-настоящему страдала от своего страшного преследователя. Звонила в милицию, требовала участкового. Длящийся ужас не оставлял ее в покое. Все это вечерами выслушивал Алексей со всеми подробностями и предположениями, быстро переходившими в уверенность.
Он устал. Всякий раз, возвращаясь с работы, он заставлял себя идти домой. Но однажды все изменилось.
Он встретил ее случайно, когда покупал кефир для матери в магазине соседнего дома. Это было настоящее чудо: она была такая живая, так непринужденно смеялась на слова своего собеседника, была таким воплощением контраста всей теперешней жизни Алексея, что ему на мгновение показалось, что он теряет сознание от нахлынувшего счастья, но тут же на смену радости пришел страх, что если сейчас она заметит его, увидит его старое пальто с короткими рукавами, почувствует запах (а он не мог не пропитаться запахом своей матери), то непременно испытает к нему отвращение.
Стараясь быть незамеченным, Алексей проследовал к выходу и как можно быстрее направился домой. Оказавшись дома, он плакал на кухне, заедая чай колбасным сыром. Беспросветное существование и одиночество раскрывались перед ним в полном своём объеме.
- Алеша, это ты? Почему так поздно? Ты поел? Ты купил мне кефир? – раздавались крики, свидетельствующие о том, что все-таки там, в дальней темной комнате кто-то продолжает жить, и этот кто-то - единственный человек, который нуждается в нем – его мать. Чем больше он слушал ее голос, тем больше наполняло его иное светлое чувство – раскаяние. Чувство это было неподдельным, оттого и приносило освобождение и возвышало Алексея в собственных глазах:
«Моя бедная, бедная мать. Ведь я давно отношусь к ней как к неживому предмету, не имеющему права на свои мысли и желания. Как же это? Я так любил ее в детстве! Где та удивительная женщина, мой идеал? И разве не она одаривала меня нежностью и любовью? Разве не она столько заботы, столько часов своей жизни отдала мне? И как же произошло мое падение? Что стало с моей душой?».
Алексей зашел в комнату к матери и увидел, что она задремала. Ослабевший мозг ее отдыхал…
С того дня Алексей стал замечать, что ему теперь легче ухаживать за матерью, он стал позволять себе иногда просто приходить в ее комнату и рассказывать ей о каких-либо событиях уходящего дня. Но главное, жизнь его наполнилась мечтами о девушке из магазина. В воображении своем он говорил с ней и днем и ночью, и она понимала его. В реальности же он так боялся оскорбить ее своим приближением, что позволял себе наблюдать за ней лишь издалека. К счастью, ему удалось проследить, где она живет. В следующий раз он случайно узнал ее имя, когда соседка отвечала ей: «Здравствуй, Тамара».
Тамара – грузинская царица».
Раздался звонок.

* * *
На пороге стоял Станислав:
- Не знаю, каким образом это получилось, но я ночевал в твоей квартире, а ты, по всей видимости, в моей. Можно пройти? Я все-таки здесь живу.
- Конечно, проходи.
- Ну как ты тут у меня? Выспалась?
- Кефир, Тамара, колбасный сыр…Мне снилась такая гадость, что-то вроде советской повести из роман-газеты.
- Тебе все твои произведения снятся?
- Да, только в сером свете.
- Ну, милая моя, что ты хотела после такого количества выпитого, чтобы тебе пасфиры с вином и оливковым маслом приснились. Твое жилье, кстати, совсем не пригодно для сегодняшнего утра. Я не нашел в нем даже маленького глотка водки. Хотя бы пива. Как так можно? А еще в такую рань меня разбудил телефон. Какой-то мужчина.
- Мужчина? Кто? Когда звонил?
- Да нет, не волнуйся, - усмехнулся Станислав. – Кажется, это был Бахтин. Точно Бахтин.
* * *
- Катя, умоляю, приезжай! Прошу, как никогда!
- Андрей, я плохо себя чувствую. Мне еще в университет нужно. Давай завтра.
- Зачем? Завтра не надо. Сегодня.
- Что у тебя случилось?
- Лера позвонила. Хочет приехать…Что-то забрать. И сказала…меня увидеть. Мне нельзя с ней сейчас общаться наедине.
- Андрей, ты меня ставишь в неудобное положение.
- Ты придешь словно случайно. Мне это необходимо. В конце концов, это моя просьба. Ты можешь понять?
- Хорошо. Во сколько?
- Давай вечером, в восемь. Я позвоню ей, перенесу на вечер.
- Я приеду, только успокойся.
- Не задерживайся.
- Хорошо, хорошо. Пока.
Я решила приготовить завтрак: выжать морковный сок и сварить овсянку. В это время снова зазвонил телефон.
- Катя?
- Да.
- Привет, это Лола. Узнала?
- Да. Здравствуй.
- Я ненадолго. Ты же там общаешься с этим, как его…со Станиславом? Так вот, передай ему, что я больше не хочу его видеть.
- Лола, может, ты сама ему это скажешь?
- Он ужасный человек! Я никогда, никогда ему больше не позвоню. Ты знаешь, что он постоянно выставляет меня тыквой.
- Кем?
- Тыквой. Мне это надоело. Он думает, что самый умный. Если так будет дальше продолжаться, я отлучу его от тела.
- Отчего отлучишь? От тела?
- Да, да от тела. Что может быть страшнее для мужчины?
- Думаю, ты лучше меня в этом разбираешься.
- Я-то? Безусловно, лучше. Ты вон постоянно одна. Тем не менее, Станислав с тобой часто общается и говорит о тебе часто. Ты не думай, я не ревную. Ты не в его вкусе. Станислав любит эффектных женщин.
- Ага. Понятно.
- Только не обижайся.
- Ну что ты! Я не обижаюсь.
- А еще он постоянно пытается меня унизить: то у меня коленки не такой формы, то у меня не идеальные пропорции, а это портит его вкус. Он меня выбешивает. Представь себе, я купила дорогую терракотовую кофточку, надела, спрашиваю его: «Ну как я?» А он мне, знаешь что?: «Ужасно! У тебя грудь отвисшая. Тебе нельзя без лифчика ходить». Это все границы перешло. Хам! У меня отвисшая грудь! Его, видите ли, раздражает мое внимание к своей внешности, а я не виновата, что красива (она сделала паузу). Просто он бесится, что на меня мужики засматриваются. А три дня назад, представь себе, я должна была познакомить его со своими родственниками. Они давно просили, а он все не мог соизволить. Я волновалась, готовилась. Мама накрыла на стол. Станислав не опоздал, был прилично одет. Я их познакомила, мы сели ужинать, но тут дядя спросил: «А чем вы зарабатываете на жизнь?» Собственно, что он такого спросил? На его месте любой бы задал этот вопрос. Но мой благоверный как  вскочил, как начал, и его понесло, понесло: «Я чем зарабатываю? А вы? И сколько? Пожалуй, важнее сколько, не правда ли? А то может быть, вы мне еще и не подходите в качестве будущего родственника. Да в этом ли суть, уважаемый дядя? Кто ты? Зачем ты? – Вот что надо спрашивать. Я вам хочу поведать про одну мою знакомую, образованную, умную женщину, почитательницу Пруста. Имея на руках мать пенсионерку и брата инвалида, зарабатывает она на жизнь тем, что убирает общественный туалет в нашем дачном поселке. Выполняя эту работу, она часто негодует, а то и клянет тех, кто проносит свое богатство мимо отверстия, которое, заметим, диаметром не с куриное яйцо, а напротив, довольно удобного размера, отработанного многовековым эмпирическим путем. В то же время человеческие экскременты – ее «хлеб» и, соответственно, она должна ценить их. Если люди прекратят свои каждодневные испражнения, она останется без работы. Надо признаться, после знакомства с ней я стараюсь не промахиваться, дабы и раньше стремился уважать чужой труд. А вы, дядя, всегда попадаете в дырку?»
Что тут началось! Дядя вспыхнул, закричал: «С какой стати? Такие вопросы? В нашей семье никто никогда не убирал общественные туалеты».
 «А зря, - сказал Станислав. – Вам бы это пошло на пользу».
Сама понимаешь, после такого Станислава выгнали. Я была в бешенстве. Мне хотелось ему все волосы выдрать. Я догнала его на улице, кричала, что он идиот, так как только идиот может делать и говорить, что ему вздумается, не считаясь с ситуацией и людьми, сказала ему так же, что он меня позорит. На что он ответил, что это я его позор и величайшее падение. Пожалуйста, все-таки передай ему, чтобы он больше на отношения со мной не рассчитывал, и что я ищу себе другого, куда более обеспеченного, ответственного, знающего цену женской красоте, и который не будет рассказывать дурацкие истории.
- Лола, я все ему передам.

* * *
Я и раньше задавала Станиславу вопрос, что его может связывать с Лолой. Обычно он пространно начинал рассуждать о неких аспектах…
Интерес к каким таким аспектам может оправдать несоответствие? – тогда спрашивала я.

* * *
«…первородный грех, вина, лежащая на всем роде человеческом вследствие согрешения прародителей человечества Адама и Евы. Любому человеку вменяется неискоренимая вина или прирожденная склонность к Греху».
Что это - склонность к Греху? Что происходит с ребенком, когда он убегает в неизвестное, ломает, рвет, бьет маму, давит жука? Почему он так плачет, когда пресекаются его «недопустимые» действия? Почему он пытается повторить их вновь, испытывая рамки дозволенного?
Если лишить человека «склонности к Греху», что останется от него? Превратится он в бабочку или цветок? Какие взаимодействия возникнут между людьми? Кому это будет нужно? Массовая атараксия поглотит людей, ослепляя мир светом. Все предадутся любви и «непредвзятым размышлениям», но о чем будут эти размышления, какова цена будет той любви без преодоления, страха, стыда и раскаяния. Ведь не одна любовь правит миром. Любовь – лишь часть безбрежного океана человеческой души. Любовь – как идеал, как конечная цель или любовь как первоначальное и единственное?..
«Прирожденная склонность к греху» - как диагноз, как тяжкая болезнь, но ведь то и есть человек – прекрасное творение – многолик, многообразен. Степень этой склонности значительно разнится: что у одного вызывает глубочайшие страдания, то для другого лишь забава. Греховная шкала субъективна и не всегда постоянна. И как сладок порой грех, как тяжела борьба с ним, - работа души и рассудка. Свершившийся, он становится испытанием не только для самого человека, но и для тех, кто окружает его: простить, понять или отречься навсегда. Убери грех, и что тогда станет делать человек с самим собой? Что станет познавать? Внутреннее пространство его уже не будет бесконечным, непредсказуемым и неизвестным. Безмятежность заполнит его. Помимо склонности к греху исчезнет и склонность к покаянию – чудесному исцелению и великой радости очищения…»
Я услышала, как городская башня с часами, словно огромная шкатулка, стала издавать мелодичные звуки. Часы в маленькой душной столовой университета показывали девятнадцать тридцать три. В углу у окна сидел рыжий человек. Он набрал себе и первое, и второе, и третье. На шее у него был шарф, который он, несмотря на духоту, постоянно поправлял и прикрывал им горло. Вязаную бордовую шапку, походившую по высоте на цилиндр, он так и не снял. Рыжий человек громко зачерпывал ложкой суп, нес его ко рту, поддерживая кусочком хлеба, но все равно разливал часть жидкости на стол.
Рядом на полу стояли три хозяйственных сумки внушительного размера, из которых торчали мешочки, платочки и то и дело доставалась дополнительная еда: вареное яйцо, плавленый сырок, сарделька… На соседнем стуле лежала местная газета. Я допивала чай, но и рыжий человек как-то быстро управился с продуктами питания и начал собираться. Проходя мимо меня с подносом, он зацепился за стул и уронил алюминиевую ложку, которую мне пришлось поднимать. Увидев меня, рыжий человек просиял и тут же сел за мой столик.
- А! Чаек с лимоном попиваете. Да всё письмецом балуетесь!
- В каком смысле?    
Он ехидно засмеялся:
 - Не принимайте близко к сердцу. У меня сегодня игривое настроение. Кровь чую.
- Что-о-о?
- Да так, знаете ли, страстишки. А что вы думаете? Все мы смотрим в лицо смерти, но кто-то еще туманно, а кто-то уже ясно видит ее черты. А к вам я давно с большим пиететом отношусь. Все так на вас поглядываю.
Бред, какой бред,- подумала я. – И к Бахтину опаздываю.
- Не волнуйтесь, Катя, успеете. Туда уже нельзя опоздать, - вдруг произнес рыжий человек.
- Откуда вы знаете, куда мне нужно? И разве мы знакомы? – возмутилась я.
- А разве нет? Измагилов Агав Авдонович, прошу любить и жаловать.
- Измагилов?
- А что вас удивляет? Самая обычная фамилия.
- Нет, ничего. Извините, мне надо идти.
- Идите, только что это изменит?

* * *
На остановку бежала я с неприятным ощущением после общения с рыжим человеком. Не сумасшедший ли он? И какую кровь он имел в виду? Неужели я сегодня попаду под машину?


* * *
- Ты опоздала, Птаха уже здесь, - процедил Андрей, впуская меня в квартиру.
 Я прошла в его комнату. На старом узком кресле сидела Лера, скрестив руки у себя на коленях, и смотрела в пол. Казалось, она замерла навек и ничто не сможет вывести ее из глубокой задумчивости. Волосы, собранные необычным узлом в хвост, свисали через левое плечо. Плавные линии ее тела, ее рук и ног, линии ее вязаного шоколадного цвета платья с редкими вкраплениями золотой нити так изысканно и органично вплетались в интерьер, что комната уже не смотрелась столь вызывающе ужасной. Необъяснимо красота Леры распространялась и на окружающие предметы.
Я уже собралась выйти, но она подняла голову и, будто не сразу узнавая меня, произнесла:
- Катя?
- Здравствуй, Лера. А я вот решила к Андрею в гости зайти. Как твои дела?
- Как мои дела? Не знаю. Кажется, очень плохо.
- У тебя что-то произошло?
- Нет, ничего не произошло.
Мы помолчали. В это время зашел Андрей, поправил покрывало на кровати, положил пульт рядом с телевизором и опять пошел к выходу.
- Андрей, может, ты все-таки посидишь с нами? – спросила я.
- Да, да, сейчас, - пробормотал он и исчез за дверью.
- Вот видишь, даже Андрей меня боится. Даже он, мой самый родной… Я так люблю его, так хочу, чтобы он был счастлив, но при этом мое присутствие доставляет ему боль. Все  так жестоко сложилось для меня. Не могу понять, что я сделала не так.
Хотя, что тут понимать? Я просто невыносимый человек. Я изначально и навсегда неблагополучна, что обусловлено моим рождением и детством.
Всем от меня плохо. Андрей, он больше не любит меня. Не глупо ли страдать, если я сама в этом виновата.
- В чем ты виновата? Что ты сделала?
- Не знаю, не знаю, но я невозможна. Кто меня сотворил? Зачем я такая? Быть мной нестерпимо, и это никто не может понять, потому что все иные… Андрей отвернулся от меня, но я не виню его. У него работает инстинкт самосохранения.
Примерно месяц назад произошел один случай. Мы ссорились, долго выясняли что-то, Андрей меня совершенно не понимал и продолжал доказывать свою правоту. Я вдруг испытала к нему сильнейшую ненависть и в яростном порыве ударила его, ногой в ребро. Он замолчал, пронзительно посмотрел на меня и только спросил: «Зачем ты так?». Злость моя сразу исчезла. Я осознала, что сделала ему больно, и меня захлестнули жалость и нежность. Я и теперь помню его взгляд: в нем была грусть, безнадежность. Тогда он вышел из комнаты, а я осталась на том же месте. О, лучше бы он ударил в ответ. Меня мучило раскаяние: я творю непоправимое, любовь его ко мне уменьшаю, теряю самое дорогое, делаю больно человеку, счастье которого во стократ важнее для меня собственного счастья.
Мы слишком далеко зашли. Кто мучает себя, обязательно будет мучить и другого. Особенно того, с кем стерта грань различия, кого отождествляешь с собой.
Любовь моя столь сильна, что я не могу злиться на него за то, что он отворачивается от меня. Наоборот, мне кажется, что все, что он делает правильно. Так вершится моя судьба. Я не в силах сопротивляться и возмущаться. С другой стороны, ведь он столько раз говорил, что я вся его жизнь, что он не может без меня, что так будет всегда. Зачем? Зачем он так говорил?
Во время наших расставаний мое чувство к Андрею росло и крепло. Я, сильно страдая, понимала, что не могу без него существовать и с новой силой отдавалась во власть любви после примирения. Он же, страдая, пытался избавиться от своего чувства. Любовь его сокращалась. В этом различие нашей природы.
- Это ты так думаешь, но мы не можем знать, что испытывает Андрей.
- Я вижу.
- Жизнь состоит не только из любви.
- А из чего еще?
- Я имею ввиду, что любить можно не только мужчину. Ты женщина, у тебя будут дети…
- Дети без любви к мужчине? Зачем? Разве дети не должны стать результатом любви, ее продолжением, ее частью? В противном случае появление ребенка может оказаться очередным кошмаром. 
- Почему?
- Люди даже не задумываются, что основания для рождения ребенка зачастую безнравственны, так как не любовь главная причина, а, например, социальное представление, что все должны иметь детей, или собственное Я человека: быть как все, оправдать существование, «оставить след». Но ведь ребенок это уже совсем другой человек, а мы лишь то, с помощью чего он появляется на свет. Зато я, родив, без настоящей любви к мужчине буду все свои чувства переносить на ребёнка, обреку себя на вечную зависимость. Зависимость, которая будет нужна ему лишь до определенного момента. Смогу ли я не навредить ему? Имею ли я право? Я его, неродившегося, уже настолько сильно люблю, что не хочу обрекать на муки, сопутствующие жизни. Это страшный эгоизм – родить, наполнить заботой о нем свою жизнь, а он сам должен будет… все равно сам. Как бы я не была близка, я не смогу защитить его, уберечь. Сколько ему придется излить слез, разрешить, преодолеть, попасть в паутину общественных стереотипов, жить под копирку многовекового устоявшегося быта, быть в подчинении этого быта, любой отход от которого причиняет страдания и жестоко карается толпой.
- Разве он не может быть счастлив?
- Разве я счастлива? Мое трагическое мироощущение, унаследованное от отца, вдруг оно передастся и ему, вдруг он хоть раз испытает то, что испытываю я. Словно ты и не принадлежишь себе, боишься себя. Любая мелочь может угнетать, и с людьми мне часто тяжело. Настоящее непереносимо, прошлое печально. Бывает, я не сдержусь, наговорю кому-нибудь что-нибудь резкое и даже права я если, потом думаю, думаю, не могу переключиться и освободиться. Живу в напряжении от осознания своей неуправляемости.  А мать я какая буду? Обрекать на общение со мной неповинного ребенка? Я ни для чего не гожусь. Меня словно что-то поедает изнутри.
- Разве твой талант не помогает тебе?
- Если он и есть у меня, то сила его и разрушает. Иногда мне кажется, он больше моих возможностей. Мне не всегда хватает средств и условий для его выражения. Когда таланту нет выхода, он губит тело, чтобы освободиться.
- Что говорит твой педагог по специальности?
- Иннокентий Павлович считает, что у меня вокальная психосоматика и что я легко вхожу в экзальтированное состояние, а это хорошо для певицы. Только выхожу я из него с трудом.
-  Ты не знаешь, как тебя изменит рождение ребенка, какую радость он тебе принесет.
- Может быть. Зато я слишком хорошо помню свое детство, точнее определенные моменты из него.
Мне еще не было года, когда мама отдала меня в ясли, где дети пребывали и днем, и ночью без родителей. Позже я часто жила в специализированных санаториях, а когда пришло время идти в школу, меня определили в интернат.
Я жила в постоянной мольбе, поиске, ожидании мамы. Я ждала ее каждую минуту. Я так нуждалась в ней, но она всегда уходила.
Помню очередное ее посещение: мне четыре года, я стою у железного                забора на территории санатория, сзади меня крики играющих детей, а я смотрю сквозь прутья на удаляющуюся спину матери, и из глаз моих слезы неудержимо вытесняют друг друга. В руках я крепко сжимаю прозрачный пакетик с конфетами «тузик» и «красная шапочка», который она наспех сунула мне. Мама удаляется, оглядывается, машет рукой, виновато ободрительно улыбаясь, и снова удаляется. А я просунула руку с конфетами сквозь забор, тяну их ей и только губами произношу: «мама, мама…». Боюсь кричать, боюсь, что тогда она уйдет еще быстрее. Хочу вернуть конфеты. Мне кажется, что если я откажусь от конфет, она передумает и заберет меня. Но вот мама скрылась, и я больше не вижу ее, но продолжаю стоять и смотреть, еще надеясь. Так простояла я до самого вечера, пока не закончилась прогулка и нас всех не отвели на ужин.
Ярко помню еще один день. После завтрака нас в очередной раз коротко подстригли. Я снова стала похожа на мальчика и теперь, проходя мимо зеркала, старалась не смотреть на свое отражение. Воспитательница усадила всех детей на стульчики в полукруг, и мы стали разучивать современную тогда песню «Люби меня, мой милый. Я все тебе отдам». Мне было грустно, песня, мотив которой неотвязно преследует тебя долгое время, меня не трогала, но воспитательница, кажется, упивалась ею и очень сердилась, если мы путали слова. Вдруг открылась входная дверь, и мы услышали шум и крики, и увидели, как трое: мужчина, женщина и наша вторая воспитательница силой затаскивают в группу девочку. На ней было надето ажурное песочного цвета платье, длинные вьющиеся волосы были распущены. Сама она билась, как обезумевшая, вырывалась, кричала, выла, рыдала: «Мамочка, не надо. Мамочка, умоляю…Что я сделала? Прости меня, я буду хорошей». Она хватала их за ноги, висла на одежде: «Не оставляйте меня здесь. Я хочу домой. Не оставляйте…». Она производила впечатление сумасшедшей. Сцена эта напугала меня, настолько яростна была ее мольба. Но прошло время, ее подстригли, и она слилась вместе с нами, тихо плачущими по ночам.
К моменту, как я попала в интернат, я так и не привыкла, что меня отдают чужим людям. Напротив, чувство сиротства, лишавшее корней и влекущее слабость жизни, обострялось.
Мама приходила все реже. Она уставала, у нее было много работы. Но однажды после моих слез и упрашиваний она первый раз за четыре месяца согласилась взять меня домой на одну ночь. Радость переполняла меня, спасение было близко.  Я собралась за секунды, и мы уже были в холле, уже открывали тяжелую входную дверь, как случайно из длинного коридора показалась старшая воспитательница:
- Добрый вечер. Куда это вы так поздно?
- Мне разрешили взять ее на ночь.
- Как? Кто разрешил? Ни в коем случае! Вы промотаете ребенка! Она не выспится! Это безответственно! Я категорически запрещаю!
Ужас сковал меня. Я не могла вымолвить ни слова.
 Горячая большая рука захватила мою холодеющую ладонь в каменное объятие, и непреклонное движение огромного тела, устремившись в пугающую темноту, потянуло меня за собой.
- Мама, мама! – закричала я, уже захлебываясь слезами. – Мама, помоги мне.
- Немедленно уходите, - со злостью крикнула старшая воспитательница моей матери. - Видите, до чего вы доводите ситуацию?
Мать моя послушно исчезла за дверью. Я закричала еще сильней.
Меня ругали, обещали наказать за плохое поведение, отнесли в общую комнату и заставили выпить какие-то таблетки.
Ночью я не спала, не хватало воздуха. Мне казалось, что я больше не увижу маму, было страшно и одиноко. Я не хотела жить дальше. Под утро со мной вновь случилась истерика, поднялась высокая температура, и меня отправили в изолятор, где пробыла я три недели.
- Лера, это все часть твоей жизни, надо принять ее и начать жить по-другому.
- Было  по-другому. В Андрее я обрела силу. А потом…все стало, как с моей матерью. Теперь мне как тогда в детстве, даже хуже.
- Силу надо обретать в себе.
- Я не знаю, на что в себе опереться. Меня словно нет, я вся – любовь к Андрею, а он не хочет этой любви. Значит, я должна ее уничтожить, чтобы она ему не мешала. Чтобы я ему не мешала.
- Тебе сейчас плохо, но ведь это пройдет. Все проходит.
- О, если бы ты знала, что я чувствую. Это страшнее скуки, апатии и депрессии. Это – состояние-действие, и оно требует: «Убей себя, убей, и все закончится. Прекратятся мучения». И ты мечешься, не находишь себе места. Отчаяние переполняет и разрывает… Всякая мысль доставляет страдание, так как направление у этих мыслей одно – все кончено и никогда уже не будет иначе. Чувство безысходности и угнетенности соревнуются в своей власти.
- Ты говоришь страшные вещи. Даже произносить такое… Тебе необходимо отвлечься, переключиться.
- Ничто не может отвлечь меня. Я потеряла самое дорогое – его любовь. Не в моих силах вернуть ее. Узнав, что возможно иначе жить, узнав любовь, я уже не могу без нее существовать, не могу, как раньше.
- Многие переживают несчастливую любовь. Со временем успокаиваются и забывают.
- Со мной не так. Я погибала, и тут явилось счастье любви и стало моим спасением. Я поверила, что может быть по-другому, и тогда все оборвалось.
Лера говорила так, словно она устала. Я видела, что со мной она была лишь частично, мысли ее витали далеко за пределами комнаты. Телесно она была еще здесь, но взгляд отражал потусторонность.
- Знаю, уныние страшный грех, но оно сильнее меня, оно словно и есть я.
- Так нельзя, надо что-то делать, искать выход. Разве человек создан не для радости? А дарить радость? Какое наслаждение! Ведь ты поёшь. У тебя есть возможность, хотя возможность есть у всех. Я никогда не слышала, мне бы очень хотелось… Ты можешь что-нибудь спеть?
Она опять задумалась, устремив свой взгляд на случайную точку, расположенную между подоконником и стеной. Время клубилось, воздух тяжелел и оседал на пол. Я посмотрела на часы и обнаружила, что секундная стрелка с огромным трудом преодолевает свою дорогу, всякий раз цепляясь за встречную цифру: вот-вот и она, обессилевшая, иссякшая, остановится навсегда. Но Лера поднялась, и я поняла, что она будет петь.

* * *
Лера запела вокализ, который я уже слышала однажды, но на этот раз он поразил меня. Вернее, поразил не сам вокализ, а уникальное сочетание Леры, ее голоса и образа, приоткрытой оконной занавески, ветки дерева, касавшейся темного стекла с уличной стороны. Но окно, дерево лишь на секунды захватили мое воображение, потом же я не могла оторваться от Леры и не замечала, как свободно льются слезы по моим щекам.
 О, Боль! Страшная Боль, на которую способен человек, как ты сильна!
 Я вдруг ощутила такую нежность и любовь к Лере, мне так захотелось обнять ее, утешить, защитить.
Что так мучает тебя? Почему не можешь ты с таким даром просто жить, отдавать его людям? Откуда такая тоска? Можно ли забыть то, что покалечило тебя? И чем помочь?
На тот момент не было мне ближе человека, чем она. В голосе ее слышалась то жалоба, то мольба, то отчаяние, то желание освободиться. Мука ее передавалась мне, выворачивала меня всю изнутри. Пение это походило больше на стон, но стон вокальный с удивительным тембром, выражавшем тысячу оттенков. Страдание переполнялось. Его нельзя было познать. Так много оно вмещало в себя сложных переплетений, что не поддавалось вербальным определениям. Возможно, она и сама не осознавала до конца, что именно терзает ее. Голос лился то мягко, то страстно, но не было в нем веры и даже малейшего просветления. Обреченность переполняла его. Словно в преддверии несчастья рассекал он воздух, стены, бесконечность.
Никогда раньше голос не производил на меня такого сильного впечатления. Чудо ее таланта раскрылось для меня в полной мере, и я почувствовала себя сопричастной. Страдая, освобождалась я от тяжелого, что было и во мне. Необъяснимое раскаяние явилось мне за всё, за многое… Хотелось молиться.
То, что было в Лере, я даже не могла обозначить как талант. Во всем этом была высшая сила, обнаженная душа. Она сама оказывалась воплощением произведения искусства.
Но когда Лера закончила петь, я ничего не могла произнести. Я была так ошеломлена, поглощена своим впечатлением, что мне хотелось быть одной, подумать, понять, что со мной произошло, что новое открылось мне. 
- Он что так и не придет к нам? – тихо спросила Лера, посмотрев на меня с такой надеждой, что внутри у меня все дрогнуло.
- Я не знаю.
Лера заплакала:
- Я знала, что так закончится, я предчувствовала, – говорила она, а слёзы продолжали литься по ее лицу. – Мне было слишком хорошо, и это не могло длиться долго. Андрей заслуживает другого. Он прекрасный человек. О,  Боже мой, как я люблю его. Я не могу без него и минуты. Я погибаю. Он никогда не простит меня. Он разлюбил меня.
- Лера, не плачь, не плачь. Хочешь, я позову его?
- Нет, он не хочет. Я не могу его больше беспокоить. Она встала, пошатнулась, остановилась и снова пошла к двери.

* * *
 Я разыскала Андрея в ванной. Он сидел на полу, опустив голову.
- Андрей, Лера ушла.
- Ушла? – переспросил он, посмотрев на меня, и я увидела, как он страдает.
- Да, ушла. Можешь больше не прятаться.
- Ты полагаешь, я прятался?
- Полагаю, да.
- Если бы она задержалась еще на минуту, я бы бросился к ее ногам и молил о прощении.
- Андрей, сколько можно?
- Не знаю.

* * *
Приехав домой, я почти сразу легла спать. Сознание мое окунулось в сумрак неизвестной мне улицы: и вот я уже крадусь вдоль забора, ищу какой-то переулок, нахожу его. Стараюсь быть незамеченной, но Лера неминуемо приближается ко мне темным пятном. Берет меня за запястье и шепчет: «Спаси меня, спаси меня», - а затем мягко, заискивающе: «В день страшный вся милость тобою сотворенная соберется в чашу твою». Слова ее я слушаю, но смысл их ускользает от меня, и только чувствую, как дикий животный всепожирающий страх окутывает мой мозг и тело. Лера еще ближе к лицу моему наклоняется, и я вижу, что глаз у нее нет, лишь две дыры, бездна. Я силы все свои собираю и кричу, страшно... От крика своего леденящего и просыпаюсь. Вскакиваю, везде свет включаю, даже в ванной, сердце колотится. Я продолжаю ощущать ее присутствие в квартире. Время - четвертый час утра. Решаю идти к Станиславу, но уже через час успокаиваюсь и вновь засыпаю в зале на диване.

* * *

Моя однокурсница Марина жила около цирка. Она успешно сдавала зачеты и обладала полным набором лекций по курсу «старославянский язык», что и побудило меня в этот солнечный морозный день выйти из дома и отправиться к ней.
Я села в пятьдесят восьмой автобус (без пересадки). Улица от вокзала до магазина «Россия» показалась мне удивительной по своей силе ассоциаций. Каждая вывеска пробуждала творческое сознание, не справлявшееся с толпой мыслей, ощущений и эмоций.
Магазин «Центрторг». Здесь закупает еду и вино юная дева и музыкант после ночи любви. Она не поехала на лекции, она не выспалась, но приятное возбуждение не покидает ее, и тело жаждет продолжения. Он ей кажется самым лучшим. Удивительное приключение, желание воссоединения – и она уже здесь, в магазине готова вновь целовать его, готова сбросить с себя неуместное платье.
Они смертельно проголодались. К счастью у него остались деньги. Он познакомился с ней вчера и всю ночь обладал ею, а сегодня он владеет всем миром, потому что она все еще с ним. Она нравится ему, и он даже предположить не может, какую боль принесут отношения с ней, но сейчас им хорошо.
С другой стороны улицы – художественная галерея «Нефта». У входа каменные слоны метровой высоты. Египет. Жажда познания. Пески. Палящее солнце. Покоряются дороги времен, и ты порхаешь в любом направлении. Ты подчиняешь себе вечность.
Поблизости свадебный салон «Грация». Роскошная витрина с манекенами в изящных дорогих платьях. Чувство праздника, света. Прекрасная невеста. Счастье. Я в белом платье. Восхищение. Радость.
Здесь же рядом – «Организация похорон». Тяжелая, бессонная ночь. Время разжимается, люди творят невозможное – в один день столько… и как награда за муки – гроб опускают в землю, можно отдаться горю. Там. Тишина. И вот уже первый червь проедает крышку гроба и падает на лицо умершего.
Меня отвлек телефон. Он неожиданно завибрировал в моей сумке, который раз превращая ее в бесконечность. Найти его в таком пространстве было делом, требующим особой ловкости и сноровки, а тем более успеть найти его до того, как прекратятся звонки. 
Сегодня в нашей игре я оказалась победителем:
- Алло.
- Катя, это ты? – услышала я страдающий голос.
- Да, Людмила Николаевна, что случилось?
- Ой, случилось, – сказала она и заплакала.
- Что-то с Андреем? Что с ним?
- Он в больнице. С ума сошел.
- Как? В каком смысле?
- Лера его умерла. Убила себя. Вот он и помешался. Горе, горе какое!
Внутри у меня все похолодело, но мозг защищался, слишком трудна и велика была информация.
- Что вы? Как это возможно?
- Ой, сама не понимаю, что творится!
- А когда Лера…?
- В тот же день, как у нас была последний раз. Помнишь?
- А похороны? 
- Так уже схоронили, дней-то сколько прошло. Когда Лера еще была в морге, он ездил опознать. Оттуда его и забрали в больницу, но скоро выпустили, а он через несколько дней пошел ночью на кладбище и стал откапывать ее. Сторож милицию вызвал, а те уж опять скорую. Так и увезли его. Я с доктором говорила про записи. Он сказал, что дневник  - это хорошо, что Андрею хорошо писать сейчас. Надо бы ему дневник отвезти, а я совсем слегла. Может, ты проведаешь его? Скажешь, что нельзя так убиваться. Разве можно доводить себя до такого? Сыночек мой, бедненький.
- Я сейчас к вам приеду за дневником.
- Ты не успеешь, они до 18. 00 пускают, а туда ехать еще час.
- Я сегодня заберу дневник, а завтра поеду.

* * *
Дверь квартиры не была закрыта на замок. Я толкнула ее и зашла.
- Кто там? –  спросила Людмила Николаевна.
- Это я, Катя.
- Проходи сюда, в мою комнату. Вот дневник и вещи кое-какие.
Я взяла пакет с тумбочки, на которой еще стоял пузырек с корвалолом, стакан с водой и лекарства. Корвалол пах включенной настольной лампой и  открытой форточкой среди ночи в конце октября. Людмила Николаевна лежала в постели.
- Может быть, мне сходить в магазин, купить вам продукты?
- Не нужно, ко мне сестра приходит. Поезжай домой, уже поздно.
- До свидания.
- Да, да.

* * *

«Я не помню, во сколько это произошло. Вчера мама зашла в комнату и испуганно протянула мне телефон: «Тебя. Милиция».
- Алло. Андрей Александрович?
- Да.
- Извините за беспокойство, с вами разговаривает оперуполномоченный Кружкин. Тут у нас такое дело, третий день в морге труп неопознанный. Девушка девятнадцатого декабря бросилась под поезд у Боровского моста. У нас есть предположение, что это Валерия Рафалович. Мать ее сейчас в городе отсутствует. Может быть, вы бы могли ее опознать. Слышите меня?
- Да, но это невозможно. Это не она.
- Почему вы так уверены?
- Она только вот была у меня.
- Когда? Вы не могли бы сказать?
- Вчера, позавчера. Нет, позавчера.
- Вы не припомните, в какой точно день?
- Кажется, в пятницу. Да, в пятницу.
- Все верно, пятница была девятнадцатого декабря.
- И что? – закричал я, борясь с яростью. – Как это связано? Я сказал вам, что это не она.
- Я вас понял, поищем кого-нибудь еще. До свидания, – и он повесил трубку.
В голове моей загудело, комната закачалась, тело не слушалось. Я стал искать свой телефон. Мама приоткрыла дверь, заглянула в комнату.
- Где мой телефон? – заорал я.
- На столе, Андрюшенька, на столе, – и она исчезла.
Я пытался найти Леру в контактах, но ее не было. Это невозможно, я не удалял. Где она? Где ты? Вот ее номер, я выдохнул. Все хорошо. Сейчас она ответит. «Абонент не доступен». Опять у нее разряжен телефон. Когда это кончится? Я столько раз говорил ей заряжать вовремя. Надо ей новый купить. Сейчас куплю.
- Андрей, ты куда так поздно?
- Мне надо телефон купить.
- Ты не обулся.
Действительно, не обулся. Меня это даже рассмешило, но тут же я заплакал: почему я не купил ей раньше телефон?

* * *
- Эй, друг, поосторожней, смотри, куда прешь, - сказал мне какой-то мужик на улице.
- Я иду телефон покупать.
- Плевал я, куда ты идешь. Под ноги смотри.
- Спасибо вам.
Какие-то дворы, не могу понять, где я. Как отсюда выйти? Нет, сейчас к ней поеду.
- Какая это маршрутка? Тридцать вторая?
- Вы что, когда садитесь, не смотрите? Это сто двадцать первая.
- До часовни доедет?
- Конечно, нет. У Луча пересядешь.
- Спасибо.

* * *

- Уже Луч?
- Нет, я скажу, когда Луч.

* * *
- Твою мать. Все, приехали. Все на выход, автобус сломался.
- Где мы?
- Ты что? Неместный? Мы у вокзала.
Я вышел из автобуса, свернул налево и пошел вперед. Зрение стало подводить меня, я шел очень медленно, на ощупь, в темноте, иногда касаясь забора, чтобы сохранить направление. Спустя какое-то время вдали появился тусклый свет. Я протянул к нему руки, боясь потерять его, но уже через мгновение меня ударила зловонная волна: правая нога моя поскользнулась, руки взметнулись, потерявшись из вида, а другая нога попыталась оттолкнуться от воздуха, но, не обретя опоры, взлетела вверх в след за телом, опережая его. Первой на лед опустилась голова своей задней частью, встретившись с раскалывающей болью. Позже присоединилось все тело. Я лежал, широко разглядывая темноту, пытаясь вспомнить, куда я шел, и, пока длилось мое забытье, я чувствовал себя в безопасности. Необъяснимо, я не помнил ничего, что было до падения, кроме безумного чувства тревоги, граничащего с ужасом. Прошло довольно много времени, прежде чем у меня возникло желание снова встать. Поднявшись, я опять увидел свет уже совсем рядом и вдохнул смрадный воздух.
Дверь морга, неаккуратно обитая железом, прилегала неплотно. Я потянул на себя входную ручку, обжигающую холодом, и увидел лестницу в подвал. Удушливый запах разъедал глаза. Чтобы вынести его, необходимо было отделиться, не признавать его существование.
Я не верил, что Лера здесь. Я шел, чтобы доказать другим: вы ошиблись в своем диком предположении, вы безумцы, как смеете даже произносить подобное?
Тут же я споткнулся о железную балку и чуть не напоролся на кусок арматуры, торчащей из стены. На нем висела старая оконная рама. Одна стена была сложена из красного кирпича, а другая чудесным образом сохранила штукатурку, которая, осыпавшись местами, образовала рыхлую поверхность. Стены были покрыты грязными волокнами паутинной сети. Сверху с  деревянного потолка свисала крепкая нить, – творенье муховора – на конце которой, обернувшись в несколько колец этой же нити, находился здоровый мертвый паук.
Проход в «преисподнюю» был узок, но, несмотря на это, вмещал в себя ящик для хранения сварочных баллонов, большой кусок старого зеркала, остатки дверного косяка и использованные подоконники.
Внизу я услышал голоса и пошел на них. В слабо освещенном помещении покойники были везде: они валялись на грубо сколоченных полках и на полу. Когда-то мужчины и женщины, старики и дети – теперь бездушные тела, разлагающиеся от воздуха и сырости. Посередине на большом столе лежал обнаженный труп мальчика с разрезанным животом, а двое мужчин забрасывали в него внутренности, находившиеся тут же на столе.
- Э, ты че заперся сюда, парень? Погреться что ли? Но мертвецы наши не очень-то дружелюбны, да и с теплом у них неважно.
- Я, мне позвонили из милиции, просили подтвердить, что здесь нет…
- Кого?
- Девушка три дня назад под поезд…
- А, есть тут такая. Откуда взяли они эту манеру под поезд? Машинистов всегда рвет потом. Вот ведь люди, не думают о других. А твоя красивая была. Аккуратно так легла, ее пополам и полоснуло. Даже крови мало. Они, когда под поезд, их обычно в клочья, а тут нет. Машинист говорит, сразу понял. Она будто колебалась. Решись на такое.
- Нет, это не моя.
- Проходи, проходи. Поищи там, - он указал на второе подвальное помещение, - свет только включи справа.
Я зажег свет и пошел.
* * *

  У входа лежал труп мужчины, а его кишки были вывалены наружу. Запредельный запах, отравляя, проникал во все мои клетки, но картина, представшая передо мной, не поддавалась осмыслению. Они лежали друг на друге, у многих виднелась только рука или другая часть тела. И вдруг краем глаза я увидел, как мертвец сбоку от меня пошевелился. Я резко повернулся к нему, на что он, не меняя положения, подмигнул мне. Африканка, лежавшая рядом с ним в немыслимой позе, открыла глаза, со злостью посмотрела на меня и отвернулась к стене. Я услышал, как они стали перешептываться. Кто-то смотрел на меня с любопытством, кто-то с издевкой, что мол страшно? Другим я был безразличен. У меня начала кружиться голова. Я подумал, что если сейчас упаду на них, то уже не смогу подняться. Поразила меня и другая мысль: они были спокойны, никуда не торопились. Они словно познали абсурдность существования и обрели мудрость и покой. Им было хорошо. Я знал это, я видел. В сознании моем произошло смешение двух миров и смена их мест. Все перевернулось. Мир мертвых стал настоящим, реальным, а мир живых превратился в мир ходячих мертвецов. К людям наверху я вдруг испытал сильнейшую жалость: они живут и не ведают, насколько близок к нам иной, потусторонний мир. Вернее, нет двух миров. Он един.
Лежали они плотно друг к другу. Чтобы осмотреть всех, мне приходилось перешагивать через них. Я чувствовал, как задеваю тела своими ногами:
- Эй, эй, поосторожней.
- Извините, извините, - мне было так неловко.

* * *
  Я уже собирался уходить, как вдруг кто-то позвал меня по имени:
 - Андрей, Андрей! – это была Лера.
 - Лера! Лера! Ты здесь! Как это возможно?
Я бросился к ней. Взял ее голову в свои руки. Она была холодна:
- Лера! Любимая моя! Что с тобой?
Я стал рыдать, прижимать ее к себе, целовать. Вторая часть ее тела лежала рядом. Я попытался соединить их. Вбежали санитары, начали орать, оттаскивать меня. Я с ними дрался:
- Я не уйду без нее. Только с ней.
Они пытались вытащить меня наверх. Пришел третий человек, стал помогать им. Выбросив меня на улицу, они закрыли дверь на засов изнутри. Я ползал под дверью, стучал в нее, выл:
- Лера, я здесь, слышишь? Я с тобой. Я не оставлю тебя.
Я умолял их открыть, пока не приехала милиция».

* * *

Вернувшись домой, я позвонила Станиславу:
- Леры больше нет. В тот день, когда я видела ее последний раз, она бросилась под поезд.
- Я сейчас зайду к тебе.
Станислав пришел сразу, принёс водку, пытался меня успокоить:
- Люди умирают. Лера умерла, жизнь ее закончилась. Не бывает другого исхода.
- Станислав, что ты говоришь? Ей нужна была помощь, она погибала, а я даже не попыталась… Я могла… Я чувствую себя соучастницей в этом непоправимом страшном деле.
- Чувство вины неизбежно, но может быть это ее путь, надо принять его.
- Зачем тогда я оказалась рядом в ее последние минуты? Было ли это случайностью или Андрей позвал меня, потому что чувствовал, что не справляется сам? Могла ли я холодно оценить ситуацию, понять происходящее и что-то изменить?
- Нет, ты не могла. Не случись это в тот день, произошло бы в другой.
- Как мне теперь быть?
- Теперь ты можешь только поддержать Андрея.
- Да, но я сама чувствую себя совершенно обессилевшей и подавленной.
- Хочешь, я у тебя останусь?
 - Спасибо, Станислав, не нужно.
После его ухода, я долго не могла заснуть: все переживала за Андрея. Что с ним? Как он там в больнице среди чужих людей?

* * *

«Я не верю, не верю. Тебя в землю… Не верю, что тело твое нежное, пальцы твои тонкие  и зарыли. Я так люблю твое тело, я помню каждую выемку на нем. Какое счастье целовать тебя. А теперь его поедают черви. Мою любовь! Как возможно, чтобы ты была под землей? Ты. Лера.
Я так хочу, чтобы ты была жива. Желание мое огромное разрывает меня. Отчего тогда оно не исполнимо? Отчего ты не возвращаешься ко мне в телесном обличии? Если человек так жаждет, невозможно, чтобы это не свершилось. Невозможно! Молю тебя, верни ее! Я все осознал. Зачем ты так страшно наказываешь меня? Выдержать такое не под силу. Зачем ты не убьешь меня сразу? Поверни время вспять, умоляю. Ведь это так просто вернуть одного человека! Сделать все, как было. Еще совсем недавно она была здесь, а если она так недавно была, значит и завтра может вернуться. Ведь все так просто. Я буду твоим рабом. Что ты хочешь от меня? Лера нужна мне. Я не могу это больше выносить! Где ты? Что с тобой сделали? Это немыслимо. Что с тобой сейчас? Я верну тебя сам. Я должен прижать тебя к себе. Я сумею тебя отогреть. Я погубил тебя, я тебя и спасу. Еще не поздно. Я знаю, ты ждешь меня. Как я мог? Ты, умирая, думала, что я не люблю тебя, но это не правда. Я люблю тебя. Люблю больше, чем когда либо. Ты была одинока, ты не верила… Мысль, что ты была так одинока, убивает меня. Как мне донести свою любовь? Существование без тебя невозможно, бессмысленно.
Если бы я знал, что смогу тебя навек потерять! Я не понимал, что творю. Слышишь? Я люблю тебя! Какую боль я причинил тебе! Я расплачиваюсь за нее. Прости меня. Верни ее. Я верну сам. Мы будем вместе. Я должен прижать ее к себе, иначе я не выживу».

* * *
Медсестра сказала, что надо подождать в коридоре, пока не сделают уколы. Я подошла к окну. На улице крупные снежинки падали с неба, словно кто-то наверху распорол огромную перину.
- Девушка, девушка, а вы что заканчивали? МГУ или ВГУ? – крикнул, поглаживая себя по лысине, сидящий в кожаном кресле больной. Два собеседника его в предвкушении переглянулись.
Я решила не отвечать.
- Эх, смотри, с нами уже и девушки не разговаривают. Чем это я тебе не приглянулся? У меня он знаешь какой? Мать родную забудешь. Иди ко мне поближе, покажу.
Они засмеялись.
- Смотри, смотри, а вот и сам Козловский, бывший интеллигент, - указал он на мужчину, шедшего по коридору. – Ну что, Козловский, спой ей серенаду. И сам тут же запел плоским голосом: «Куда? Куда? Куда вы удалились?». 
- О, по делам поехал, - сказал он о проезжавшем мимо человеке в инвалидной коляске. – А вот и Любонька – целую в губоньки. Ишь, какой зад! Пятерых мужей схоронила и ко мне подбирается.
В это время из палаты Андрея вышла медсестра:
- Вы можете пройти.
Я зашла и ужаснулась: на кровати с открытыми глазами лежал очень худой мужчина, отдаленно напоминавший моего друга Андрея. Мало что походило в нем на живого человека.
- Здравствуйте, - заговорил со мной его сосед по кровати. – Как хорошо, что вы приехали. Очень уж он переживает. Ночью два раза садился во сне на кровать и громко так говорил: «Нельзя было отпускать. Нельзя было отпускать». Прямо боюсь за него. А вы его мама?
- Что вы? Он старше меня на пять лет.
- Ах, да. Ах, да.  Уж больно похожи. Вы не думайте, мы тут не скучаем. Случаются, конечно, и неприятности. Например, сегодня в обед пошел в столовую, взял себе борщ, решил сходить за хлебом, возвращаюсь, а на краю моей тарелки сидят гномы размером с палец в разных костюмчиках, нарядные такие. И жрут своими ложками мой борщ, да еще и посмеиваются. Я как взбесился, как ударил кулаком по столу, они вмиг разбежались.
- Это правда, я сам их видел. В больнице много гномов, - отозвался Андрей.
- Андрей, здравствуй, это я, Катя. Ты узнаешь меня?
- Узнаю, конечно. Ты не изменилась за эти дни.
- А ты изменился, - зачем-то сказала я.
Он усмехнулся и отвернулся к окну. Я приблизилась к нему, села рядом и взяла его за руки:
- Андрей, я с тобой. Я все знаю…
Он лег лицом на мои колени и заплакал. Как ни странно, я испытала облегчение:
- Андрей, милый мой, все пройдет. Ей теперь хорошо. Она не страдает.
- О, мы не знаем, что с ней. Ей могло быть хорошо рядом со мной. Мы могли быть счастливы. Что я сделал? Что я сделал? Я не справляюсь с этой болью. Я теперь один. Навсегда.
- Андрей, я люблю тебя, ты мой друг! Ты мне нужен. Ты можешь посвятить свою жизнь ее памяти. Может быть, она своей смертью пробуждает тебя. Ты можешь любить, помня о ней, других людей. Ты сейчас другой человек, тебе открывается глубина твоего чувства.
- Она умерла, чтобы пробудить меня? Да, она умерла, потому что я убил ее. А-а-а-а… - закричал Андрей, сползая на пол.
Прибежала медсестра:
- Что случилось?
- Пожалуйста, не волнуйтесь. Он сейчас успокоится.
Андрей лег на кровать. Медсестра в нерешительности вышла.
- Хорошо, Андрей, ты виноват, и я виновата, но мы люди, мы ошибаемся.
- Ты-то здесь причем? Я постоянно думаю, как она страдала перед смертью, как тянулась ко мне, а я оттолкнул ее, именно когда был ей больше всего нужен. Где сострадание? Где была моя любовь? Я не человек. Моя гордыня… Я думал, что я всё решаю. Знаю, как надо. Ее лицо, огромные глаза, полные слез, постоянно передо мной. Что теперь делать? А-а-а-а…
- Андрей, прости меня.
- За что?
- Я была безучастна, я могла вмешаться. Это страшно. Меня, меня посылала судьба. Я ужасный человек. Прости меня, прости.
- Что ты? Не плачь! Вот и тебя я терзаю.
- Нам надо дальше жить.
- Жить? Без нее? Как? Только теперь я понимаю, как не важны были наши ссоры, как бессмысленны и мелки причины. Мне было дано так много, а я не смог взять даже малость. Талантливый человек – это стихия. Он не всегда может управлять собой. Ему нужна помощь, поддержка и понимание. Если бы я дал это Лере, все было бы по-другому. Я не проявлял свою любовь, даже когда сам этого хотел. Оттого она и не верила мне, оттого и страдала, отсюда и ее срывы, ее чувство незащищенности. Я пугался ее открытости, ее чрезмерности, но она была искренна. Мало кто способен так любить, а я не оценил, не сохранил, не предался упоению. Я просто трус. Я ее, Леру, свою собственную любовь испугался. Страдания, сопутствующие любви, лишь незначительная плата за блаженство, за восторг. Мы никогда не были равны. Она всегда была выше меня. Душа ее необъятна. Страх мой сродни предательству. А под конец я лишил ее всего. Теперь во мне образовалась дыра – заполнить ее нечем. Лера умерла, а я живу, но зачем?
- Андрей, обещай, обещай, что ты успокоишься. Я понимаю тебя, но нам надо дальше жить. Мама твоя с ума сходит. Ты ее сын.
- Я попробую, но мне кажется, это невозможно.

* * *
Через несколько дней Андрея выписали из больницы. Я позвонила ему:
- Алло.
- Привет, как ты?
- Пытаюсь выжить.
- Хочешь, я подъеду?
- Я собирался на кладбище.
- Так поздно?
- Да.
- Я могу с тобой сходить.
- Нет, не нужно.
- Андрей, пожалуйста, я хочу.

* * *
Кладбище было расположено в сосновом лесу. Уже совсем стемнело, когда мы вошли в него и начали пробираться в полном мраке по узким проходам. Я достала телефон, чтобы светить под ноги.
- Мы сейчас ее найдем, - сказал Андрей, взяв меня за руку. – Она где-то здесь, недалеко.
Отовсюду доносились звуки: то хруст падающей ветки, то крик птицы, то скрип могильной калитки.
- Сейчас, сейчас найдем. Лера! – закричал Андрей. – Лера! Это я, Андрей. Лера! Лера! – звал он все громче.
Слушая крики Андрея, чудилось мне, что еще мгновение и земля разверзнется под нами и мы полетим в ад безумия. Я была одна из живого мира среди мертвых. Андрей был не со мной. Он был с ними, но продолжал и меня утягивать вслед за собой. Я настороженно прислушивалась к звукам, все ждала, что Лера вот-вот отзовется. На каждой могиле мне мерещились головы мертвых собак.
Найдя могилу Леры, Андрей долго лежал на ней, а я стояла молча в стороне. Когда мы стали возвращаться, он повернулся ко мне и спросил:
- Ты видишь их?
- Кого?
- Животных! Здоровых! Они больше человека.
- Где?
- Везде. Вон там, смотри, с хвостом крокодила и носом как у свиньи, а этот с волчьей мордой, но с женским телом и коровьим хвостом. Глаза светятся, как у кошки.
- Я видела только собак.
- Собак? Мертвых? Я тоже видел. Наверное, это их еда.
- Кто они?
- Не знаю. Может быть «невразумительная, иррациональная… бредовая последовательность. Архетипы. Коллективное бессознательное». Но я думаю, что они здесь всегда. Просто сегодня мы их видим.



11 часть.

* * *
- Он постоянно заставляет меня ждать, а еще говорит, что я не могу себя организовать. Что он там с ними делает, с этими фотографиями? Не понимаю. Достало все. Вчера пришел к нам домой, с мамой моей разговаривал, а я в другой комнате одевалась. Слышу, говорит ей: «Что вы, Марья Захаровна? Все женщины мастурбируют». Мама моя аж подпрыгнула: «Что и я?». А он ей: «Конечно, Марья Захаровна! И вы!». У нее челюсть так и отвисла, а я подумала: хорошо еще, он не стал ей доказывать, что говно его красивее по форме, чем у нее, и по цвету многообразнее. С ним ведь и такое бывает.  Главное, ничего ему не докажешь. Мы из-за этого говна чуть не подрались однажды. Мама моя его больше видеть не хочет. Ему словно доставляет удовольствие над людьми издеваться, провоцировать их. О, звонит. Пришел, наконец-то. Пойду к нему. Спасибо тебе за чай.
- Пожалуйста, Лола.
- Извини, что задержала. Ты куда-то собиралась?
- Да, я в библиотеку. Успеваю еще.
- Хорошо съездить. Пока.
- Спасибо, до свидания.


* * *
За большими окнами сильный ветер качал деревья. Лучи послеобеденного солнца перескакивали с одного стола на другой, с пола на стулья, со стены на книги. Тишину библиотечного зала нарушал невесомый божественный шум деревьев за окном и редкие далекие звуки города. Ветер то исчезал, притаившись среди домов, то набрасывался вновь. Игра лучей продолжалась, пока солнце неожиданно не скрылось. Ударил гром и закапал крупный дождь, неся в открытые окна освежающую прохладу. В библиотеке потемнело, защелкали выключатели настольных ламп. Я дописывала дипломную работу.
* * *
Когда я вышла на улицу, дождь уже закончился и у входа со мной столкнулся Андрей.
- Андрей, привет, ты как здесь оказался?
- Я приходил в библиотеку.
- Зачем?
- За книгами для моей будущей учебы.
- Какой учебы?
- Я уезжаю учиться на режиссерский факультет во ВГИК.
- Как? Почему на режиссерский?
- Хочу снимать кино.
- Андрей, я, конечно, очень рада, но почему ты молчал? Мы же теперь не будем видеться.
- Я буду приезжать.
- Невероятно. Ты сейчас на остановку?
- Да.
- Пойдем, я тебя провожу.
- Хорошо.
- Все-таки в другой город. Там надо работать. Сложно.
- Мне так лучше. Я не могу больше здесь. Хожу по улицам и ищу ее везде. Все обострено, ярко, словно я расстался с ней минуту назад. Ищу ее в каждом: иногда чья-то улыбка, жест или случайное слово напомнит, и сердце болезненно сжимается. Любовь моя, нежность к Лере, нерастраченная, давно живет по своим законам, настойчиво врывается в мое сознание в любое время, сметая все на своем пути, и требует, требует и тоскует от невозможности исполнить единственное желание – выплеснуться, осуществить свою судьбу, отдать себя той, кому предназначена. Она постоянно терзает меня плодом своего воображения – я и Лера вместе, я забочусь о ней, люблю ее. Я устал, мне надо высказать это.
- Тогда, конечно, лучше уехать. Это правильно, но я буду скучать. У меня через шесть дней защита, после которой  я сразу ухожу в байдарочный поход на две недели. Ты еще будешь в городе?
- Еще буду.
- Я как вернусь, в тот же день к тебе.
- Хорошо, буду ждать.

* * *
Я с легкостью встала в шесть тридцать утра, попила чай, взяла сумку, собранную накануне, и поехала на автовокзал.
- Билет до Старой Чиглы, пожалуйста.
- Сто семьдесят рублей. Автобус номер пятьдесят девять. Отправление в семь часов двадцать минут. У водителя спросите, где вам выходить.
- Как долго ехать? – спросила я.
- Примерно час сорок.
- Спасибо.
Автобус был старый, в нем было жарко, но мне все нравилось. Сегодня я увижу его. Вся наша походная команда пойдет дальше, а он останется ждать меня в Старой Чигле на реке. Я мазала руки и ноги кремом от загара. В окне  мелькали дома, дома и люди, продающие овощи и фрукты вдоль дороги, а мы все ехали и ехали.


* * *
- Кто Чиглу спрашивал? – крикнул водитель, остановившись около небольшого здания.
- Я, я спрашивала.
- Ваша остановка.
- Спасибо.
Автобус уехал. Я решила узнать у кого-нибудь дорогу к реке:
- Простите, вы не подскажете, как пройти к Битюгу?
Водитель грузовика осмотрел меня всю, закурил сигарету и произнес:
- Да ты че? Битюга здесь в помине не было. 
- Как не было? Это Старая Чигла?
- Нет, это Новая Чигла.
- Как же? А где Старая?
- А мне почем знать?
- Вы что? Не местный?
- Почему это еще? Я самый что ни на есть местный, – сказал он с гордостью.
Я зашла в автовокзал и стала спрашивать в кассе.
- Нет, девушка, у нас нет реки. Только озеро.
- Быть может, вы знаете, где находится Старая Чигла?
- Где-то есть, но очень далеко.
Я стала подходить к каждому, но все удивленно пожимали плечами и отвечали мне, что не знают и даже не слышали. Другие улыбались, а кто-то говорил: «Никак не добраться». Все, кто встречался мне, оказывались либо не местными, либо не выезжавшими из этой деревни никогда. Меня все это начало раздражать. Люди эти рождались здесь, жили, умирали. Для них не существовало другого мира.
По улице не спеша шла большая женщина, придерживая свое тело руками.
- Могу я вам задать вопрос? – с трудом сдерживая себя, спросила я.
- Конечно, - ответила она спокойно.
- Вы тоже не знаете, где находится Старая Чигла и известная во всем мире река Битюг?
- А зачем мне это знать?
- Но ведь это где-то недалеко от Новой Чиглы. Как вы здесь живете? Вы ничего не знаете! Я сама из деревни, - зачем-то соврала я. – И знаю все об окрестных деревнях и поселках.
- Оно и видно, что ты из деревни.
- Да вы с ума сошли? Что вам видно?
Мне было стыдно и обидно. Я подумала, что сейчас разревусь. Надежды выбраться из этого места не было. Я развернулась и пошла вперед, но большая женщина окликнула меня:
- Девушка, идите дальше по улице и метров через сто по правой стороне увидите зеленые ворота с лошадками. Там живут люди. Они дочь старшую в Старую Чиглу выдали. Глядишь, подскажут.
- Спасибо, спасибо вам.

* * *
Во дворе прохаживались куры, на земле валялись дохлые кролики, одного из которых, отмахиваясь от мух, грызла собака меньше своей добычи, лошадь объедала малиновый куст, а толстый кот с ободранным ухом спасался от жары под телегой, стоящей посередине двора.
Я постучала в дверь, мне открыла приятная женщина, одетая в синий халат в желтый цветочек, с грязными босыми ногами и белой косынкой на голове.
- Здравствуйте, мне сказали, что вы можете знать дорогу на Старую Чиглу. Я ищу Битюг. Меня там будут ждать друзья сегодня в обед. У нас байдарочный поход.
- А сама-то ты откуда?
- Из Воронежа.
- Проходи. Скоро придет мой муж, он тебя проводит, а пока иди поешь. У меня как раз обед готов.
- Что вы! Спасибо, не нужно.
- Иди, иди без разговоров. Ты с дороги, а я щи только сварила, да картошечка на сале с огурчиком.
Сев за стол, я почувствовала, что сильно проголодалась. Пока мы ждали хозяина дома, я успела поесть, зарядить телефон и узнать от его жены, как они переехали в эту деревню, как она была учительницей в школе, а потом ушла из-за детей и завела коз и как много теперь работы на земле.
Вскоре пришел ее муж. Узнав в чем дело, он достал бумагу и карандаш, чтобы сотворить для меня схему спасения, но посидев над листом с напряженным лицом, он плюнул и сказал: «Ну, Ольга Митрофановна, заводим тарантас».
Тарантасом оказался Шевролет шестьдесят седьмого года. Хозяину пришлось его долго уговаривать, прежде чем он дал себя завести, но когда мы выехали на улицу, я испытала к тарантасу такую сильную любовь и благодарность, что мне снова захотелось плакать от восторга и восхищения. Блохи прыгали по моим голым ногам, а хозяин все рассказывал и рассказывал «какой здесь был славный колхоз «Победа», а церковь Успенская, смотри, впереди полностью деревянная. Построена еще до революции, а на той улице живет мой кум, я с ним уже пять лет не разговариваю. Выяснилось, что он сволочь порядочная. Ты как доберешься, обязательно позвони, чтобы у меня за тебя душа не болела».
 Машина, проехав небольшой участок леса, остановилась: в ней что-то щелкнуло, отвалилось.
- Ну что ты будешь с ней делать? Смотри сюда, видишь, дорога и лес заканчивается? Сейчас выходишь и идешь только по ней. Других дорог здесь нет. Она выведет тебя как раз к реке, к мосту. Пути всего полчаса.
- Спасибо, спасибо огромное. Я обязательно позвоню.
- Здесь тебя уже никто не обидит. Животных нет.
- Спасибо, до свидания.
- С Богом.

***
Я ликовала, я обрела дорогу – особый мир, в котором никогда не было зимы, ветра или дождя, а всегда стояла изнуряющая жара. Изредка в прозрачном синем небе, как большие птицы, пролетали самолеты. Вокруг дороги росли цветы выше меня ростом. Многотравье насыщало воздух душистым запахом. Луг кипел. Ласточки низко от земли гонялись друг за другом, взлетали вверх, собирали крылья, словно готовились к прыжку в воду, и падали вниз, успевая перед самой землей сделать сложный маневр, чтобы зацепиться лапками за крепкий ствол цветка и начать раскачиваться, как на качелях.
Мухи, мои преданные спутники, не покидали меня все время пути, назойливо врезались в мой лоб, щеки и нос. Я даже заподозрила их в том, что окажись я вдруг неживой здесь на этой извилистой дороге, они с радостью насладятся моим теплым телом. Больно укусил овод. Я так перенервничала, что снова захотела есть. Змеи уползали с дороги и прятались в огромных листах подорожника. Все они изучали меня с разных сторон как редкого гостя. Прилетел огромный шмель и сделал круг почета, вслед за ним появился большой жук и тоже исчез. Дорогу мне преградила паутина, которую я обошла по кустам. Кузнечики рассыпались из-под ног моих под кряканье лягушек из маленьких полувысохших болотцев.
Бабочки крупной дрожью наполняли стоячий воздух, а тревожная перепелка напрасно демонстрировала мне свое подбитое крыло, пытаясь увести от гнезда. Я была равнодушна к ее птенцам. Воображение мое было полностью поглощено предстоящей встречей. Каждую мысль, каждое слово делила я с ним, ведя постоянный диалог. Настолько он был неразрывен со мной в эти минуты, что ясно представлялось, как он видит меня постоянно, все мои действия, и я заранее продумывала, как буду в эмоциональных подробностях повествовать о своем пути и о том, чего стоило мне добраться. Все наполнялось сильнейшими эмоциями и глубочайшим смыслом, так как единым было с моей тягой к нему, с пьянящей эйфорической влюбленностью. Все мешалось: настоящее с ближайшим будущим, а будущее с предшествующим настоящему. И единственное желание – увидеть его, сопряженное с волнительным страхом.
 Вдруг неожиданно в сумке загудел телефон. Как? Неужели я попала в зону, где действует связь? Да! Это был он!
- Алло.
- Привет. Где ты?
- Я иду по дороге к реке. Иду уже час, но мне кажется, скоро буду.
- Я жду тебя у моста.
- Все правильно. Я должна выйти к мосту.
Связь прервалась, я выпала из зоны действия, и потому остановилась, чтобы положить телефон обратно, а когда подняла голову, увидела вдалеке козу, а рядом с ней … -  Рыжего человека. Внутри у меня все похолодело, на голове зашевелились волосы. Он улыбался мне во весь рот. Я медленно стала идти по дороге и по мере того, как приближалась к козе, я все больше убеждалась, что около нее никого нет. Я ошиблась. Недалеко от козы стоял метровый столб, который я и приняла за Рыжего человека. Испытав облегчение, я быстро пошла дальше, и уже через несколько метров после очередного поворота, впереди блеснула река. Я увидела на берегу байдарку и сидящего рядом моего молчаливого фотографа. Я побежала – он подхватил меня – душа моя отрешилась от мира и сует, уйдя в высшие пределы.

Я разделась, упала в воду, достала до дна руками, оттолкнулась и снова рассекла поверхность. В это время он тоже входил в прозрачную реку…

***
По ветхому старому мосту на скрипучей телеге ехал человек, который, увидев нас, закричал:
- Эй, молодежь! Вы не знаете, где тут в Старой Чигле кладбище? Боюсь, совсем заплутаю.
- Там, где церковь. Я был здесь ребенком, - ответил мой фотограф. -  Точно, где церковь. Ее видно отсюда.
           Над серыми крышами домов вдали возвышалась церковь. Золотой  купол её отражал солнце.